Больше, чем ненависть

Между ними именно то, что и должно было быть. Ничего. Сдержанно кивать друг другу в коридорах отдела. На совещаниях не обмениваться и парой фраз. По вечерам уходить поодиночке и по домам разъезжаться, на стоянке даже не задержавшись. Все так, как должно было быть. Но почему же так больно? Паше не остается почти ничего. Ее запах выветривается безвозвратно. Привкус губ стирается непозволительно быстро. Жар бархатной кожи выстужается осенней стылостью безжалостно и категорично. Ему не остается почти ничего. Сны, рисунки, фантазии — это максимум. Она везде. В альбоме, неизменно лежащем на тумбочке у кровати. В скетчбуке, надежно запертом в ящике стола в кабинете. На каких-то случайных листах, замаскированных рабочими документами. Портреты, эскизы, раскадровки. Все самое потаенное, сбывшееся и невозможное — все-все-все. Тайна, запрятанная среди страниц. Средоточие чувств. Концентрат сумасшествия. Она становится его идолом. Он — ее идолопоклонником, молчаливым и преданным. Гребаным фанатиком, не желающим исцеляться. Не сотвори себе кумира.

---

Все так, как должно было быть. Ирина твердит себе это как мантру, раздраженно кусая губы. Не помогает. Они рядом — но будто в параллельных вселенных. Пересечься не суждено. И холоднее осеннего ветра — внезапное понимание. Ей без него как-то до неуютного пусто. Слишком привыкла. Она слишком к нему привыкла. Привыкла, что он всегда рядом с ней. Неважно где, как и в каком качестве — на кухне с коньяком, обсуждая очередную левую тему; в полутемном подъезде на шаг впереди, готовый закрыть собой; в теплом салоне автомобиля в расслабленной тишине; на широкой постели — к смятым простыням бесцеремонно прижимая ее сильным горячим телом… Ирина все помнит. Это немногое, что ей остается. Сны, воспоминания, мысли. Тягучие, сладкие, затягивающие будто теплая патока. И она тонет. Неотвратимо растворяется в этой зависимости, с трудом заставляя себя выныривать по утрам из очередного сна или посреди рабочего дня — из наплывающих воспоминаний, готовых затопить ее с головой. Да она и не против. Получить его хотя бы так, иллюзорно, в одном лишь сознании — почему бы и нет, раз большего быть не может?.. А потом происходит это.

---

Забытую Ткачевым папку она в конце рабочего дня раскрывает чисто на автомате. И усталая одурь слетает в считанные секунды, когда, пролистав какие-то запросы и отчеты, натыкается на то, что было предусмотрительно скрыто. Забыв про остывающий кофе, с каким-то зудящим любопытством листает бумаги, и пальцы необъяснимо дрожат. Вполне невинные наброски сменяются картинками совершенно определенного свойства — Иру кидает в жар. На отдельных листах даже паста еще не просохла — зарисовки с утренней оперативки скорее всего. Ирина нервно сглатывает, не в силах оторваться от рисунков — будто оживающих перед глазами иллюстраций того, что у них было и могло бы произойти. И такое глупое, раздражающее, но неконтролируемое возбуждение закипает в крови, пробивая до дрожи. А он ведь тоже все помнит. Осознание бьет в мозг электрическими разрядами. Помнит, хочет, воображает — и это о ней, все это о ней. Она — главная героиня его откровенных фантазий, застывших стоп-кадрами на белых листах. Она, а не кто-то еще. И это пьянит похлеще спиртного — так пряно, так остро, так сладко… Ира выдыхает шумно и папку захлопывает решительно, почти с ужасом понимая: окажись Ткачев сейчас здесь, горящий жаждой воплотить все желаемое, она не смогла бы ему отказать. И не захотела. Если бы он пришел… Но он не приходит.

