Советник Пурпурного Императора

В какой момент время остановилось. Тикающие стрелки сжало невидимой сильной рукой, будто прошли сутки, двое... трое, а они все находились в этой серой и холодной камере, где Ансурэ постанывал от боли, а княгиня смеялась в лицо Пурпурному Императору. Люцер молчал долго. Ходил из угла в угол, упорно измеряя подвальное помещение ровным пружинистым шагом. Разлившееся напряжение стало физически ощутимым, и Бушмейстер ощутил – впервые за все время его пребывания здесь, как тяжело ему стоять на ногах. Отчего-то захотелось бежать. Бежать как можно дальше, стереть из памяти ужасы войны, разорванные тела, сожженные и изувеченные. Забыть скелеты в обрывках плоти, справедливую жестокость Аграфа, холодное равнодушие императора и мерзкий расчет княгини. Уйти туда, где не было предательства, что проникает ножом под ребра. Змеиное чутье подсказало, быть чему-то плохому. Бесчеловечному. Лицо Аграфа напоминало непроницаемую маску. Он не собирался прощать, но сам не приложил бы руку. Некромант ждал окончательного вердикта, и поступил бы как ему скажут, независимо от его желания. Люцер размышлял, пока, наконец, не вернулся в прежнее положение. Мягкий голос пурпурного властелина был треснутым. - Я не хотел никого казнить. Благородство правителя в милосердии в определенный момент, но ты не хотела по-хорошему. Не оставила мне выбора. Лайра оставалась спокойной и гордой. Бушмейстер почувствовал назревающую угрозу. Сердце его – сместившееся, сжавшееся до маленького комка, упало куда-то в область желудка. Люцер судорожно выдохнул и поднял светлые глаза. - Эльрих и Мерид умрут, - сказал он холодно. – Уже неважно, доберутся они до своих границ или нет, они умрут не самой приятной участью. Умрет Эммануэль. Умрет Ансурэ. И умрешь ты. Колени Бушмейстера подогнулись. Он скрестил руки на груди, и оперся лопатками о стену, чтобы не упасть. Ансурэ судорожно завыл, вознося бесполезные молитвы. Девушка в цепях стала мертвенно бледной. Люцер сжал зубы и продолжил: - Я был готов простить твой опрометчивый поступок. Даже после всех слов. Воспитание Асофара даром не прошло, он всегда наставлял меня щадить жизни и давать людям второй шанс. Не раскрой ты нашу тайну, я бы позволил тебе уехать и жить в полном уединении в спокойствии безмятежности. Жить одной, и никогда больше не пересекаться со мной. Ты бы осталась моей единственной супругой, на бумаге и словах, просто мы бы больше никогда не увиделись. - Люцер… - Ты ответишь за все, что сделала. Для меня, для Аграфа и для Бушмейстера. Мне жаль лишь дитя. Оно еще не начало жить, а уже умрет. Во всяком случае, думаю, для него так будет даже лучше. Бушмейстер прижал ладонь к подбородку и взглянул на Аграфа. Кому бы еще Люцер доверил убийство этих людей? Ему, конечно. Но неужели он сделает это, ни задумавшись, ни на секунду? Не замешкается, не дрогнет рукой? Лайра ослабла. Она упала на колени. - Люцер… Ты не можешь… - Могу. А главное: хочу. Дыхание девушки стало прерывистым. Теперь она кричала от страха. - Нет! Не смей этого делать! Я уйду! Слышишь?! Я уйду в изгнание! Откажусь от титулов, от поместья, от земель, от своей истории, все будет принадлежать тебе, мне ничего не нужно! Я… Я ношу под сердцем ребенка! Твоего ребенка, ты не можешь так поступить! Не можешь! Ансурэ, до того только молившийся, поднял голову и захрипел: - Ваше Величество…. убийство плода… Кровь невинного на руках, ее Вам… никогда не смыть. Люцер усмехнулся. - Какие же вы… лицемеры. Ты позволил бы смыть кровь ребенка с рук Мерида и Эльриха, почему мне не смыть ее также легко? - Ваше Величество! Он же ни в чем не виновен! Не виновен! - Виновен, не виновен, но император я, и мне решать, кому жить, а кому умирать. Кровь предательницы течет в этом ребенке, и мне будет спокойнее, если он никогда не появится на свет. А жену я найду себе новую. Молодую, изящную, с благородным происхождением. А главное, она искренне уважит мой выбор, а я уважу ее. Взаимная гармония и понимания в браке: я совсем не многого прошу. Но ты отвергла все, что я давал тебе, вонзила нож мне в спину. И за это я отвечу троекратно. Лайра закричала. Теперь она плакала. Сначала тихо, затем громко, пока не начала биться в конвульсиях. Цепи истерично звенели, когда она дергала руками, создавая поистине ужасную и трагичную атмосферу. Бушмейстер сморгнул слезы с глаз. Только Аграф оставался спокоен, словно и не было этих слов. Люцер резко развернулся. Он задержал внимательный и холодный взгляд на Вороньем Когте. Аграф, выдержав его, учтиво поклонился и отчеканил каждое слово: - Как прикажет мой Повелитель. Уходя, император закрыл за собой дверь. Ансурэ сплюнул кровь и в отчаянии завизжал хуже, чем новорожденное дитя. Аграф избавил себя от лишних звуков лишь одним взмахом руки, он не стал медлить и затягивать время на лишние слова. Мужчина медленно вытянул руку, материализуя изящный изогнутый кинжал с длинным лезвием и украшенной рукоятью. Глаза Лайры безумно округлились.. - Не подходи ко мне! Мразь! Бушмейстер метнулся резко и удивился своей дерзости, когда осознал, что крепко держит мужчину прямо за запястье. - Милорд, - сорвавшимся голосом проговорил он, будто взывал к совести и разуму. Аграф повернул к нему голову. В его глазах стояла пустота. Та пустота человека, который потерял то, что любил когда-то. - Отпусти. Бушмейстер сжал запястье сильнее. Рука Аграфа стала белой, а затем красной – так много силы он приложил. - Знаю, не мне Вас учить, наставник, и не мне осуждать. Но неужели Ваша любовь и покорность императору может зайти настолько далеко? Пожалуйста, не убивайте это дитя, чья бы кровь не текла в нем, он априори… не может быть в чем-то виноватым и имеет такое же право на жизнь, какое имел я! Даже будучи уродом, и обузой для своих родных! Пожалуйста! Я…. Я сам возьму его, я отвезу далеко! Туда, где о нем никто не узнает, где он не будет знать своей настоящей семьи, и мы забудем о нем как о страшном сне! Только не лишайте его жизни! Пожалуйста, наставник! Не берите же эту кровь на руки! Лицо Аграфа не изменилось. - Ты ведь не понимаешь сложности. - Может быть, но во мне, несмотря на змеиную сущность, еще осталась жалость, почему ее не осталось в Вас? Как мне уважать Вас, если я буду знать то, что Вы делаете! Сыграйте в благородство хотя бы один раз в жизни. Разве я смогу смотреть Вам в глаза после этого? Доверьте этого ребенка мне, позвольте ему родиться! Аграф улыбнулся. Мягко и печально. Он аккуратным и не грубым движением убрал руку Бушмейстера со своего запястья. - Это ребенок от моего семени. Никто не знает, как проявится моя кровь в будущем. Я же некромант, земля и чужая плоть давно въелись в мое тело. А что если он почувствует в себе то, что вернет его обратно ко мне, к своему настоящему отцу? - Даже твой ученик более человечен, чем ты! – прокричала Лайра. – Даже у твоего выродка есть право на жизнь! Я сама готова дать ему эту жизнь! - Сейчас мне доверили решать, давать ему это право или отнимать, - сухо сказал Аграф и спрятал улыбку. – Дать ему жить сейчас, значит обеспечить проблемы в будущем. Себе, императору, и законным детям императора. И решать эти проблемы придется тебе. Аграф взглянул на Бушмейстера. Тот, несмотря на прошедшее время, на изменившийся и закостеневший характер, на грациозность и резкость в чертах, вдруг показался ему маленьким юношей. Как в тот день, когда он на собственных руках принес его в свои покои. Такой невинный и еще не ожесточенный тяготами. - Уверен ли ты, что справишься? Если он вернется, как ты поступишь? Проще убить плод, пока он ничего не чувствует и не имеет разума, чем уже сформировавшегося человека, что смотрит тебе в глаза. Ничего не ответив, Бушмейстер опустил взгляд в пол. Его попытка не увенчалась успехом. Но он не смел перечить учителю и не смел его осуждать. Он и сам понимал, почему должно избавиться от этого еще не рожденного крохотного человека. Ему не будет места в этом мире. - Позвольте мне хотя бы выйти, - попросил он. – Я не могу смотреть на это. Аграф кивнул. Он проводил поникшего Бушмейстера взглядом, а затем оглядел лезвие кинжала и сделал уверенный и твердый шаг к девушке, что была прикована к стене…..

