дело было в северной столице

      Всем иногда нужны такие дни, когда можно просто лежать, завернувшись в одеяло, пока за окном идет дождь, с колонок льется музыка, а в спину упираются большие мягкие подушки. Никто из нас не железный, никто из нас не лишен потребности в безопасности и комфорте. Рядом с кем-то или наедине с собой — дело каждого. «В кармашке» — чувство, которого можно добиться самыми разными способами. Для Олега способов не находилось.       Он принимал антидепрессанты. Те же, что Сережа когда-то. После завтрака — две таблетки, после обеда — две. Рутина, бытовуха — слова такие неуютные, а у них с Сережей была: «П о в с е д н е в н о с т ь». Лучшая повседневность, которую они могли себе представить за все время совместного существования. Спокойная, неторопливая, полная разных приятных мелочей, а главное, что эта повседневность постепенно лечила разные травмы.       Олег работал по четыре часа в день, пять на два. Самая обычная работа на складе книжного магазина. Такой можно было бы стыдиться, но Волкову было банально не перед кем, да и, ясное дело, он там был не ради денег, ему нужен был какой-то стержень, вокруг которого вертелось бы все остальное. А вот Разумовский в кой-то веки перестал перерабатывать. Он ставил таймер на три часа, брал час обеденного перерыва, в который возвращался Олег, а потом работал еще три часа. Это было очень странно — иметь окончание рабочего дня после многих лет бесконтрольного извлечения из себя ресурсов. Это было странно, но приятно.       Теперь Сережа и Олег могли гулять вечером, по большей части инициатором этого был Сережа. У него больше не болели глаза и голова, а Олег не лежал весь день в постели, думая о том, насколько бессмысленна и бесполезна вся жизнь в целом. Это было странно, учитывая, что он в любой момент мог сделать все, что душе угодно — и Разумовский его поддержал бы финансово, — и при этом Олег был абсолютно несчастен. Ему просто ничего не хотелось делать. Финансово поддерживать было нечего. С этой проблемой и пошел к психиатру. Ему выписали лекарства, которые он с боем, но все-таки согласился принимать — Сережа закатил ему скандал на тему ментального здоровья.       Гулять вдруг захотелось. Лежать, но уже не одному, а с Сережей — тоже. Потом захотелось готовить ужин, а не заказывать каждый раз что-то из ресторана, что приезжало холодное и приходилось разогревать в микроволновке. Хотелось ложиться спать пораньше, не осталось плохих мыслей в голове. Потом захотелось… захотелось… Олег сделал пару шагов назад в этом плане. Из хотелок у него осталось целое «поплакать над разными вещами»: что Сережа работает и не может погладить его по голове, пока он сопит на диване; что он немного ослаб и не может встать, чтобы налить себе воды и найти хотя бы одну таблетку ибупрофена; что за окном резко поменялась погода, из-за чего у него так сильно заболела голова и шрамы. Сережа, приползая из кабинета, находил Олега совершенно разбитым, долго гладил каждый его шрам, целовал лицо, лишь бы тот не грустил так сильно.        — Сережа…       Разумовский кивал, как бы спрашивая: «Чего?»        — Поговори, пожалуйста. Мне грустно.        — Ох, волчик… — Сережа целовал его в лоб, веки, щеки, нос, не мог остановиться. — Олег. Олежа. Хороший мой, умный, красивый, ценный…       Ладонями проходился по голове, шее, плечам. Олег не так уж часто просил с ним возиться, скорее, наоборот, да и после таких приливов нежности зачастую вдруг уходил в себя, стыдился, оправдывался. Сережа старался вдолбить ему, что это совершенно нормально в отношениях — требовать нежности, но это же Олег…        — Ты у меня такой замечательный, волк. Сильный, все выдержишь, все сможешь.        — Ты правда так считаешь?        — Конечно, Олеж. Конечно, правда так считаю. Я же тебя так долго знаю, я же вижу, какой ты у меня.       