Больше, чем ненависть

Зима приходит резкая и безжалостная — вчерашняя отгорающая осень раздета холодными ветрами, облетевшие деревья бесприютно ежатся под ледяными порывами, промерзшая земля покрывается слоем грязного снега — точь-в-точь серый пепел. Ирина невидяще смотрит в окно — и на душе также серо и хмуро. Она и сама заледенела насквозь. Промерзла до самого сердца. Что там в сухом остатке? Пустая квартира, ворох служебных забот, вечно где-то пропадающий Сашка, что торчит на учебе, тусит с друзьями да еще умудряется где-то подрабатывать, чтобы у мамы деньги не клянчить на кино и кафе для новой подружки. Взрослеет. Губы кривятся в горькой усмешке. У молодых мам взрослых детей не бывает. И она сама уже — как та осень, выстуженная подступающей непогодой. Закаленная, непробиваемая, неубиваемая. То, что нас не убивает, делает сильнее бессердечными мразями. Форма — броня. Голос — металл. В глазах — неизменная сталь. Не женщина — конструкция железобетонная.

---

Не женщина — конструкция железобетонная. Паша в грозовые раскаты начальственного голоса вслушивается и даже не вникает, о чем полковник так сердито гремит, отчитывая провинившихся. Такая… блять… Даже не ведьма огненно-злющая — чертовка самая настоящая, будто прямиком из ада присланная простых смертных на прочность испытывать. На порочность, правильнее сказать. Ткачев выдыхает сквозь зубы и мысленно уже на бумаге очередной дьявольски-соблазнительный образ набрасывает — воплощенный демон неугасающей похоти, не иначе. И за этим наслаждением запретным, сладким и оглушительным — хоть сейчас в преисподнюю. За ней — хоть в самое пекло. Так было раньше, так есть сейчас и так всегда будет, пока он жив. Стеной каменной оставаться и все грехи пополам делить — на двоих меньше, правда же? Им определенно самое горячее место в аду забронировано. Паша усмехается чуть заметно и вслед за остальными сотрудниками выходит, подавив желание обернуться, хоть на мгновение щемяще-знакомый образ оживить в голове желая — не по памяти, не в воображении и не во сне, а по-настоящему, правдиво и четко. Останавливает себя усилием воли и дверь прикрывает бесшумно. И секундного взгляда вслед не чувствует, в жаркий дурман воспоминаний погруженный будто в трясину. Тонет с головой безоглядно.

---

      — … Я пытался, Ир, я пытался, но у меня ничего не выходит… Я не могу без тебя. Ир, выходи за меня… Нервный смешок рвется с губ — и это красноречивее любого ответа. Будто на старой выцветшей кинопленке — кольцо в бархатной коробочке на казенном столе. Несколько лет назад — а будто в другой жизни, в другой вселенной… В другой жизни все это было. Наивно и преданно любившая майор Зимина, простые и такие смешные надежды, тонны лжи, измены за спиной, Аня, слезы у нее на коленях… И откуда бы знать Андрею — последнему романтику и гребаному идеалисту — откуда бы ему знать, почему у нее на лице вместо вспыхнувшей радости ухмылка кривая и недоверчивая… Она никому не верит давным-давно. И верить не хочет. И его — такого чужого, другого, ничего о ней ровным счетом не знающего — тоже не хочет. И когда теплые пальцы накрывают ее ладонь, дергается непроизвольно. Не хочет она его. Во всех смыслах слова. Ни другом, ни мужем, ни любовником на одну прощальную ночь. А в голове, как назло, будто на затроившем экране, контрастом с тем давним, болезненно-горьким — самое волнующе-сладкое, жаркое и непозволительное. То, что заставляло живой себя чувствовать.

---

Адски холодно. Ледяной вечерний воздух обжигает легкие, пробирает насквозь. Из крошечного теплого вагончика-кофейни Ткачев окунается в этот холод как в промерзшую прорубь и мечтает только поскорее очутиться в салоне машины, отогреваясь горячим кофе. На ходу притормаживает, ища в карманах ключи, и случайный взгляд бросает на светящееся окно ресторана, успев позавидовать счастливчикам, чей рабочий день благополучно окончен. Он бы тоже не отказался сейчас посидеть в теплой уютной кафешке, наслаждаясь вкусным, а главное горячим и сытным ужином вместо того, чтобы бегать до утра по морозу в поисках очередного урода… И замирает в каких-то двух шагах от здания со сверкающей вывеской, глазам не желая верить. Но это она. Ослепительно рыжая и красивая ослепительно. За нарядно накрытым столом. Со своим гребаным доктором. И с раскрытой бархатной коробочкой, стоящей аккурат посередине между какими-то цветочками, свечками и остальной романтической лабудой. Аж в ушах начинает звенеть. Траурным маршем Мендельсона. Ну охуеть теперь. Так идеально, что аж приторно. Так вот что вам нужно на самом деле, товарищ полковник? Кто нужен. Простодушный дурачок, который принимает сказки про работу юристом, дарит пошлые бордовые розы, верит в вечное-доброе-светлое и трахает, наверное, также вежливо и воспитанно по методичке слащавых интеллигентов. От последней мысли перед глазами темнеет. Паша выдыхает резко и от окна разворачивается, хотя сильнее всего — желание просто внутрь зайти, сдернуть Ирину со стула и утащить с собой хоть под прицелом. А потом… На миг закрывает глаза, выравнивает дыхание и наконец-то идет к машине.       —… Блин, Ткач, ну ты где застрял? Вон дубак какой… Че, опять с той девчонкой из кофейни трепался? Горбатого могила исправит… Паша молча впихивает ворчащему другу стаканчик с кофе. И даже машинально не огрызается, не отшучивается, не поясняет, что «та, из кофейни» — всего-навсего глазастая свидетельница, не раз выручавшая своей наблюдательностью в их непростых оперских делах… У него все мысли сейчас — совсем о другом. О другой. Невыносимой, рыжей, стервозной, нужной. Убившей и воскресившей, болезненной и исцеляющей, открывшейся и недоступной. О той, которой он готов служить до последнего. О той, которая стала его наваждением. О той, которая собирается замуж.