дело было в северной столице

      Сережа может казаться непробиваемым чужой болью, но после истребления в себе Птицы он не такой уж железный. Он понятия не имеет, куда деть себя в последнее время. Всюду он лишний, всюду — не то, неспокойно, хочется спрятаться подальше и не появляться другим на глаза. Он — причина проблем, он — причина бедствий. Из-за него тонут корабли, не течет горячая вода, люди погибают в авиакатастрофах, падают в незастывший цемент, ботинки натирают маленьким детям и работает только один наушник — всё-всё-всё из-за него.       Он привязал к себе Олега, он же его и расстрелял, этим лишив одной из немногих радостей жизни в виде прежней работы, когда можно бежать с автоматом вперёд до боли в легких и чувствовать себя живым. Теперь достаточно пробежаться пятнадцать этажей по лестнице — для Волкова это ничтожно мало, — и он будет чувствовать только то, что сейчас потеряет сознание от нехватки кислорода. Серёжа ведь не остановился, без передышки потащил Волка за собой в какие-то новые планы, оставил без охраны, ослабевшего. Так ведь нельзя, боже, Разумовский, ты ведь не идиот!       Все должно было сработать просто идеально, но Разумовский промахнулся слишком серьезно, за этим вагоном не увидев очевидного: Олегу нужна была помощь, пусть тот отрицал и категорически был против того, чтобы к нему относились, как к травмированному. А он был таковым.       И даже теперь Сережа не может оставить Олега наедине со спокойной новой жизнью в каком-нибудь тихом уголочке — у того больше никого нет. Сережа должен о нём заботиться, Сережа должен его выхаживать, ведь больше некому.       Кулак бьёт бетонную стену, но Разум быстро бросает это дело. Больно, он неженка, шипит и, сжимая собственную руку, прижимается губами к кровоточащей ранке, жмурясь — как бы только не захныкать. То, что он сейчас это всё сделает, никому не поможет, а Олег ещё и волноваться будет, видя Серёжу заплаканным. Так что, заклеив всё пластырем, Разумовский в абсолютном бессилии опустился на пол на кухне. Так тяжело ему еще никогда не было. То есть, уже после того, как Олег вернулся за ним.       Немного поплакав от собственного бессилия на кухонном полу, Серёжа вернулся в кровать. К нему, к Волку. Вот такая, оказалось, взрослая жизнь: плачешь, собираешь себя в кучку, а потом идёшь заботиться о том, кто в этом сейчас нуждается.       Олег спал, зажавшись между холодной стеной и большими подушками: на большой болючей ране выделялась сукровица, а на ребрах было так много синяков, что туда даже Лере, как будущему врачу, смотреть было страшно — Олег и спал на боку, стараясь ни к чему не прижиматься, чтобы не пачкать и ничего при этом не болело. Сереже приходилось смотреть на его искалеченное тело каждый день, мазать мази, прописанные Лерой, и так сильно сжимать челюсти, чтобы не пуститься в истерику, что сунь ему кто-то в этот момент в рот палец — хрустнула бы кость. Олег из-за этого бесился, не терпя жалости к себе, часто вырывал из рук Разумовского лекарства, они громко ругались. Волков, обидевшись, уходил в ванную, мазал кое-как, через пень-колоду. А потом понимал, что сам не справляется и, уперев взгляд в пол, молча приходил к Сереже, извинялся, а тот ведь даже не злился на него по-настоящему...       Разумовский лёг на край очень осторожно, чтобы не потревожить Олега. Матрас прогнулся под его весом, скрипнул, Серёжа зажмурился от легкого раздражения. Подложил подушку под голову, укрылся пледом, уже даже собирался закрыть глаза, но тут Олег с тихим стоном перевернулся на другой бок, принялся искать опору — к стене спиной не прижмешься, а подушки мгновенно потеряли форму, на них опереться никак. Разумовский взметнулся, взял большую горячую ладонь Олега, положил себе на грудь, чтобы тот слепо во сне проложил путь к нему.        — Иди сюда, Волче. Вот так, — Олег тут же уткнулся носом ему в подмышку и засопел, не просыпаясь. Сережа тихо посмеялся, придвинулся ближе, чтобы Волков мог закинуть ногу на него сверху — любил так делать с самого детства.       На лице у Олега была полная безмятежность, и Сережа упорно пытался гнать у себя из головы кадры, как у того по щекам, со лба, течёт горячая кровь. Его собственная вперемешку с чьей-то — мерзость, Волчику не идущая категорически. И плевать, что он был наёмником и наверняка видел сотни трупов, становился причиной смерти многих людей. Олег давно вернулся, Олегу поставили ПТСР, Олегу снились кровавые горы трупов и крики. Олег, возможно, сам не до конца понял, что всё это его травмировало. Он из тех людей, которые не видят большой проблемы в кошмарах и панических атаках, ему самое то было бы жить в девятнадцатом веке и мотаться лечиться на минеральные воды.       Самым страшным для Сережи было услышать про судорогу Олега во время драки. Он лично ему не рассказывал, но получилось так, что Сережа подслушал. Отошел за эластичным бинтом по просьбе Леры, а когда вернулся — тогда всё и услышал. Во время драки у Волкова плечо защемило так, что пошли слезы, и он бы определенно отбился от нападавших, если бы не чертово плечо. Серёже хотелось исчезнуть прямо в тот момент, раствориться, уйти под землю, рассыпаться прахом под дверью.        — Ч-ш-ш, — Сережа, отрываясь от болезненного прокручивания всего этого в сотый раз, удержал Волкова, чтобы тот не перевернулся на спину. Отлепил от его кожи футболку, Олег зашипел сквозь сон. — Зачем… Господи, тебе же Лера сказала…       Он осторожно начал стаскивать с Волкова футболку. Тот, не сопротивляясь, поднял руки, позволяя Сереже сделать то, что нужно.        — Ну вот, другое дело, — Серый запульнул футболку куда-то за кровать. — Рана подсыхать должна.       Олег, сопя, навалился на него, и Разумовский этому даже не воспротивился. Раньше подстроил бы под себя, залез сверху. Но не сегодня. И даже не завтра. Ребра у Волкова чудовищно болят, а если он переворачивается на спину — начинает плакать. Тихо, как котенок. Сережа сначала не понимал, что происходило, почему Олег просыпался весь мокрый, сваливал на температуру, пока сам впервые на ночном дежурстве не увидел, что Волков плачет от боли, отрубаясь. Пришлось научиться колоть уколы.       Потом Олег с уколов постепенно слез, стало больно сидеть и появился тремор — от того, что Волков стоически терпел каждый раз нервное потрясение. Сережа, узнав об этом, очень сильно охренел и в самые сжатые сроки подобрал Олеже очень хорошие таблетки на основе рекомендаций Леры.        — Воды, — вдруг хрипло попросил Олег.        — Сейчас.       Сережа стряхнул дремоту и рукой потянулся за кровать. Выудил оттуда непроливайку, детскую такую, розовую с наклейками — Волков как-то наклеил, по приколу. Дал Олегу. Тот жадно сделал несколько глотков и, отдав её назад Разумовскому, моментально заснул, Сережа буквально на лету словил. Вот в чем удобство этой штуки — не надо ни заставлять Олега садиться, ни бояться, что разобьется тара.       Разумовский положил ладонь ему на лоб, цыкнул. Температурит, кажется. На улице, как назло, началась гроза — а Олег метеозависимым стал. Плечо щелкает и болит.        — Надо заказать тебе рентген, — в потолок говорит Серёжа, и Олег вдруг даже затихает, будто слушая его. — Я доверяю Валере, но тебе нужен профи. Чтобы наверняка.       Сережа говорит это и сам проваливается в сон.       