Олег упирался взглядом в острые коленки Сережи, улыбался смущенно и потихоньку успокаивался.       Мнить себя невероятно сильным — очень приятное занятие по жизни. Только это как натягивать и натягивать пружину, сдерживающую негативные эмоции: она в конце-концов все-таки слетит, да еще и со всей силы, и будет совсем не до позитива. Негативные эмоции придется переживать в режимах «спидран» и «хардкор» одновременно, чем Волков и занимался несколько недель до похода к врачу. Все было так трудно — у него появились ужасные проблемы с выбором. Это ощущалось, как будто он на пляже с другими людьми, и они все вместе ищут сундуки с разным кладом. У одних людей были карты с крестиком и они точно знали, куда идти; у других — металлоискатели, для них процесс поиска клада был чуть дольше, но всё-таки легче; у Олега будто бы ничего не было, он рыл в случайном месте, а, не найдя там ничего, садился на песок и плакал. Пришлось идти и рассказывать об этом профессионалу, и даже после этого некоторые проблемы остались. Олег ведь не врач, он постоянно беспокоился о верной дозировке и необходимости лекарств, сомневался в собственной болезни.       Сережа, к счастью, вовремя спохватился и вместо поучительных лекций начал хвалить Олега за осознанность, искренне радовался за его достижения в домашних делах (пусть у них был клининг, Олег периодически сам убирался), восхищался даже самой простой едой. Главным было, что её приготовил Олег, что придумал, выбрал продукты, что сходил в магазин! Вот, какой он молодец. Олегу от этого было немного неловко, но, в глубине души, очень приятно. Благодарность билась о ребра маленькой птичкой, щекоча изнутри. Ощущение себя любимым подтянулось следом, а забота укрыла, как плед.       Однажды, когда Олег смог встать раньше обычного, он приготовил им двоим завтрак и даже накрыл на стол без чьей-либо помощи. Он только-только поставил две кружки с чаем, когда со спины его обнял Серёжа, довольно мурча. Волков стоял, гордый собой, когда прямо на ухо Разумовский сказал ему:        — Ты приготовил завтрак нам двоим? Я и не думал, что ты сможешь заставить меня так ярко улыбаться сегодня, спасибо, — и поцеловал в щёку.       У Олега будто земля ушла из-под ног.       Через пару дней Волков заснул, пока Сережа работал с ним рядом, в кровати. Ему приснилось, будто он снова лежал в реанимации, наполненный самыми разными трубками. Он был подключен к ИВЛ и пристегнут ремнями за руки и ноги, и из его глаз катились слезы от мысли, что он был в коме, а теперь проснулся, и он не помирился с Сережей, не начал заново узнавать его, не…       Сережа разбудил его, плачущего, и тут же у Олега сорвалось:        — Ты меня убил!       Разумовский смотрел на него внимательно, брови скорбно сведены к переносице, а взгляд виноватый и удивленный. Олег дышал тяжело, захлебывался слезами и не понимал, почему? Вдруг ему стало так легко плакать, боже! Что происходит, он ведь никогда-никогда не плакал, тем более так сильно.       Олег попытался закрыть лицо, отдышаться, вытереть слезы — все сразу. Все сразу не получается. Он вдруг начал гипервентилировать, и Сережа всерьез испугался, что Олег вот-вот потеряет сознание, так что опрокинул его на спину и заставил сделать какое-то дыхательное упражнение.        — Что это? Почему это происходит? — шепчет Олег сипло. Щеки у него мокрые и горячие.        — Таблетки. Это нормально, — Разумовский шепчет в ответ, будто нельзя нарушать тишину. Он вслушивается в то, как звучат олеговы всхлипы, которые у того категорически не получается сдерживать, как он икает. Успокаивает его без всякой паники и суеты, просто гладит по щекам, осторожно вытирает слезы и даже обнимать не решается — не тот момент. — Тебе нужно плакать, Олег, без этого никуда.       