Больше, чем ненависть

Ткачев начинает ненавидеть ночи. За периодическую бессонницу, за лихорадочные сны, за больные фантазии. За то, что именно по ночам мысли о ней накатывают как волны в неуправляемый шторм — и укрыться от них также невозможно, как от цунами. Как, черт возьми, это у нее получилось? Гребаный вулкан разбудить, на пепелище устроить пожар. Еще недавно он жил «как-то», пытался жить — а теперь не представляет, как жить без нее. Она проникла в него смертельным ядом — а ему это понравилось. И исцеляться не хочется… Хочется повторить. Снова и снова. Проступающие позвонки ладонями пересчитывать, на светлой коже собственнические отметины оставлять, чувствовать ее тело трепещущее под собой, восхитительные стоны из нее вытрахивать и взрываться раз за разом, когда она навстречу выгибается, что-то неразборчиво-хрипло шепча… Паша стискивает простынь в кулаке и загнанно дышит, жмурясь до рези в глазах. Как пубертатный подросток с эротическими фантазиями насчет красотки-училки… Да еще недавно при подобном желании он бы давным-давно себе девицу склеил в каком-нибудь баре или вызвал шлюху из числа «агентесс» — а сейчас перед глазами только огненные завитки и прищур насмешливый. Ему этот образ лишь эскизом оживить в голове хватает для того, чтобы разгореться в считанные секунды — и никакая другая ему не нужна. Не хочет он никакую другую…       — Сука… — срывается хриплое с пересохших губ. Садится рывком на разворошенной постели, не с первой попытки зажигает ночник. На тумбочке среди вороха мелочей — вспухший альбом и самый дешевый полустершийся карандаш. На плотных страницах — она, она, только она. Лицо — строгое, насмешливое, улыбающееся, задумчивое, исполненное наслаждения. В полный рост — в скрадывающей фигуру форме, в свободных брюках и тесной майке, в каком-то летнем практически девчачьем платье. Без ничего — спереди, сзади, сверху. Каждая прядка волос, каждая трещинка на губах, каждая веснушка и родинка — с точностью и тщательностью маниакальной. Все, что только возможно. Как было и как никогда не будет… Он ее гребаный месяц не видел. Не видел, не слышал, не говорил. Вспоминал, думал, желал, фантазировал. И рисовал, рисовал, рисовал… Бумага под резкими нервными движениями безжалостно мнется. Крошится грифель, серой пыльцой оседая на белой бумаге, исчерканной вдоль и поперек. И снова из рваных линий — она. Чуть приоткрытые губы, зовущий взгляд, локон, прилипший к виску, из всей одежды — расстегнутая рубашка с заветными звездочками. Такая… блядь… просто такая… бери — и бери. Достаточно только вспомнить — и накрывает. Это уже не ненависть, не желание и не страсть — стихийное бедствие. Сметающее все на своем пути и разрушающее изнутри. Ни мучительные, больные воспоминания, ни доводы разума усмирить эту бурю не в силах. Как будто все демоны, до сих пор мертвым сном спавшие, пробудились вдруг и устроили бунт. Хлипкое равновесие перевернули с ног на голову и воцарились за штурвалом, среди бушующих волн неся корабль прямиком на скалы — к гибели стремительной и неотвратимой. Но Паша знает — даже если это форменное сумасшествие без шанса на излечение, отказаться от этого он не готов. Он хочет ее — теперь не просто где-то рядом, на горизонте, в зоне (не)досягаемости. Он хочет ее — это идея-фикс.