Спит поверхностно, беспокойно. Вспоминает, как упорно пытался затащить Волкова к психиатру какое-то время назад, когда тот орал как резанный, будто Разумовский тащил его на новые пять выстрелов. Уговорил еле-еле. Сережа до мельчайших подробностей запомнил, как Олег вышел оттуда, абсолютно разбитый, обнял Сережу и попросил поехать куда-нибудь, чтобы поесть пиццы и выпить кофе со взбитыми сливками. Разумовский тогда ни о чем не спрашивал, не лез целоваться и не давал непрошенных советов, просто старался быть рядом. Был за рулём и вёз Олега туда, куда он просил. Романтика в такие моменты никому не сдалась, как и нежные сюсюканья на счёт того, что всё будет хорошо; есть моменты, когда человеку нужно просто дать пространство.       В тот день на Питер обрушилась очередная майская гроза. Волков на полпути попросил заехать в аптеку, но не ходить с ним. Вышел оттуда с несколькими пачками разных таблеток и расплакался в машине впервые, казалось, за жизнь. По машине стучал град, потоки воды устремлялись вниз по улице, ветер завывал, хлеща водой по их убежищу, а Сергей Разумовский очень крепко обнимал Олега Волкова, неуклюже перебросив тело через приборную панель. И в этот момент они просто Серый и Олежа. И Олеже нужно немного побыть слабым.       Серёжа мелкий по сравнению с Олегом, а в моменты, когда на Волкова накатывали эмоции вроде горя, он чувствовал себя в десять раз меньше. Олег не тот, кто будет плакаться в жилетку, даже если ему плохо. Он тот, кто до последнего держит лицо, а слёзы у него только от невыносимых судорог, и уж если рядом с Разумовским он позволил себе поплакать, то к этому нужно было относиться с уважением и трепетом.       Несколько месяцев подряд до этого Олег совершенно не имел собственных желаний, а радовался чему-то так редко, что Сережа не мог его так оставить. Это же его Волчик, который раньше мог смеяться даже с самой глупой шутки по несколько минут, если она искренне западала ему в душу. Его Волчик любил искать приключения, совался с инициативами в любое дело, а потом как перемкнуло. Вернуться в нормальное состояние оказалось труднее.       Сережа в тот день заказал ему всю еду домой, сам переодел Волкова в сухую одежду, включил фоном какой-то диснеевский мультик. Олег какое-то время трясся, а потом, поев немного, быстро отключился прямо у удивлённого Разумовского на коленках. Устал, организм ушёл в отключку.       Сережа не гинеколог, но сразу понял, что это пизда. Выключил телевизор. Первый сон оборвался.       Разуму вообще редко снилось что-то адекватное. Сегодня это было очередное воспоминание, уже подревнее.       Они с Олегом снова курят на балконе маленькой питерской квартирки, и Сережа с сожалением думает, что уже завтра Волков уедет от него далеко-далеко, «самореализовываться» не пойми куда. Хотелось плакать, но Сережа был настолько пьян, что мысли путались и он каждые пять секунд забывал, почему глаза мокрые. Олег, будучи примерно в таком же состоянии, признался Сереже в том, что будь он хорош в чем-то, остался бы с Разумом и ходил бы в какой-нибудь универ, уехали бы потом вместе заграницу каким-то образом, поженились бы, завели собаку, даже усыновили ребенка. Сережа накручивал локоны своих длиннющих рыжих волос на пальцы, ржал очень громко и долго, а потом одинокими зимними вечерами так же громко и долго плакал в подушку, вспоминая простенькие, но милые до боли в груди планы Олега. И ведь на кого? На него, на Сережу!       Разумовский сдавленно всхлипывает во сне, горячие слёзы катятся по щекам. Сон превращается во что-то дикое, кричит кто-то, Олег зовет на помощь, сипит. Разумовский отталкивает Олега, пытающегося его поцеловать. Взгляд у Сережи стальной, он хмурится и не понимает, что с ним такое.       