Больше, чем ненависть

Руки трясутся, пальцы не слушаются. Ломается очередной карандаш, слишком сильно вдавленный в бумагу. Еще один бумажный комок летит на пол к доброму десятку безжалостно смятых листов. Его слишком сильно колотит. Линии выходят обрывистые, неровные, рваные, в единый образ складываться никак не желая. Хотя перед глазами — будто стоп-кадры из самой отборной эротики. Коленки трогательно-округлые, изящные ноги, его за поясницу обхватывающие, жаркое тело, к нему тесно-тесно прижатое… Крутые оголенные бедра, плавный изгиб спины, позвонки, просвечивающие под чуть золотистой кожей… Тонкие запястья, железной хваткой скованные, грудь тяжело вздымающаяся, лицо запрокинутое и от наслаждения совершенно бессмысленное… И, может быть, изобрази он все это, его бы не крыло так сильно неудовлетворенным желанием… На какие-то мгновения жалеет, что остановился там, в кабинете — хотя ничего не стоило опрокинуть полковника на тот же диван, наплевав на все ее оскорбительные возмущенные реплики, а еще лучше — грубо заткнуть ей рот, чтобы не возникала. И выпустить всех демонов из грудной клетки, осуществляя самые смелые и пошлые желания, которые эти демоны только могли ему нашептать… Кажется, это какая-то ебаная обратная прогрессия — чем сильнее он запрещает себе о ней думать, ее желать, тем стремительней слетает с катушек. Наверное, если бы трахнул ее сегодня — его бы наконец отпустило. Не факт, что окончательно, не факт, что хотя бы надолго — но отпустило бы. И не трясло бы сейчас так от нестерпимого напряжения, и не тянуло бы такой свинцовой мучительной тяжестью в солнечном сплетении и намного ниже… Стерва чертова. Карандаш с треском разламывается пополам. Паша выдыхает резко, срывается с так и неразобранной постели. В ванной долго стоит под горячими потоками, крепко зажмурившись, пока из душа низвергается Ниагара. Вода стирает усталость, пот, напряжение пыльного дня — но от этого нисколько не легче. Не отпускает. Закрывает глаза. Представляет. Фантазирует. Предвкушает. Демоны все-таки побеждают. Он, черт возьми, все так отчетливо помнит — даже месяц с лишним спустя. Помнит, как сладко пахнут шелковистые рыжие пряди, которые так приятно пропускать через пальцы. Помнит, как она взволнованно выдыхает, когда его губы скользят к выемке возле уха. Помнит этот нестерпимо-волнующий аромат дорогого парфюма в смеси с запахом раскаленной кожи. Помнит заветные родинки на самых укромных участках тела, за какую-то ночь изученного вдоль и поперек… Помнит бессвязный неразличимый шепот, столь возбуждающий. Помнит, как целовал ее всю — губы и скулы, висок, трогательную ямочку на остром подбородке, шею и плечи. Помнит россыпь космических отметин на нежной коже — не то укусы мстительные, не то печати собственнические. Помнит невесомое скольжение ее прохладных рук по плечам, по груди; помнит, как острые ногти вцеплялись в него, когда она так нетерпеливо подавалась навстречу, приближая неуправляемый взрыв… Помнит, как яростно вбивался в нее, уже не зная, чего хочет больше: рухнуть за грань самому или ее отправить в полет, наслаждаясь хрипловатыми стонами… Вздрагивает всем телом, зубы сцепляет яростно, ловя отголоски освобождения. Неверным жестом прибавляет воду и дышит раскаленно-прерывисто, точно зная: это все равно не спасение. Спасение — только она. Избавление и мука, проклятие и спасение — это все она. Она — его все.