Олег сам набрасывается на него, и Разумовский на мгновение пугается, но, когда Волков поджимает колени к груди и спиной упирается в него, все становится на свои места. Сережа вздыхает, нежно гладит Олега по голове и позволяет ему требовать внимания и утешения.       Июль в самом разгаре. Олег спит голышом, разложившись звездочкой под вентилятором. Разумовский не будит его на работу, отключает будильники и звонит начальству. Волков спит четырнадцать часов, выходит к Сереже заспанный и еле соображающий, зато очень счастливый.        — Это тебе, — Олег заправляет Серёже рыжую прядь за ухо и втыкает в волосы красивый зеленый кленовый листок. — Теперь ты — королева лесных фей.        — Королева, потому что ты — король, или по какой-то другой причине?       Олег добро смеётся и чувствует радость впервые за месяцы. Как только до него это доходит, он вдруг замирает с глупой улыбкой на лице. Сережа поворачивается к нему, доанализировав что-то на мониторе компьютера, за плечи ближе притягивает к себе и говорит:        — Из-за тебя я чувствую себя таким, чёрт возьми, сентиментальным!       И целует его в нос, лоб, щеки, заботливо и совершенно не пошло, заставляя Волкова отмереть и поверить в то, что радость больше не скучный мираж, не имитация и не хорошая актерская игра по привычке. Он правда очень рад. А когда губы касаются лба и стремительно краснеющих щек, уходит головная боль и всякие сомнения о том, что его любят.        — Я заказал тебе твое любимое фисташковое пирожное, на столе стоит, — Разумовский на последок целует его в уголок губ. — Еще я сделал мятный чай. Даже кипяток на себя не пролил, представляешь?        — Какое ты чудо, Сереж.       И ничего больше не нужно в такое июльское утро.       Олега часто тошнит, крутит живот, о чем стыдно было признаться Серёже — это побочки таблеток, которые он начал принимать. Врач обещал, что все пройдет спустя пару недель после начала приема, а Волкову терпеть до той поры было сложно. Ночью приступы тошноты доходили до того, что он начинал метаться по кровати, то подкладывая под живот подушку, то судорожно дыша, то прося Сережу принести ведро. Сережа приносил, только Олегу никак не помогало — рвать не тянуло. Он подрагивал, смаргивал слезы, пока Разумовский, пусть и был невероятно сонным, а на следующий день рано утром должен был явиться на презентацию, просто переворачивал его на спину и ладонью наглаживал живот столько, сколько нужно было, потому что иначе Олегу становилось невыносимо плохо, он не мог спать. Сережа мог спокойно пролежать до трех утра, отпаивая Волкова водой, поглаживая завывающий на все тона живот, что-то намуркивая на ухо, чтобы Олег прикрыл глаза и смог хотя бы спокойно полежать. Ясное дело, что все это являлось плацебо, но Волков со временем действительно впадал в транс и от нежных прикосновений, и от голоса, и от самого факта, что Сережа заботится о нем вот так просто. Никакого подтекста, никакого: «Сережа, пожалуйста, можешь…» — он просто сам брал и делал.        — Я сейчас умру, я сейчас просто… — Олег всхлипывает. Сережа подрывается с кровати, убегает в коридор, что-то ищет в своей куртке и возвращается.        — Это что?        — Открой рот.        — Что это?        — Рот открыл быстро.       Олег открывает рот, а Сережа запихивает в него сразу три жвачки.        — Жуй.        — Зачем?        — Поможет.       Олег плачет и жует. Сережа покупает всякие фруктовые жвачки, на которых еще написана дурацкая фраза: «Для неё» — она со вкусом малины и чего-то еще, кажется. Сережа садится Олегу за спину, поддерживает его, при этом поглаживая живот. Волков старается дышать как можно глубже, а спустя пару минут уже расслабляется. Проходит тошнота.        — Полегче?        — Вроде, — сипит Олег. Он сонный совсем, того гляди вырубится. Сережа гладит его плечи, спину, локти, берет ладони, разминает пальцы. Волков от такого быстро расплывается. Сережа без всякого стеснения лезет ему в рот, достает многострадальную жвачку и мастерским движением закидывает в мусорку. Олег засыпает мгновенно.       