дело было в северной столице

      Игорь вздрогнул и чуть кулаки не вскинул, когда Дима шепнул ему на ухо: «Начинают!» — так взволнованно, что Грому его подсознание на мгновение выдало легенду, будто они на секретной миссии в тылу врага. Но, вот незадача, это просто на импровизированной сцене перед ними, а сидели они на обшарпанной лестнице старой парадной, гитаристы включили комбики. Солист в ожидании смотрел на барабанщика, чтобы тот отсчитал ритм; барабанные палочки застучали, артисты заиграли, встречаемые радостными возгласами молодых слушателей. Игорь вжал голову в плечи: ему казалось, будто он единственный человек в помещении, которому было больше двадцати пяти.       Квартирники Игорь раньше не посещал. Пусть они стали популярны как никогда прежде, ему почему-то не нравились. Сидеть в одиночку на какой-нибудь холодной лестнице, в окружении подростков-неформалов ему было некомфортно, хотя музыку он любил очень. Но с недавних пор в его жизнь ворвался молодой стажер, оказавшийся еще и фанатом малоизвестных групп, и начал капать на мозг, типа, пойдем-посмотрим-да-ты-ведь-даже-не-видел. Дима третью неделю уговаривал его туда пойти. Уговорил, и теперь, подрагивая от холода, царившего в темной парадной, жался к Игорю, любопытными глазами с восторгом наблюдая за игравшими на сцене. Он так даже на новые дела в отделе не смотрел, как на солиста группы, всего в пирсинге, в огромной растянутой футболке и со странной, кислотного цвета, прической. Игорь многозначительно хмыкнул, думая о том, что Дубин может и хотел бы во что-то такое покраситься.       Звук был очень грязным, но не фальшивым, Игорю тут же вспомнилась Гражданская Оборона. Правда, голос у солиста был намного выше, да и пел он нежнее, как будто все слова прошибали его самого насквозь. Искусство лучше слов: искусство искренней, а фальшивку достаточно легко отличить от подлинника. Никто не будет захлебываться слезами не по-настоящему, если ему не хочется, так что Гром на какой-то подкорке сознания больше доверял творческим людям вроде Дубина, чем кому-либо другому. На его рисунки посмотришь, и уже все ясно становится.       — И когда-нибудь ты вспомнишь эти майские цветы За мной снова всё сгорает, и я забываюсь Мне могло присниться лето, где могла быть ты Но приснилось, как опять я всё теряю!       — Как надрывается, ты послушай, — шепнул Гром, но ответа не услышал, а, посмотрев на Диму, побелел: он плакал, прикрыв глаза ладонью. — Дим, ты чего?       — А? — растеряно встрепенулся Дубин, поправляя очки, пытаясь вытереть влагу под ними, будто ничего и не было. Его щеки уже немного покраснели. — Ой.       — Да ладно, что уж плакать, — Игорь приобнял его одной рукой, прижимая к себе. — Красиво, понимаю.       — Мне нравится, что ты тоже вникаешь, — Дима вытер последние слезы.       Игорь хотел бы сейчас молча прижаться губами к его виску, успокаивая, но что-то внутри не позволяло, так что он лишь взял Дубина за руку, большим пальцем поглаживая его ладонь. Дима едва заметно улыбнулся, и Грому от этого мгновенно стало легче, как всегда бывает, когда радуешь кого-то, кто только что плакал. Дима, конечно, славился порой сентиментальностью, но такого Игорь от него не ожидал.       Музыка разносилась по парадной эхом, а, по ощущениям, лилась в самую душу. Игорю плакать не хотелось, но вот хорошенько покричать и стукнуть что-нибудь, чтобы до разбитых костяшек — это его тема. Эмоции похожие, а разрядка у всех разная, и когда все действо закончилось, кулак приземлился на ступеньку выше, чем сидел Дима. Тот вздрогнул.        — Игорь?       Гром ничего не ответил, только покачал головой, скрывая глаза.       — Пойдем.       — Конечно, — незамедлительно ответил Дима.       