Больше, чем ненависть

Нет человека — нет проблемы. Золотое правило ее величества Ирины Сергеевны в очередной раз срабатывает безошибочно. И уж что-что, а сомневаться в своем решении Ткачеву и в голову не придет.       —… Бизнесмен Валецкий, застреленный во дворе своего дома… Пульт рикошетит о стену, заваливается куда-то между диванных подушек.       — Черт!.. — шипит полковник сквозь зубы. Нервно шарит по столу в поисках телефона, руки дрожат. — Ткачев, зайди ко мне! Да, это срочно!..

---

      — Ты зачем это сделал?       — Ирин Сергеевна, вы о чем? На несколько секунд Ирина даже верит ему. В бархатное спокойствие тепло-карих погружается на считанные мгновения — и верит. Учителя хорошие были. «Врать у тебя учился, так что мне не верь».       — Не придуривайся! — осаживает, опомнившись. Властно, хлестко, резко. Такая… просто, блять… Он хочет ее даже такую — усталую, раздраженную, с этими диктаторскими нотками в волнующе-хриплом голосе…       — Еще скажи, что про убийство Валецкого ничего не слышал, — хмыкает, скептически вздернув бровь. Ткачев равнодушно пожимает плечами.       — Ну слышал. Да все об этом слышали. Вы к чему клоните-то, я не пойму? Ира медленно выдыхает, пытаясь сохранить остатки хлипкого самообладания. Ее бесит его показательная невозмутимость. Бесит сам факт его самодеятельности. Бесит собственная реакция на его поступок — растерянность, страх… благодарность. Но особенно сильно бесит, что ей по-прежнему не по себе находиться с ним один на один. В полутемном коридоре пустой квартиры — как будто завуалированное приглашение, предложение…       — Еще скажи, что ты здесь ни при чем! — цедит, на миг прикрывая глаза. Он все также невозмутим. Лишь губы слегка вздрагивают в легкой усмешке — неожиданно мягкой, совсем не враждебной.       — Может, вы мне еще и мотив подскажете? Нахрена мне было этого урода валить? — интересуется вкрадчиво, незаметно наклоняясь к ней. И она тонет вмиг. В аромате прохладно-горького парфюма и запахе стылой осени. В этом насмешливо-мягком взгляде. И в этом простом вопросе, ответа на который у нее быть не может. Не верит же она всерьез, что он пошел на это ради нее? Не верит же?       — Надеюсь, ствол скинуть ума хватило! — выдает единственное, что пришло в голову, не желая оставлять последнее слово за ним. Ткачев молчит все с той же спокойной усмешкой. И это громче любого признания.       — Ну если у вас все, я пойду? Ира нервно кусает губы, пока он идет к двери. Но все-таки не выдерживает. Что-то противно разъедает ее изнутри. Несказанные слова, быть может.       — Паш, стой… Я ж тебя так и не поблагодарила… Ну, за то что… что рядом был… и за Сашку. Да и вообще… Ткачев оборачивается, глядя ей прямо в глаза. Слишком растеряна. Так непривычно. И так волнующе-сладко — будто только что совершил невероятное открытие, способное перевернуть целый мир. Хотя она и так давно все в нем перевернула…       — Не за что, товарищ полковник, — отвечает ровно. Ирина нервно стискивает пальцы. Впервые, наверное. Она впервые не знает, что делать и говорить — когда он смотрит на нее так. Понимающе. Покровительственно даже. Он никогда раньше так на нее не смотрел. Это выбивает. Почву уводит из-под ног. Она не знает, за что ей держаться — разве что за привычные, давно отработанные сценарии. Диалоги, реплики, действия, отрепетированные годами.       — Паш, я… может, я могу для тебя что-то сделать? Я не знаю… Премию? Со званием помочь? Или на службе что-то?.. Может, тебе что-то нужно? Ты же знаешь, я всегда… — и спотыкается, его взглядом будто парализованная.       — Да знаете… Есть у меня одно желание. Паша смотрит на нее долгим взглядом. Долгим, жадным, голодным. И одновременно таким теплым, таким неправдоподобно-ласковым… Затягивает бесконтрольно.

---

Он чертов наркоман. И лечиться не хочется. Он хочет ее. И она позволяет. Вытворяет что-то нереальное с ним. Рыжая-бесстыжая. Рыбка золотая. Исполняет даже те желания, осознать которые он не смел. Ладони. Пальцы. Губы. Раскаленные поцелуи. Касания невесомые. Он пропускает сквозь пальцы ее волосы, в полутьме огненным шелком пылающие. Все освещение — свет, льющийся из коридора сквозь открытую дверь. Ему хватает и этого. Любуется плавными изгибами, сиянием кожи почти фантастическим, ее дыхание сбивчиво-жаркое слышит — и простыни судорожно стискивает, готовый улететь в считанные секунды. Слишком восхитительно и бесстыдно. Слишком сладко и нежно. Даже в его сумасшедших воспаленных фантазиях это не было настолько крышесносительно. Потому что она — реальная. Сейчас — не в безумных снах и не в мечтах лихорадочных. Он видит, он слышит, он чувствует. Запах ее духов и дикого возбуждения. Шепот горячечный и стоны сдавленные. Кожу бархатистую под нагло скользящими ладонями и созвездия родинок, что с первого раза наизусть успел выучить. За секунду до взрыва остановиться успевает. Бесцеремонно ее на смятую постель опрокидывает, под себя подминает, поцелуем в губы впивается — жестко, жадно и глубоко. Он хочет ее — всю, целиком, безраздельно. В единое целое слиться — и вспомнить это чувство космическое, неземное, волшебное и пугающее — чувство неразделимости. Он всегда ей принадлежал. А теперь хочет, чтобы и она принадлежала ему. Застолбить, заклеймить, приватизировать. Следами пальцев настойчивыми, поцелуями собственническими, ее вскриками счастливо-бессмысленными…       —… Ну все? Выполнила я твое желание? Ира медленно открывает глаза. В затуманенном взгляде жаркими отблесками — недавний сокрушительный взрыв. Ткачев усмехается. А в мозгу стоп-кадрами — обрывки всех фантазий, терзавших его столько времени. Душу дьяволу готов заложить, чтобы это исполнить. Хотя, наверное, уже заложил. Правильнее сказать — бескорыстно ей в дар швырнул, даже не зная, нужно ли это ей. И нужен ли ей он сам. Одно непреложно — она нужна ему все еще. Даже теперь. Не так. Теперь — особенно сильно. И так ли уж важно, что она попросит взамен — жизнь, смерть, душу, сердце?.. Наклоняется, пальцем мягко касается губ, от этого простого движения болезненной нежностью вмиг до краев наполняясь.       — Боюсь, товарищ полковник, на это всей ночи не хватит…