Больше, чем ненависть

Возвращается, как и положено королеве — горделиво и царственно. Она такая красивая. И он так дико ее желает. Когда полковник проходит мимо дымящих у крыльца оперов, Ткачев цепенеет необъяснимо. Смотрит на рыжие пряди в небрежном пучке, на идеально ровную спину, на плавное покачивание охренительных бедер, тесно обтянутых форменной юбкой, — и чувствует, как тормоза бесконтрольно слетают к чертовой матери. Даже не замечает, как зажженная сигарета планирует на землю, угасая, и понимает обреченно, что все испытания еще впереди. Не видеть ее — теперь это кажется даже избавлением. Куда сложнее будет сталкиваться с ней изо дня в день и делать вид, что ничего не происходит и не происходило. Строить равнодушную мину, сидеть на совещаниях, видеться в коридоре… И притворяться, будто не помнит, как она стонала под ним, позволяя врываться в тело и выбивать из нее бешеную разрядку одну за другой… Сука. Ткачев мысленно матерится и судорожно затягивается новой сигаретой. Ведь только-только чуть-чуть отпустило, только-только начало забываться… Или ему это только казалось? Ведь стоило увидеть ее сейчас — и перемкнуло враз. Осознание накрывает лавиной — жуткое и прекрасное. Она его неизлечимая.

---

Взгляд Паши оставляет на коже явственные ожоги. На совещаниях он на нее почти и не смотрит. Сидит, уткнувшись в стопку бумаги, прикрытой кожаной папкой, и борется с искушением, чтобы не выводить бездумно заветный образ на каждом листе. Параноик несчастный. Но Ирина чувствует все равно. Его взгляды прожигают спину, заставляют выпрямляться еще сильнее, еще раздраженней вздергивать подбородок, еще нарочитей стучать каблуками. Они вроде бы и не сталкиваются слишком часто. Стараются не попадаться друг другу на глаза лишний раз — но он все равно везде. В коридоре, подчеркнуто уткнувшись в телефон. На крыльце, о чем-то трепясь с Савицким. На служебной парковке, дымя у открытой машины… Они как два оголенных провода. Пока разделены — можно жить. Мирно сосуществовать. Но оба знают: стоит соприкоснуться — взрыв окажется неминуем. Это притяжение неконтролируемое, испепеляющее, уничтожающее. Убийственное. Они суицидники.

---

Переговорная гудит от неразборчивых голосов. Звенят бокалы и стаканы, кто-то смеется, Фомин втихую хлещет водку, пристроившись в укромном уголке подальше от грозного начальственного взора. Паша почти не пьет. Бокал вина в честь возвращения ее величества Ирины Сергеевны не в счет. Сжимает в руке стакан с виски, но мысли далеки от нетрезвой бестолковой суеты мини-корпоратива. Откуда-то из шумной толпы выныривает поддатый раскрасневшийся Савицкий.       — Ткач, ты че такой хмурый? Из-за Маринки, что ли? Из-за того, что она уволилась? Паша смотрит непонимающе.       — Да какая, нахрен, Марина! — В голосе больше недоумения, чем возмущения. Какая Марина? У него на подкорке, будто на камне высеченный — единственный образ, недосягаемый, запретный, преступно манящий. И нет для него теперь другой женщины. Нет и не может быть. И даже если это болезнь — ничего другого ему не надо. Савицкий со смешком хлопает товарища по плечу:       — Ты че, себе уже новую нашел? Ну, блин, ты даешь! Ткачев запивает раздражение и болезненные мысли внушительным глотком обжигающего напитка.       — Да не нашел я никого! Все, Ром, отстань! Не нашел. Потерял. Хотя разве можно потерять ту, которая тебе даже не принадлежит?..

