На репите ты
11 декабря 2024 г., 15:12
…Будто ты для меня была создана
Из огня, из смолы, из терпкого воздуха.
Это не любовь, это что-то иное,
Опасное, дикое, двойное сплошное. ©
Когда Ирина появляется на пороге, немеет не только Паша. Разряженные сотрудницы рассматривают ее с явной завистью; подвыпившие сотрудники таращатся во все глаза. Даже Савицкий бормочет что-то типа: «Ну ни фига себе!», но Паша его не слышит. Зачем она такая красивая? Он, кажется, видел ее уже всякую. Но каждый раз цепенеет как в первый, открывая все новые грани. И взгляда от нее оторвать не может, подозревая, что выглядит круглым идиотом сейчас. Наплевать. Разве возможно не любоваться? Это строгое черное платье, эти изящные шпильки, эти огненные завитки, заколотые в продуманном беспорядке… Как она держит бокал, как слегка кивает, как чуть откидывает голову, хрипловато смеясь, как улыбается насмешливо одними губами… Это уже не корпоративная попойка — это царствование полковника Зиминой в чистом виде. Все остальное сейчас для Ткачева не существует. В этом кабинете, в этом здании, в этом мире. Он рехнулся. Двинулся. Помешался на ней. Но лечиться не собирается. Он хочет погрузиться в это безумие с головой — и тонуть, растворяться, идти на дно, наслаждаясь каждой секундой падения. Даже если падать ниже вроде бы некуда.---
— Товарищ полковник, вас можно поздравить? Ирина вздрагивает от неожиданности. Шампанское шипучим ручейком льется на ассиметричные квадраты пола, усыпанного блестками конфетти. — Ткачев!.. — Выдыхает, быстро раздражением маскируя испуг: — Ты вообще о чем? — Ну как же. Вы вроде как замуж у нас собрались. На свадьбу-то хоть пригласите? Или не заслужил? Голос откровенно издевательский, такой холодный и колючий — куда там пробирающему январскому ветру. Хочется поежиться — но Ирина только вскидывает подбородок и спину выпрямляет по-королевски. — А вот это уже не твое дело! — бьет с размаху. Прям по больному. — Ну да, действительно, — губы кривятся в горькой усмешке. — Я ж вам никто. Подумаешь, дела вместе проворачивали. Подумаешь, трахнулись пару раз… — Заткнись! Ира вспыхивает как спичка — в считанные секунды. Шипит, искрит, обжигает яростным шепотом. Пустой коридор мимолетно сканирует взглядом в поисках ненужных свидетелей и впихивает Ткачева в свой кабинет, намереваясь высказать ему пару ласковых. Вот только у Паши совершенно другие планы. Едва полумрак кабинета скрадывает их от посторонних глаз, Ткачев поворачивает ключ, так удачно забытый в двери. А затем бесцеремонно толкает Ирину к стене, навалившись всем телом. Жадный. Голодный. Нахальный. Дышит прерывисто, ее руки над головой стискивает железно и шепчет что-то горячечно-неразборчивое о том, что никому ее не отдаст. Теперь цепенеет Ира. Чего ей стоило его оттолкнуть, рявкнуть, поставить на место, пощечину влепить, наконец?.. Слабеет. Все повторяется. Какой-то гребаный замкнутый круг. И у нее точно так же, как тогда, шумит в голове и слабеют колени. Она не хочет сопротивляться. А чего хочет на самом деле — не в силах признаться даже себе. Их будто поставили на репит. И раз за разом — одни и те же кадры, зацикленные в бесконечном повторе. Он. Она. Электричество. Разряды и взрыв. А потом будет пепелище. Выгорят дотла — ничего не останется. Но это — потом. А сейчас между ними чертов пожар. Извержение вулкана, взрывы сверхновых, конец света и сотворение мира одновременно. Это самое невозможное и самое прекрасное, что только могло бы быть. Она не одна. Он не один. Они — единое. И это — самое правильное. Логичный финал всего, что связывало их столько лет. Либо разойтись подбитыми кораблями — либо столкнуться до катастрофы. Но даже если это и есть разрушение — совершенно неважно. Сейчас он нетерпеливо целует ее; сейчас он прижимает ее к себе так крепко, насколько возможно; сейчас он в ней в прямом и в переносном смысле тоже… Замирают опустошенные. Ирина утыкается лбом в его плечо; растрепавшиеся волосы мягко щекочут шею. Паша неверным движением проводит ладонью по ее рыжим спутанным прядям, оглушенный болезненной нежностью. — Если ты за него выйдешь, я его грохну, — шепчет глухо, и в сдавленном голосе — переломанное отчаяние вперемешку с нездоровой решимостью. Он не готов кому-то ее отдать. Сдохнуть легче, ей-богу. Ирина поднимает голову, глядя с усталой усмешкой. А затем вновь к нему прижимается — еще крепче прежнего. — Дурак ты, Ткачев, — выдыхает, прикрывая глаза. — Я ему отказала.---
Сбегают как в кино — по-английски. Все по изученному сценарию. Прихожая. Дверь. Ключ в замке. Его губы на ее шее, его руки под ее платьем. Ее стоны в тишину темной квартиры. Сумасшедший. Разгоряченный. Нежный. Родной… Жаркие пальцы неторопливо цепляют тонкое кружево. Новый стон — почти беззвучный, скорее выдох. Что же ты со мной делаешь… Одна мысль на двоих. Одно на двоих сумасшествие. Как она так его зажигает? Как он так обезоруживает ее? Поднимает руки, сдаваясь. Платье комом куда-то на пол. Дорого бы он отдал, чтобы видеть ее сейчас — раскрасневшуюся, возбужденную, в одном кружеве, податливую и страстную… Сдающуюся без боя. Но поединок у них еще впереди. И целая ночь. Ночь исполнения самых заветных желаний.---
Она не одна. Он не один. Они — единое. Все повторяется. Их история будто зациклена. А он зациклен на ней. И она наконец-то ему позволяет. Позволяет себя любить. И себе позволяет тоже — свободно дышать, искренне улыбаться, быть с ним… Быть счастливой. Для Паши нет большей награды, чем видеть в ее глазах задорные искорки. Или дикое пламя, готовое испепелить все дотла. Нет ничего дороже, чем узнавать ее снова и снова. Пробовать опять и опять. Все сильней погружаться — и дна не найти. Этим невозможно насытиться. Невозможно исчерпать до капли весь океан; невозможно погасить тот огонь, что разрастается в груди все сильнее. Тот огонь, который и помогает жить. Тот вечный двигатель, который — единственный — и придает всему смысл. Свое пламя Паша уже нашел. И сгорает в нем без остатка, без возврата, без страха обжечься. Он не знает, что будет завтра. Он знает только одно. Им не суждено догореть.