---

Ткачев переворачивает весь стол, перебирает содержимое ящиков, заглядывает даже в сейф и в машине безуспешно ищет пропажу — но нужную папку в итоге все равно не находит. Все по закону подлости — нужное всегда теряется в самый неподходящий момент. И черт бы с ними, с документами, отправить новый запрос — дело пяти минут. Если бы не… Пиздец подкрался незаметно. Паша замирает возле начальственной двери и мысленно всем существующим богам молится, чтобы полковник в злополучные бумаги не заглянула. В лучшем случае расстрел обеспечен, в худшем — тонны насмешек и саркастических замечаний. Лучше уж пусть сразу пристрелит…       — … Ирин Сергевна, я вчера у вас папку забыл, случайно не видели? Ира, на миг оторвавшись от экрана компьютера, поспешно опускает глаза — и опасных шальных искорок, вспыхнувших в ее взгляде, Паша не замечает. И в ее игру втягивается, сам не подозревая, что загоняет себя в ловушку.       — Может, видела. А что за папка?       — Да ну обычная, черная такая, с документами…       — А что за документы? Ткачев нервно трет подбородок, отводит глаза.       — Да ну по работе там всякое… Так видели или нет? Зимина тихонько фыркает с напускным возмущением.       — Паш, ну что ты мне голову морочишь! Откуда я могу знать, что ты ищешь, если даже не знаю, что именно? Ткачев сдается в два счета, рискуя поломать всю игру.       — Ну ладно, значит не видели… — и разворачивается к двери.       — Стой, — бьет в спину возбуждающе-властный голос. — Не это случайно ищешь? Паша оборачивается резко, смотря сначала на застывшую у стола Зимину, затем — на раскрытую папку, из которой на пол медленно планирует какой-то листок. Паша стремительно наклоняется его поднять — и в прямом смысле сталкивается с полковником лбами. Ну конечно. Что еще она могла бы увидеть? Мысленно выругавшись трехэтажным матом, тянется к рисунку, больше всего желая сейчас провалиться сквозь землю.       — А я и не знала, Ткачев, что ты такой фантазер… Ее голос — ожидаемо ироничный и в то же время негромкий, бархатный, вкрадчивый — заставляет вздрогнуть.       — Ирина Сергевна… … что за игру вы задумали? — тает на языке невысказанное. Полковник вздергивает бровь, усмехаясь. А затем проплывает мимо него, обдавая запахом духов будто немым обещанием. Даже стук каблуков почему-то почти неслышен — а может, его просто оглушает биение вмиг засбоившего сердца. Он смотрит — но все не верит. Наверное, это еще один сон. Не может такого в реальности быть. Просто не может… Металлический скрежет замка. Щелчок выключателя. Звук шагов. В полутьме кабинета, освещенного лишь настольной лампой, все кажется еще более нереальным. Хотя куда больше-то?       — Я тут подумала… Мы ж не чужие люди. Почему бы мне не исполнить еще одно твое желание?.. Ее жаркий насмешливый шепот касается лица — Пашу ведет. Они одни в пустом отделе на ночь глядя — и разгулявшееся воображение уже не остановить. Но реальность оказывается куда безумней всего, что он успел себе намечтать. Ирина медленно обходит стол, замирая. А затем, глядя Паше в глаза — прямо, бесстыдно, с каким-то лихорадочным вызовом — неспешно, методично, пуговица за пуговицей расстегивает форменную рубашку. Под скучной формой — будто позолоченная светом нежная кожа. И черное кружево контрастом с казенной суровостью — у Паши застывает дыхание. А когда тонкие пальцы скользят к молнии на юбке, на несколько секунд перед глазами темнеет. Все также смотря на него с этим хищным болезненным любопытством, Ирина переступает через скомканную ткань, царственно позволяя собой любоваться. А затем неторопливо поднимает руку, высвобождая из прически пламенеющие шелковистые завитки. И почему-то именно это становится той самой последней каплей — с губ срывается сдавленный выдох. Выдох, больше пожий на стон. Ткачев не может оторвать от нее взгляда — и мозги отключаются в считанные секунды. Он не в состоянии думать. Только смотреть. Изучать. Восхищаться. Шпильки. Кружево белья. Расстегнутая рубашка с этими чертовыми погонами. Рыжие пряди, стекающие на плечи расплавленной медью. Все точь-в-точь как на том наброске, забытом где-то у плинтуса. Там же, где здравый смысл.       — С огнем играете, товарищ полковник, — не узнает свой сдавленный хриплый голос, жадно рассматривая ее и медленно поднимаясь. Ирина не двигается. Ждет. Она бросила вызов — и Ткачев его принимает. Только в этой игре нет проигравших и нет победителей — иначе, наверное, она бы и не затеяла это все. Последняя трезвая мысль тает под напором его жарких нахальных рук. Все так, как хотелось. Так, как хотел. Жестко впивается поцелуем в губы, уверенно подхватывая ее и усаживая на стол — бумаги разлетаются по кабинету, будто подхваченные бешеным вихрем. Хотя то, что теперь между ними, сокрушительней любого смертоносного урагана. Но ей почему-то совсем не страшно. Ирина закрывает глаза, целиком отдаваясь порыву, отдаваясь его губам, рукам, судорожному нетерпению и дикому возбуждению. Тихо стонет прямо в его требовательные поцелуи и жалеет только о том, что приходится сдерживаться, когда от наслаждения и восторга хочется вслух закричать. А Ткачев и не думает церемониться, осторожничать, как-то себя контролировать. Берет ее жадно, нагло, едва ли не грубо. Делает все именно так, как ей сейчас хочется. Изголодался. Соскучился. Какой тут, к черту, самоконтроль? Особенно когда она так восхитительно стонет, так податливо к нему прижимается, так плавно, так правильно двигается, будто желая в этом слаженном диком танце до самого края дойти точно в такт… И ее наслаждение отзывается новой горячей волной, накрывающей без остатка. Паша шепчет что-то бессвязно-восхищенное о том, какая она безумно-невероятно-охренительная, и из этого жаркого дурмана выплывает не сразу. И, глядя в ее лицо пылающее, от удовольствия бессмысленное, отстраняться хочет меньше всего. А в идеале — объятий не разжимая, очутиться на тесном диване в углу и заново все повторить, наверстывая упущенное. Вместо этого таким неосознанно-нежным жестом волосы от ее лица отводит и улыбается тихо, откровенно любуясь. Даже если это безумие, он не хочет, чтобы оно заканчивалось. Он хочет ее. Во всех смыслах и позах. И сдерживать своих внутренних демонов, с цепи сорвавшихся, даже не собирается. Неспешно ведет ладонью по ее спине вниз и от этой запредельной близости просто балдеет, чувствуя себя наркоманом, заполучившим желанную дозу. Но даже этого ему сейчас критически мало.       — К тебе или ко мне?..