Разумовский почти полностью здоров и стабилен уже около года, для него забота являлась абсолютно нормальным и не энергозатратным занятием. Он не мог двадцать четыре на семь быть рядом с Олегом, да и некоторые моменты тому нужно было пережить самостоятельно, но Разум помогал, чем только мог и чем чувствовал нужду помочь, заглушая внутреннее чувство вины и жалости к Олегу. Разум напоминал про еду и таблетки, делал комплименты, не заставлял лишний раз беспокоиться, рассказывая о своих планах на день. Даже если это было: «Буду сидеть в офисе и делать новое обновления, в обед закажу нашу любимую пиццу. Так что не опаздывай — остынет!» Олег мог даже не замечать того, что Сережа делает это систематически, но оно и к лучшему. Волков чувствовал опору в виде абсолютного доверия и открытости, ему этого было достаточно для медленного, но верного пути на поправку.        — Сереж?        — Да, милый?       Олег немного смутился от этого обращения, но, стремительно одернув себя, чтобы не дай бог не покраснеть, продолжил:        — Может, сходим на свидание куда-нибудь?       Разумовский поднял на него удивленный взгляд и наклонил голову.        — Не вздумай предлагать это только для того, чтобы меня порадовать.        — Нет-нет, я правда хочу, — Волков опустил взгляд в пол. — Только не в ресторан. Куда-то, где будет интересно и спокойно.        — Хм, — Сережа откинулся в кресле и действительно начал думать. — Помнишь, психиатр советовал пообщаться с животными или посмотреть на них?        — Помню. Только никакого зоопарка, пожалуйста.        — Ни в коем случае. Но в целом идея неплохая?        — Неплохая.        — Учту. Посмотрим, что я смогу найти.       И Сережа посмотрел. И даже нашел очень неплохой, по его скромному мнению, вариант, но решил оставить его в качестве сюрприза. Он тут же сообщил об этом Олегу, они договорились о времени и о том, что можно будет на свидании и после него, так что все должно было пройти просто идеально. Но потом Волков застопорился на выборе одежды, и это был именно тот момент, в который Разумовский увидел его проблемы с выбором во всей красе:        — Ну, чего не спешим? Мы выходим минут через двадцать, такси будет ждать.       Олег стоял перед кроватью, на которой лежало несколько футболок и шортов, с напряженным донельзя лицом. Выбирал.        — Эй, ну ты чего? Надевай, что хочется, и пойдем. За мороженым заскочим…        — Слушай, я знаю, что ты потратил довольно много времени на то, чтобы все организовать. И чтобы одеться наверняка тоже. Я хочу выглядеть хотя бы вполовину так шикарно, как ты.        Сережа вздохнул. Он надел первое, что попалось под руку, чтобы у Олега не было проблем с этим. И вот, что вышло в итоге.        — Олеж, у тебя вся одежда хорошая, не переживай. Главное, чтобы тебе было удобно. Могу дать мои прадовские лоферы, если хочешь…        — Это все не так просто, как кажется.        — Окей, дай подумать… — он осмотрел вещи, решив, что сейчас в любом случае довольно хороший момент, чтобы помочь. — Белая футболка очень легкая, самое то для плюс тридцати. И серые шорты, они у тебя самые удобные, тебе в них комфортно, а это хорошо. И очки солнечные вон те, в серой оправе. Кеды белые, они легкие, если лоферы не хочешь. Носки мои возьмешь, я на тумбочке оставлю.        — Спасибо, — искренне сказал Олег и облегченно выдохнул.       Сережа решил даже не заикаться о выборе вкуса мороженого и сам, пока Олег собирался, взял им два разных любимых вкуса. Олег инстинктивно потянулся к манго, так что Разумовский без задней мысли отдал его, а себе оставил кофейное. Вышло даже так, что ему досталось как раз то, что он больше хотел. Они сели в машину, и Сережа тут же уставился на Волкова, пытаясь понять, как тот себя чувствует. Решить все по щелчку пальцев он больше не мог, но мог быть рядом, не пропадать в важный для Олега момент.       