Больше, чем ненависть

Резкая трель мобильного врывается в сон как нельзя некстати. В этом сумасшедшем переплетении дремотной бессознательности и диких фантазий нет ничего приличного — чистейшая порнография самого грязного толка. Но выплывать из смутного горячего безумия хочется меньше всего. Чертово подсознание. Впервые за несколько недель решился заснуть без таблеток — и вот результат. С другой стороны, если что-то нельзя получить в реальности — почему не отыграться хотя бы в воображении?..       — Ткач, ну ты и дрыхнуть! — бьет из динамика взбудораженный голос Савицкого, пока Паша, морщась от бьющего по глазам солнечного света, выпутывается из одеяла и нашаривает одежду.       — Блин, Ром! — взрывается Ткачев, прижимая телефон к плечу. А в обрывках еще не рассеявшегося дурмана — эти капризно изогнутые губы, такие терпкие, хмельные и сладкие; эти тонкие чуть дрожащие пальцы; эти тихие тягучие стоны, столь возбуждающие… — У меня в кои-то веки первый выходной за полтора месяца, могу я выспаться наконец?!       — Да не ори ты, — бурчит друг на полтона тише. — Я помню. Но тут, в общем, такое дело… Общий сбор у нас.       — В восемь утра? Кого же это такая светлая мысль озарила? — насмешливо кривится Ткачев, натягивая футболку. Савицкий только вздыхает. Ему, в отличие от товарища, выходные в ближайшее время не светят. Как и в принципе спокойная жизнь.       — Да понимаешь… — заминается Рома, а от следующих слов Ткачева будто ледяной водой окатывает с головы до ног: — Зяма, она… У нее час назад под окнами тачку взорвали.

---

Она такая спокойная. Когда Ткачев переступает порог квартиры, забитой народом, он даже внимания не обращает на столпившихся в кухне сотрудников. Встречается взглядом с темными глазами — такими спокойными, заледеневшими — и будто с разбегу в ледяную бездну обрушивается, переставая хоть что-то воспринимать. Это кажется теперь таким нереальным — снова на ее кухне, снова рядом с ней. Снова целый мир на войну вызывать ради нее одной.       — Ир, ну ты нам-то могла рассказать! — доносится как сквозь толщу воды укоризненный голос Измайловой. — Не чужие ведь люди, помогли бы чем-нибудь…       — Да я не хотела вас впутывать, думала сама разобраться…       — Ну и как, разобрались? Ирина вздрагивает, как будто увидела его только сейчас. Вздрагивает от холодного сарказма, от изучающего прищура, от колючего взгляда — и чувство такое, словно сквозняком повеяло в минус тридцать. Какие-то секунды неотрывно смотрят друг другу в глаза. Так непроницаемо, так непримиримо, … И больше, кажется, нет никого и ничего во всем мире — только этот немой поединок.       — Ну а кто, кто это мог сделать? Ир, ты знаешь? — нетерпеливо тормошит Измайлова, вырывая Ирину из ледяной затягивающей пропасти. Полковник встряхивается, первой отводит глаза.       — Догадываюсь, — цедит сквозь зубы. — Валецкий, гнида… Заявился тут ко мне внаглую, прямым текстом заявил: или я ему позволяю толкать наркоту на районе, или он меня уберет. Но я и подумать не могла, что он это в прямом смысле.       — И ты молчала?! Ткачев только стискивает зубы, вслед за Измайловой удерживая готовую вырваться реплику. Куда более нецензурную и весьма нелицеприятную. Что у этой женщины вообще в голове?!       — Ну ты даешь, Ир, — Лена только разводит руками, обмениваясь растерянным взглядом с мужем. А Паша каменно молчит, хотя ему есть что сказать драгоценной начальнице. И «самонадеянная дура» здесь будет самым мягким определением.