---

Ирина долго сидит в прихожей. Не раздеваясь, не зажигая света, не двигаясь. Вспоминая. Тело под плотной формой горячее и взмокшее, как будто на дворе — удушливый воспаленный июль, а не разгар дождливого стылого октября.       — Черт бы тебя побрал, Ткачев, — хрипло в темноту пустой квартиры. Поднимается неверно, разувается, пристраивает пальто на крючок. И прямым маршрутом — в ванную, на ходу стягивая осточертевшую форму. Так подло хранящую родной и запретный запах… Под душем яростно растирается жесткой мочалкой, как будто воспоминания вместе с частичками кожи желая стереть. Такое не стирается. «Какая вы непоследовательная, товарищ полковник». Кривая ухмылка, ехидный тон. Прищуренный взгляд, как будто имел ее глазами. И это прикосновение к губам, такое многообещающе-нескромное и такое осторожное одновременно. Она бы могла сказать себе, что это все пошлость, безумие и тупая игра взбесившихся гормонов — у них у обоих причем. Но что-то мешает поставить диагноз, плюнуть, забыть и жить как раньше жила — хотя этот принцип ее столько раз выручал. Может быть, потому что так, как Ткачев, никто никогда на нее не смотрел. Может быть, потому что ток между ними такой явственный и такой бешеный, что даже ее наглости не хватит сделать вид, что ничего этого нет. И, может быть, потому что они хотят друг друга так неистово-откровенно… Выдыхает рвано, вспоминая, как он навалился на нее бесцеремонно и жадно, распаленный, возбужденный до крайней степени… Как целовал ее нетерпеливо и горячо, как дышал неровно и жарко… Какого черта сейчас между ними? Раньше все было предельно ясно и четко. Начальник и подчиненный. Подельники. Убийца и мститель. А сейчас-то что между ними?.. Прикрывает глаза, пока по коже медленно струится вода. И накрывает вдруг отчетливо-остро: как будто она сейчас не одна. Он уже не только в ее мыслях, в ее нездоровых желаниях, но и — незримо — здесь, с ней. Насмешливый, беспардонный, наблюдающий. Совсем как тогда… Щеки вспыхивают. Она вся загорается. Напряжение слишком острое, почти нестерпимое. Ей нужно. Его. Прямо сейчас. Пусть даже на грани реальности, на грани безумия. «Спокойной ночи, товарищ полковник». Насмешливо-хриплый голос, оживая в памяти, касается ее почти физически. С губ срывается тихий вздох. Так отчетливо — будто он смотрит сейчас на нее. Заинтересованно, горячо, без капли смущения. И если все эти желания ей нашептывает сейчас ее внутренний демон, то у этого демона насмешливая улыбка Ткачева и его прищуренные янтарно-карие, прожигающие насквозь… «В прошлый раз вам же понравилось». Выдыхает хрипло. Бешеный стук сердца почти оглушает. Знал бы ты, как понравилось. Наконец-то признается. Себе и ему, незримому, понявшему все раньше нее — иначе не осмелился бы пытаться снова и снова… Откидывается назад, вжимаясь лопатками в холодный кафель. Лишь вздрагивает, но не трезвеет. Эта иллюзия слишком сладкая, чтобы ее прерывать. Если бы все повторилось… Каким бы он был? Жестким и напористым собственником, выбивающим до бесстыдных криков? Уверенным и нежным, расчетливо подводящим к самой черте и позволяющим ей уплывать?.. Что бы он позволил себе? Что бы она сама позволила ему?.. Его ладони такие сильные. Твердые, чуть шершавые. Оглаживающие, накрывающие, сжимающие. Касаться почти невесомо или грубо сжимать. Неспешно скользить или нагло тискать… Будоражит одинаково сильно. Она слишком отчетливо помнит его. Помнит руки, жадные, требовательные, сминающие; помнит губы, теплые, ласкающие, изучающие… И ощущение это неповторимое помнит тоже — неуправляемое, бешеное, толкающее за грань. И она падает. Рушится в жаркую пустоту, где в отблесках вспышек — его горячий бесстыдный взгляд. Ноги не держат. Руки дрожат. Ира поднимает пылающее лицо, подставляясь прохладной, неостановимо шуршащей капели из душа. Медленная довольная улыбка трогает пересохшие губы. Она почти уверена, что Ткачеву сейчас тоже не спится. И то, что между ними сегодня не-случилось, — единственная причина. 1:1, товарищ капитан.