Им обоим было тяжело, но есть разница между: «Мне тяжело, но я все равно буду тянуть тебя и твои проблемы на себе, в надежде, что потом ты меня откачаешь» и «Мне тяжело, я вижу, что тебе тоже; я знаю, ты беспокоишься, я тоже за тебя беспокоюсь, и когда мы видим, что не безразличны друг другу, нам становится проще переживать всё это, ведь мы чувствуем, что не одиноки».        — Скажите, окно можно открыть? — вежливо спрашивает Сережа.        — Конечно.       Разум открывает окно и высовывает нос так, что ветер бьет в лицо, растрепывает его только-только причесанную шевелюру.        — Серый, ты чего делаешь?        — А раньше тебе тоже нравилось.       Олег смотрел на него и улыбался. Но желания присоединиться почему-то не возникало.        — Ну, волч?        — Прости, но не хочу, — Олег слизнул медленно катящуюся каплю мороженого и только немного приоткрыл окно, просто, чтобы не было душно. Сережа почему-то потерял весь запал от того, как Волков отвернулся и с задумчивым видом стал смотреть в окно, обеспокоенно ухватил его за руку.        — Все в порядке? — спросил он.        — Эм… Да, Сереж. Это ты из-за этого? — Олег улыбнулся. — Все хорошо. Я просто силы экономлю, не переживай.       Сережа кивнул его, мол: «Хорошо, понял!» — а сам не стал отказывать себе в удовольствии: открыл окно и высунулся в него, подставляя лицо такому редкому, но теплому питерскому солнцу.        — Ой, нос у кого-то вечером будет веснушчатый, а, Сереж?       Сережа фыркнул, но радостно подметил, что Олег уже не просто молчит. И на том спасибо, а то было совсем напряжно. Цель сегодняшнего вечера — хорошее, комфортное свидание в первую очередь для Олега. А то для Сережи они в какие только места раньше не залезали… не все же ему одному.       Приехали, Сережа сразу надел Олегу на глаза повязку.        — Это сюрприз, помнишь? — напомнил он. — Не переживай, тут никаких тропинок, всё в асфальте. Сейчас прямо.       Сережа осторожно и медленно вел Олега за руку, направляя. Олег даже не пугался и не просил снять повязку, потому что устал, так что получал восхищение Разумовского каждые две секунды, если не чаще. Олег был очень польщен и от этих подбадриваний чувствовал себя уверенно, шагая туда, куда просил Сережа. Даже задней мысли не возникало.        — Стоп машина! — скомандовал Разумовский. Радость и заканчивающееся терпение в его голосе можно было различить на раз-два. — Снимай повязку.       Олега сначала ослепило яркое солнце, но он быстро проморгался, и оказалось, что они стоят на входе в большой океанариум.        — Ого, это тот, который новый? — сипло спросил Олег, удивленно разглядывая огромный стеклянный куб.        — Ага! — Сережа вглядывался в лицо Волкова, пытаясь понять, удался ли сюрприз или Разум не угадал. Олег ухватил его за руку и очень серьезно сказал:        — Это лучшее, что ты мог придумать. Я в восторге! Спасибо.       И правда, на его лице медленно, но верно расцветала улыбка, пока они заходили, покупали билеты и шли к началу экспозиции. У Сережи внутри от этого все радостно подпрыгивало. Свидание в океанариуме? Ага, угадали. Сережа все просчитал: здесь спокойно, в будний день нет кричащих детей, мало людей, на втором этаже — фудкорт на случай, если Олег физически вдруг почувствует себя уставшим. А еще этот океанариум был построен для сохранения некоторых редких видов рыб и выхаживания морских обитателей в содружестве с каким-то там институтом, условия были отличные и Олег не переживал бы, а не плохо ли рыбкам живется. Разумовский больше не мог ходить с ним мимо зоомагазинов, потому что Волков действительно остро ставил этот вопрос.       