---

Ткачев обнаруживает ее в полутемном пустом кабинете. Ирина сидит, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза. Слегка растрепанная, щеки раскраснелись, несколько пуговиц на форменной рубашке легкомысленно вынуты из петель — и от такой совершенно невинной детали Пашу бросает в жар.       — Ткачев, ты че, дверью ошибся? Коронно вздергивает бровь, смотрит с усмешкой. Но хрипотца в голосе — не привычно властная, а какая-то… легкомысленная, хмельная, неосознанно игривая. Паша молчит. Нервно сглатывает, медленно проходится взглядом по безупречной линии стройных ног. В голове шумит. Еще несколько минут назад он был практически трезв. А сейчас чувствует себя так, будто в одиночку осилил бутылку водки, а может, и не одну. Будто в тумане — несколько шагов вглубь таинственной бархатной полутьмы. Просторный диван такой тесный для двоих. Ее бедро касается его ноги; от Ирины веет жаром и знакомыми волнующе-горькими духами. Воздух искрит. А когда Паша наклоняется, упираясь рукой в спинку дивана и отрезая полковнику путь к отступлению, предсказуемый взрыв наконец происходит. Взрыв — его жадные горячие губы, почти причиняющие боль. Взрыв — его распаленное дыхание, запах разгоряченного тела, остро-холодного парфюма и жгучего возбуждения. Взрыв — его тяжелая ладонь на ее колене. Поглаживающая, медленно скользящая выше, так по-хозяйски пробирающаяся под плотную ткань… Взрыв — его быстрые, рваные, голодные поцелуи. Его прерывистое дыхание, опаляющее кожу, пока губы спускаются все ниже и ниже. Взрыв — вспышка осознания. Ей так недозволенно-хорошо в его бесстыдных руках. Ей так мучительно хочется большего. Она так легко зажигается, стоит ему позволить себе что-то лишнее. И это все так неправильно. Отшатывается, вжимаясь в спинку дивана. Дыхание сбоит. В солнечном сплетении горячо пульсирует жадное нетерпение. Стекает куда-то вниз, отдаваясь электрическими разрядами, скапливается напряжением, острым, почти нестерпимым.       — Рехнулся? Убери руки! Что ты себе возомнил? Думаешь, переспали один раз по пьяни — теперь тебе все позволено?! Замирает оглушенный. Медленно поднимает глаза, пытаясь в полумраке разглядеть в ее лице что-то, кроме обжигающей ярости. Что-то большее за тем, как она зло отпихивает его, хотя несколько секунд назад готова была полностью открыться его рукам. Открыться ему. Черта с два. Эту сталь не пробьют никакие пули.       — Какая вы непоследовательная, товарищ полковник. Смотрит на нее, слегка щурясь; тон — чистый неразбавленный яд. Ира опускает ресницы, выдыхая бесшумно. На мгновение пробивает желанием прижаться к этому криво усмехающемуся рту также жадно и глубоко — вобрать в себя этот яд, захлебнуться им, отравиться до летального исхода и больше не чувствовать ничего. Умереть от восторга и боли. Вместо этого усмехается, отзеркаливая его холодный прищур.       — Потрахаться приспичило? — В голосе — тонны ледяного сарказма. — Ну так это не по адресу, ты местных девок позови, любая с радостью на тебя прыгнет. Или ты как, нескольких сразу предпочи… Договорить не успевает. Ехидная реплика заглушается твердой ладонью, затем — губами. Ткачев наваливается на нее всем телом, пригвождая к скользкой обивке; целует, целует яростно, грубо, мучительно — и невозможно, восхитительно сладко. Ирина дергается машинально, пытаясь его оттолкнуть, но запястья тут же сковываются мертвой хваткой — он не позволяет ей шелохнуться. Впивается, скользит, терзает — и будто со стороны Ира слышит свой сдавленный, полный наслаждения стон, не в силах его остановить, не в силах ему не отвечать… Где-то на задворках сознания молнией проносится мысль, что никогда, ни одному из мужчин, не позволяла так с собой обходиться. И склонности к подчинению за собой тоже не замечала… Гребаные гормоны… Почему она так на него реагирует?.. А в следующий миг он отстраняется. Медленно-медленно проводит пальцем по ее губам, очерчивает капризный контур — и в этом простом, почти невесомом движении столько невинной разжигающей эротичности… Ирина сглатывает, чувствуя, как он неотрывно следит за ней — за ее взглядом, реакцией, даже, кажется, мыслями. А затем поднимается, отпуская ее и позволяя наконец-то вздохнуть.       — Спокойной ночи, товарищ полковник, — произносит тягуче, не скрывая усмешки. Когда дверь кабинета захлопывается, Ира обессиленно рушится обратно, закрывая глаза. Ее колотит. Это не просто желание — это уже лихорадка. И она готова поклясться, что Ткачев испытывает сейчас ровно то же. Но все равно уходит, оставляя ее одну. Зажег и не потушил. Гребаный… гребаный извращенец… Качает головой, так и не найдя подходящих слов. Они непозволительно заигрались. И, что самое пугающе-сладостное — этот раунд остался за ним.