---

Ирина просыпается — как летит с обрыва. На часах — второй час ночи. Во всем теле — чертов пожар. Раньше хотя бы были кошмары. Сейчас — то, что похлеще любых кошмаров.       — Блядь… — бормочет беззвучно, тяжело дыша. Кое-как выпутывается из одеяла, кажущегося неподъемным и душным. Босиком шлепает на кухню, шарит на подоконнике в поисках сигарет, закуривает жадно, радуясь, что Сашки нет дома и прятаться незачем. Дымит в темный прямоугольник окна, усыпанный звездами, дыхание пытается выровнять, ежится от холодного воздуха. Не помогает. Потряхивает ее совсем не от холода. Как наяву — издевательски-медленно скользящие руки, быстро, мимолетно прикасающиеся губы, пальцы, стягивающие с плеча бретельку, ладонь, горячая, наглая — под колючее кружево…       — Черт бы тебя побрал, — едва слышно. Сама не понимает, кого сейчас проклинает — Ткачева, разбудившего этот давно уснувший вулкан, или себя саму с этими больными снами-фантазиями. Даже во снах он настолько разный. То терзающий нежностью, доводящий до исступления. То жадный, бесцеремонный, ошеломляющий бесстыдным напором… Одно неизменно — наяву ей этого хочется ничуть не меньше. Хочется сдаться. Понимает с ужасом, что если бы он посмел еще раз — пришел, настоял, не отступил — она бы не оттолкнула. Позволила бы ему все, все, чего он только бы пожелал. Подчинилась. А потом — покорила. И еще раз сдалась… И так по кругу… Выдыхает прерывисто, закрывает глаза. Все так отчетливо. Живо. Реально. Как удар тока — воспоминания вспышками. Его дыхание в ее волосах, теплые тяжелые руки, сжавшие ее плечи… Его жар, его запах, его желание… Он за спиной. Близко, тесно — теснее некуда. Дышит рвано ей в спину, прижимается, и эти движения почти порнографические, и эти руки… Нахальные, горячие, такие… умелые… Если бы захотел — довел бы ее до грани и так… Матерится сквозь зубы, на ходу стягивает домашнюю футболку. В несколько стремительных шагов — до ванной, и холодный душ на полную мощность. Не остужает. Черт, да что это с ней?.. Гребаный месяц прошел. Ткачев о ней, наверное, и думать забыл. И о том, что случилось — тоже. Небось толпу девиц успел перетрахать за то время, что они не встречались. Сдалась ему какая-то тетка… Даже если и было что-то такое паранормальное… Глаза сами собой прикрываются, и как на заевшей кассете — все те же кадры. Достаточно только вспомнить — и между ног водопад. Продавленная скрипучая койка, съехавший матрас, смятые простыни. Горячее тело, распластавшее ее под собой. Губы жадные, требовательные, то впиваются, то ласкают, то касаются бережно, то почти причиняют боль. И пальцы под кромку кружева — нарочито неспешно, и этот взгляд — пристальный, считывающий, и вместе с тем какой-то восторженный по-мальчишески, наверное, от осознания, что все это — из-за него… Это он так ее распалил, это из-за него она так нетерпеливо стонет, это его так открыто и пошло хочет… И плевать, что кто-то услышит, и плевать, кто что подумает — сейчас желание важнее условностей. И это с ней сделал он… Выдыхает рвано, резко распахивает глаза. Вода по телу тропическим ливнем, но пожар внутри не потушить все равно. Что это за безумие, извращение несусветное? Так желать того, кому всю жизнь исковеркала, того, кого сама же почти до самого края и довела? А он довел ее в ответ… До чего-то непостижимого, ни логике, ни разуму неподвластного. До чего-то, что хочется повторить, что хочется испытать еще и еще, чтобы живой наконец-то себя ощутить — по-настоящему, а не выученные роли играя. Он ведь тоже тогда не играл. Желал по-настоящему, по-настоящему хотел этой близости… А она… Она уже не верила, что может по-настоящему. Оказывается, может. И хочет. Но его ей нельзя. Как запрещенное вещество — столь желанное, со столь разрушительными последствиями. Разрушительными для них обоих. Чем сильнее нельзя — тем больше хочется. То ли закон природы, то ли закон подлости. На ходу яростно растирается полотенцем, поспешно ныряет под одеяло. Но, закрывая глаза, уже знает, кто и что будет ей сниться. Лучше бы уж кошмары, ей-богу…