---

Она приходит к нему среди ночи. Пугающе бледная, с лихорадочно блестящими глазами и подступающей паникой в затравленном взгляде.       — Ирин Сергевна, что-то еще случилось? — спрашивает Ткачев тревожно, за долю секунды вынырнув из дремотного оцепенения. — А Ромыч где? Полковник отвечает неопределенным движением головы.       — В машине ждет… Неважно. Я… — облизывает потрескавшиеся, искусанные губы, — Паш, я тебя попросить хотела… Нет, я знаю, всякое между нами было, и ты можешь… у тебя есть право меня ненавидеть… Но больше я это никому не могу доверить. Паш, помоги мне. Я же не за себя боюсь… мне бояться уже нечего… Паш, я хочу, чтобы ты спрятал Сашку. Увез его, я не знаю… куда угодно, спрятал… И присмотрел за ним, пока… пока это все не закончится. Нет, ты не думай, — добавляет поспешно, будто испугавшись чего-то, — я же не просто так, я заплачу… Грохает на пол спортивную сумку и тянет молнию. И еще прежде, чем застежка расходится, раскрывая тугие пачки купюр, Ткачев догадывается, что он сейчас увидит. Дергается как от пощечины.       — Уберите, — цедит, отворачиваясь. — Не нужны мне ваши деньги. Ирина стоит, безвольно опустив руки вдоль тела. Такая растерянная и… беспомощная?       — Паш, я не… И это ее тихое «Паш», произнесенное который раз — такое мягкое, тихое — бьет его будто током. Парализует. На какие-то мгновения накрывает желанием прижать ее к себе и пообещать что угодно — все, что она только попросит.       — Уберите, — распаленный раздражением за этот порыв, повторяет Ткачев сердито и в глаза ей старается не смотреть. — Я все сделаю. Но когда в ее ледяных карих вдруг спасительной искоркой вспыхивает что-то, очень похожее на искреннюю благодарность, Паша понимает обреченную истину. Неизменную уже столько лет. Ради нее хоть под пули.

---

Она доверила ему самое ценное, что у нее есть. Осознание накрывает похлеще любого цунами — также неожиданно и пугающе. Доверить жизнь и безопасность своего сына тому, кто еще недавно мог и хотел тебя грохнуть — все в лучших традициях театра абсурда. И в то же время самое логичное и правильное решение — кто, если не он? Кто, если не тот, кто еще недавно за тобой готов был в любые бездны? Готов и сейчас. Выкручивая руль на разбитой дороге, Паша даже не пытается противиться этому осознанию. Оно просто есть. И с этим ничего не поделаешь. Это над ним даже не власть женщины или начальницы. Это нечто, не поддающееся никакому разумному объяснению, анализу, безмотивное и безнадежное. Это внутри него, поразившее неизлечимой болезнью. Это в самой глубине сердца, трепетное, жуткое, сокровенное. Это не просто мысли, чувства, желания. Это — сама жизнь.

---

Все как в плохом шпионском кино — левая тачка, левый мобильник с левой же симкой, левый дом — затерянная в деревенской глуши дача какой-то маминой знакомой. Здесь даже мобильной связи толком нет — максимум позвонить куда-то или посмотреть видосики на ютубе. Сашка от скуки открывает для себя пропущенные в детстве романы про мушкетеров и морских путешественников, учится у «дядьПаши» играть в шашки и шахматы, рубится с ним в приставку. И да, не с первой попытки отучается от этого неловкого «дядьПаши», переходя на ты. Ткачев берет его с собой на рыбалку, рассказывает кучу оперских баек, преподает азы самообороны и даже учит стрелять из пистолета — а что, с такой жизнью и такой мамой всякое пригодиться может.       — А вы с мамой, ну… типа встречаетесь? — интересуется Зимин как-то за ужином почти по-семейному. Паша едва не давится чаем.       — Да ты чего, Сань! Мы, ну… она мой начальник. И друг. И все, — выпаливает с поспешностью преступника, пойманного на горячем. А в памяти запретными картинками — что у него едва не случилось с этой «начальницей и другом». Твою ж дивизию… Зимин смотрит с подозрительной безмятежностью, кромсая в тарелке запеченную курицу.       — А жаль, — и Ткачев все-таки давится.

---

Не выдерживает и трех дней. Это уже просто немыслимо и невыносимо — отсиживаться в какой-то глухомани, пока полковник едва ли не в одиночку пытается выжить. Сейчас кажется чем-то диким, что вот так просто оставил ее — один на один с опасностью, поджидающей за каждым поворотом. Он… он за нее боится. Очередное открытие обрушивается с беспощадностью девятого вала — захлебнуться впору. Он боится за эту невозможную женщину — осторожную и отчаянную, хитрую и наивную в чем-то до глупости, непробиваемо-железную и женственную невероятно, такую чужую и безумно родную одновременно. Невозможность разрывает, убивает, уничтожает. Он должен быть сейчас рядом с ней — шаг в шаг, неотступной тенью. Просто должен — и никак иначе. Иначе он не умеет. Он без нее не умеет.