Олег вцепился Сереже в плечо, трясёт, и Разум цепляется за него в ответ, прижимает к себе, утыкается носом в макушку, прерывая весь поток воспоминаний.        — Тише, Олеж, я рядом, — даже не до конца проснувшись, он собирался убаюкивать Волкова, уверенный, что тот проснулся от кошмара, приснившегося ему в горячке. Но Олег замер, не подавая признаков беспокойства... Сережа приоткрыл один глаз, а Волков уже смотрел на него в небольшом смятении.        — Ты чего?        — Я думал, тебе плохо стало, — Сережа облегченно выдохнул и расслабился. Простынь под ним была влажной, за окном стучало, было серо. Небо темно-синее, начинался рассвет.       Олег провел по его коротким волосам, и Разумовский зажмурился, думая, как он скучает по былым временам и по своей длиннющей рыжей шевелюре, на которую Волков часто по неосторожности ночью ложился.        — Ты бы пошел к себе спать, со мной измучаешься.        — Пока у тебя раны не заживут, никуда я уходить не буду, — твердо отрезал Сережа. — Тебе спать неудобно без меня.        — Нашёл причину.       Серёжа хмурится, но не злится по-настоящему. Ему просто хочется, чтобы Олег принимал заботу без всяких выкрутасов. Сам, правда, собственные щёки старается вытереть как можно незаметнее.        — Пить не хочешь?        — Неа.       Они молчат. Но Волков не выдерживает:        — У тебя щеки мокрые. Думал, я не замечу? С чем тебе помощь нужна? Бессонница опять?       Олег шарит руками где-то сбоку и набрасывает на Сережу плотное зимнее одеяло. Сам он такие ненавидел, но знал, что Разумовский под другими плохо спит, ему нужно что-то увесистое. Сережа всхлипнул, не выдержав, а рот тут же прикрыл ладонью, сам от себя такого не ожидая. Судорожно носом втянул воздух, затрясся всем телом, сжался в комок.        — Еклмн, Сереж, что такое? — взбрыкнул Олег.       Сережа замотал головой, голос у него прорезался не сразу. Но когда прорезался, то выл он, как пожарная сирена на вызове, с придыханием, икотой, соплями на пол-лица, — полный набор. Олег гладил его щекам, целовал в нос, лишь бы тот успокоился. И всё понять не мог, что он такого сказал?        — Прорвало? — спросил Олег минут через десять, когда основную массу переживаний Разумовский уже успел выплеснуть.        — Ага, — Сережа икнул. Олег прижал его к себе с небольшим сопротивлением — тот боялся сделать больно.        — Бывает.       А Сереже хочется вспылить: ему нужна помощь!? Олег, черт возьми, помоги сначала себе!        — Ты не переживай за меня так, ладно? — а Олег поглаживает его легонько, прокашливается, прочищая горло. Сережа вздрагивает от звука. — Я поправлюсь. Ещё лучше прежнего бегать буду. Только ты доползи до того момента, пожалуйста.       Олег закидывает на Сережу ногу, и он от этого даже посмеивается, всё ещё с трудом справляясь с икотой. Волков вливает в него половину поильника воды, целует в лоб и тут же засыпает с чувством выполненного долга. Серёжа сразу за ним.       Утром проснется, а голова свинцовая, и за окном всё ещё грохочет непогода. И Олег смотрит на него, рукой поглаживая по щеке, ясно-ясно и с любовью, и с обожанием. Сережа не сразу понимает, что происходит, и где он, но улыбается в ответ, чувствуя себя в безопасности.        — Ты больше не просыпался?        — Неа.        — И я нет.       И Сережа нырнет к Олегу в руки, пристроится поудобнее, чтобы поспать еще несколько часов. Травмированными можно быть сколько угодно, пока вместе, пока быть рядом помогает лучше анальгина, ибупрофена и капельниц, пока сон лечит рёбра лучше мазей. Волков — не совсем телохранитель, Сережа — не всегда тот, кого защищают. Роли меняются. Всё меняется кроме того, что они глотки перегрызут обидчикам друг друга.       Волковы-Разумовские спят без снов.