Апрель, холод, а они шли, прижавшись друг к другу словно воробушки, пытаясь согреться. Дима был в длинном пальто, а Гром в своей любимой куртке, которая, казалось, скоро уже к нему прирастет вместе с кепкой. Они немного отошли от постепенно растекающейся по переулкам толпы, и Дима уже собирался задать вопрос, который его беспокоил, но нежданно оказался прижат к стенке. Он как-то поздно понял, что Игорь его целует, поэтому не успел никак отреагировать, лишь удивленно вздохнул, а через пару секунд Гром уже шагал дальше, не обращая внимания на то, что Дубин замер на месте, у холодного кирпича чьего-то дома.       — Игорь? — раздалось растерянное эхо по двору.       Гром остановился, повернулся. Видок у него был какой-то странно-виноватый, как будто он побаивался Диму. Тот не двигался, внимательно изучая всего Игоря с ног до головы: руки были в карманах, взгляд внимательный и ясный, кончики ушей пылали, а ведь на лице ни толики смущения! У Грома была эта странная способность никак не показывать никакие свои чувства, но уши его выдавали всегда, против реакции тела не попрешь. Дима сжал губы в тонкую полоску и спросил:        — И что это было?       Игорь молчал, челюсть у него была напряжена.       — А ты не понял?       — Нет, я-то понял, — засуетился Дима, догоняя Игоря. — А ты?       — Ну, предположим, нет.       Дима ответом остался недоволен, а еще больше недоволен он был из-за того, как угрюмо Гром молчал после. Говорил Игорь обычно строго по делу, либо шутил, и выбить из него что-то связное, тем более о чувствах и эмоциях, или, не дай боже, причинах его поступков, было нереально, Дима к этому привык. Он всегда делал этот свой хриплый, тихий, как будто лист наждачки по нежной душе голос, который укрывал всех вокруг с головой и заставлял забыть обо всем, а в особенности о том, что творил Игорь.       Но Дима учился ему противостоять.        — Ты меня поцеловал.       Гром вздохнул так болезненно и измученно, как будто Дубин его по заднице ударил с размаху чем-то увесистым. Но ударил-то Дима его туда, куда тот не ждал: в хрупкую токсичную маскулинность, отчаянно пропитавшую некоторые частички зажатой громовской души.        — Да.        — И?        — И что?        — Ну. Может, что-то скажешь об этом?        — Нет.       Диалог зашел в тупик. Дима ухватился за локоть Грома, тот не отмахнулся и не оттолкнул, лишь согнул руку посильнее и замедлил шаг, чтобы Дубину не пришлось бежать. Он все еще был обижен, и знал, что Гром это знал, и на волне взаимного понимания они дошли до квартиры Игоря, не сговариваясь, кто кого провожает.       В лифте они целовались быстро и жадно, как будто увиделись впервые за долгое время. Инициатором был не выдержавший накала Дубин, но Гром явно не просто потакал его желанию, а был с ним полностью солидарен и доволен происходящим безумием. Когда лифт подъезжал на нужный этаж, они услышали копошение на лестничной площадке и отстранились друг от друга, торопливо вытирая зацелованные губы, чтобы не вызывать подозрений, словно застуканные за чем-то нехорошим школьники. Двери медленно разъехались.        — Здрасьте, Зоя Ивановна, — быстро сказал Игорь и проскользнул мимо старушки к двери квартиры.        — Здравствуйте, — неловко вторил Дима, уже заталкиваемый внутрь.       Ответ он не дослушал, потому что Игорь мгновенно продолжил начатое в лифте. Они толкали друг друга, кусались, наступали на ноги, неловко ударяясь о косяки. Тяжелое пыхтение и биение сердец, которое каждый чувствовал под ладонями. Дима вообще дрожал, ощущая, как у Грома под испещренным шрамами холстом кожи ходят мышцы, как натягивается на ребра так, что они выпирают.       Закончилось это всё на диване, когда Дубин, запыхавшийся, в одних джинсах, гладил умаявшегося Игоря по голове. Его волосы немного спутались, дыхание было сбивчивым, но в целом выглядел он в кои-то веки спокойным, как будто из него вынули весь пыл, чуть притушили и засунули назад.        — Ты сегодня в ударе, — тепло улыбаясь, сказал Дима. Гром поднял на него взгляд, полный какой-то необъяснимой теплоты, преданности, который мог позволить себе только наедине. Ему нужно было немного времени и спокойной обстановки, чтобы оттаять.        — Этот твой квартирник, — просипел он, переворачиваясь на другой бок. — Совсем меня разморил. Умеет же молодежь петь.        — Ты там плачешь?        — Да не плачу я, — и глаза Грома действительно пока были сухими, но поблескивали. — Просто впечатлен.       Они лежали молча, Игорь, кажется, засыпал, но у него в животе заурчало, и Дима подорвался, чтобы принести ему что-то поесть, но Гром мгновенно одной рукой прижал его к дивану.        — Я сам.        — Там рогалики остались, — тихо сказал Дима, взглядом провожая Игоря на кухню.       Он отвернулся к спинке дивана, стянул с неё плед и укрылся. На дворе еще не май месяц, в комнате было немного прохладно, а печка в виде Грома скрылась из виду: ставить чайник и греть несчастные рогалики. Дима прикрыл глаза. В одной квартире с Игорем было совсем спокойно. Неловко, но спокойно.       Да, у него не было двери в туалет. Диван был исколот, скрип пружин в нем совсем скоро станет слышно, повсюду беспорядок, пусть и без пыли (она здесь исчезла сразу, как стало известно, что у Дубина аллергия), чай Игорь до сих пор забывал иногда покупать. Но на фоне самого факта, что рядом с Димой был Гром, все это меркло, становилось незначительным, даже недостойным внимания. Они могли не лежать вместе, просто быть в одной квартире, этого было достаточно, чтобы сердце билось от счастья чуть быстрее, а бездумная улыбка появлялась на лице, пусть это и до чертиков банально. Иногда достаточно только присутствия человека, ощущения, что ты не просто не один, но еще и в компании, которая за тебя готова порвать любого, которая если что обнимет, принесет…        — Держи, — Дима уже начал засыпать, когда Игорь сунул ему в руки чашку с чаем. — Не слишком горячий. Я помню, ты горячий пить не можешь.       Дима, не моргая, смотрел на мятный чай и дымящиеся рогалики на подносе рядом, и не мог понять, что с этим делать. Все события его умотали не меньше, чем Грома, поэтому тот просто взял его руку и поднес чашку к губам.        — Пей давай, замерз уже наверное. Дубак, отопление отключили.       Дима отпил немного чая и приятное тепло тут же разлилось по грудной клетке. Игорь завалился на Дубина, устраивая голову у него на груди, довольно урча что-то себе под нос про рогалики и булочки с сахаром, поворочался немного и замер, а Дубин как-то поздно понял, что он заснул. Засопел, начал смешно сипеть, и Дима усмехался каждый раз, когда Гром срывался на слишком громкий храп. Вся спина Игоря была в синяках, на виске был маленький шрамик, руки замотаны бинтами. При этом доскональном осмотре Дима вдруг вспомнил: бинты! Бинты на руках нужно было менять каждый вечер и утро, а лучше чаще, чем Игорь самостоятельно занимался редко.       Игорь спал как убитый, поэтому Дима легко смог дотянуться до журнального столика, не боясь его разбудить. Оттуда вытащил пачку бинтов, мазь, осторожно размотал старые бинты и начал наматывать новые. Гром лежал, не шелохнувшись, даже когда Дубин втирал в потрескавшиеся костяшки пальцев мазь, отвратительно пахнувшую, зато чудесно помогающую. Слой бинтов, второй, третий, аккуратная завязка, и вот, работа Димы на этом закончена. Невесомо поцеловав замотанные руки, Дима остался доволен своей работой.       Дима допил чай, поел, и его потянуло в сон. Накрыв пледом их обоих, Дубин дотянулся до тапка Игоря на полу и, ловко приметив выключатель, попал по нему с первого раза. Теперь только луна освещала половину квартиры и спокойное лицо Игоря. Пусть Дима младше, неопытнее, пусть действует по уставу, но только рядом с ним Гром мог поспать так спокойно, как будто он под защитой лучшего телохранителя на свете. С первого взгляда могло показаться, что Дима — просто дополнение, небольшое и неважное, к огромной личности Грома, но будьте уверены, в нем грянет, если того потребует ситуация. Частичка Игоря теперь поселилась в его душе, со всем суровым взглядом и тоном, прожигающим насквозь. И с прирученным добрым преданным зверем, который если доверится, то до конца, без остатка.        Друг за друга и в огонь, и в воду. И за рогаликами на кухню.