Большие голубые аквариумы с разными рыбками Олега завораживали. Он не читал информацию со стенда — на всех своих заданиях в разных странах давно видел почти всех, знал, кто где живет и как себя ведет. Да и энимал плэнет у них на телеке шло долго.       Сережа, почувствовав, как расслабился Олег, сам тоже отпустил себя в свободное плавание. Его невероятно интересовали акулы. Он вглядывался в их морды по десять минут, пытаясь понять, как такое спокойное в обычном аквариуме существо могло на кого-то охотиться или даже покусать его, будь они в одном бассейне…        — Эй, ты видел? — Сережа указал на большой аквариум с пираньями. — Вот это хищники.        — Ой, да пугливые они, — усмехнулся Олег. — Если большая добыча будет в воде, они скорее упадут в обморок, чем обглодают её.        — Эх, а выглядят впечатляюще.        — И не говори.       Они ходят какое-то время прежде, чем снова возвращаются к этому аквариуму. Он большой, красивый… И там плавает что-то живое и маленькое?       Кормление пираний. Четверг. Сегодня четверг. О господи.       Пираньи не пугливые, они набрасываются на добычу. Сережа насильно отрывает Олега от созерцания того, как вода окрашивается ярко-красным, отводит его в сторону, насильно усаживает на скамейку и заглядывает в глаза. У Волкова шок. Безмолвный. Может, паническая атака. Ну, то есть, он правда вояка со стажем и видел очень много разного, что было бы в сто раз хуже обычного природного процесса, но он ведь не контролирует, что и когда станет причиной его срыва. Иногда даже самые мелкие вещи приводили к флэшбекам, которые было не остановить.        — Олег. Олег! На меня смотри, — Сережа щелкает пальцами перед его глазами и добивается лишь того, что Волков, сфокусировав взгляд, по щекам пускает дорожки слез. Сережа молча достает салфетки из сумки, вытирает его щеки, не стесняясь взглядов работников океанариума. — Все хорошо, милый. Все в порядке. Таблетки? Воду? Жвачку? Что нужно?        — Домой.        — М?        — Серый, домой. Поехали домой.       Сережа путается, сглатывает, но плюет на все. Не стоит никакое свидание нервов Олега, плевать. Еду из ресторана могут привезти на дом, проектор у них есть, Волкову нужен покой. И только он приходит к этой мысли, таща того по коридору, параллельно вызывая машину, как Олег тормозит и дрожащим голосом говорит:        — Хей… Ну, вообще, все хорошо уже. Правда. Можем остаться.        — Олег, тебя трясет, — Сережа останавливается, касаясь олегова плеча. — Я же вижу, что тебе страшно.        — Слушай, ты не должен так беспокоиться. Все хорошо. Это не твои проблемы.        — Я беспокоюсь за тебя, а не за свидание. Тебе плохо, я же не слепой.        — Серый! — вскрикивает Олег. — Да плевать! Я не хочу портить тебе… все это. Ты старался, я не хочу все испортить!       Сережа вскипает от обиды. Он прямо сейчас старается, хочет сделать Олегу лучше, хочет позаботиться и чтобы хоть раз этот упрямый идиот отдал ему немножко контроля, позволил сделать все, как надо. Сережа хочет рычать и крикнуть в ответ, но вовремя сдерживается и лишь злобно шипит:        — Ты все будешь портить, если сейчас не заткнешься и не сядешь в такси, и не поедешь со мной домой, ясно тебе? Лучше он все знает, посмотрите на него, умный что ли дохрена, а? Пошли.       Олег опешил, всю дорогу до машины молчал. Когда они сели, начал накрапывать дождь, Олег все ещё молчал. Сережа на него был в жуткой обиде, но не стал ничего говорить, решив, что тот сам потом извинится. Или, на крайняк, Разумовский остынет до такого, чтобы подойти к нему и попросить прощения. Олег, ясное дело, вряд ли хотел обидеть его или потревожить, а Разум просто занервничал, в ситуации виноватых-то, по сути, не находилось. Дурацкая ссора, оба такие ненавидели.       Они доехали в гробовой тишине, так же зашли домой. Олег, скинув кеды, ничком повалился на диван, лицом отвернувшись к спинке. Натянул на себя принесенное Сережей одеяло, закутался, засопел. Сережа, не обращая на него внимания, заказал доставку на дом, взяв все, что только любил когда-либо Олег, даже пачку вареников с вишней заказал. Как только все привезли, аккуратно разложил все готовое на тарелки и разогрел, чего никогда раньше не делал, вышло даже аккуратно! Он не сжег кухню, не просыпал специи, ничего не валилось из рук. Сережа просто действительно старался.       Наконец, наступило время кино, а он и не знал, чего бы Олегу хотелось, даже примерно. Нужно было идти мириться.        — Волч… А волч, — он осторожно уселся перед диваном на коленки, погладил Олега по голове. Тот напрягся, значит — не спал. — Ты прости меня. Я за тебя испугался, вот и накричал. Давай кино смотреть?       Олег молчал. Сережа хотел сказать что-то еще, но услышал хлипкий вздох. Волков собирал силы и воздух в легкие.        — Ладно. Но… Я не слабак. Не надо так опекать меня, — Разумовский с трепетом гладит Олега по голове, тот разворачивается из своего одеяльного укрытия, лезет к Сереже обниматься. — Я сам решу, что мне нужно.        — Я и не… Олеж, — Разумовский действительно расстраивается. Сережа по сравнению с Волковым мелкий и для объятий не так хорош, но, садясь Олегу на коленки, прижимает его голову к своей груди и целует в макушку. — Тебе ведь нужна забота.        — Я сам справлюсь. Я не…        — Сильный ты, сильный, Олег, я же не спорю, — Сережа гладит его по голове, целует в лоб. — Справишься. Мне просто важно видеть, как ты идешь. И я знаю, что тебе не хочется, чтобы я сильно вдавался в твои дела, но я ведь переживаю… Мне не хочется, чтобы ты оставался со всем этим один на один.        — Тебе больно, когда ты меня таким видишь.        — Может. Но я ведь вижу, что когда самый сломленный человек снова собирается воедино, он становится самым прекрасным произведением искусства. Даже если это выходит неаккуратно или если еще есть места разломов, то ты еще более внеземной для меня. Мне нужно знать, как ты. Я не могу жить в неизвестности.       Олег утыкается Сереже в живот, как бы говоря: «Ладно уж, понял, принял…»        — Какое кино смотреть будем? — наконец по-доброму спрашивает Разум.        — А я еще не извинился, — вдруг говорит Олег.        — А, да? А должен?        — Я на тебя тоже накричал. И наговорил всякого. Прости, пожалуйста, это было как-то слишком. Я знаю, что ты пытаешься сделать, как лучше.        — Мы оба поспешили.        — Как же банально.        — Ага.        — Фу.       Олег смеется и, неожиданно тыкаясь Сереже ртом в живот, резко выдыхает, создавая смешной звук. Сережа начинает ржать, чуть не падает с дивана назад, Олег его ловит, и они, притащив в четыре руки всю еду в гостиную, включают какой-то легкий и ненавязчивый мультик, который вышел совсем недавно.       В тот же день они после совместного душа валятся в кровать. Олег уставляется в потолок, задумчиво кусает губы. Никто из них не хочет секса, оба вымотаны, оба думают только о подушке и кондиционере. Но у Олега снова начинается тошнота, он перекатывается с живота на спину и обратно, и Разумовский останавливает его, укладываясь головой на плечо, принимаясь в полудреме поглаживать по кругу живот. Олег стонет от боли и других неприятных ощущений, задирает голову, пытаясь облегчить себе страдания, комкает в руках простыни. Сережа тихо успокаивающе говорит: «Ч-щ-щ-щ, » — не отрывается, не целует, просто гладит. Волков хнычет с минуту, а потом замолкает.        — Прости, — вдруг говорит. — Давай я в другую комнату? Тебе надо поспать. Я мешаю.        — Олеж, — Разумовский вздыхает. — Я люблю тебя. Я люблю твой разум, душу и тело, даже такое, которое каждую ночь выдает невъебические пируэты. Это не поддается обсуждению и объяснению. Завтра куплю тебе еще жвачки, чтобы не так плохо было, а сейчас — никуда ты не пойдешь. Спи.