* * *

Хэй Шэ шел наверх и ощущал, как слезы душат горло и застилают глаза пеленой. Неизвестно, откуда именно в нем вдруг пробудились эти чувства. Может быть, он не до конца выжег в себе нечто человеческое. Банальное сочувствие? Жалость и скорбь? Поднявшись наверх, он свернул по коридору и внезапно вышел в тронный зал. Его пустой поникший взгляд упал на императора. Люцер безучастно сидя на троне, рассеянно игрался с бумажным веером, то раскрывая его, то собирая с тихим характерным шорохом. А может быть, он не любил так сильно? Может быть, все дело в том, что от него не зависело самое важное лицо для этого мира? Если бы дело обстояло так, если бы это касалось самого любимого человека, самого важного и дорогого, ради которого он был способен выжечь весь мир дотла и преподнести его к ногам, как священный дар, то стал бы он задумываться об одной, не рожденной, ничего не значащей жизни? Разумеется, нет. Люцер поднялся. Длинные в пол дорогие одежды зашуршали, притягивая взгляд своей красотой, новая заколка в волосах, не менее дорогая, чем та, которую он отдал Бай Нину в обветшалом храме, вновь украшала его волосы. Обмахивая себя веером, он медленно подошел к окну и взглянул на раскинувшийся перед дворцом город. Бушмейстер приблизился, а взглянув, увидел, как сердце забилось чаще. Столица полыхала огнем: горели парки, дома мирных жителей, полыхал ткацкий рынок и ювелирный переулок, который очень хорошо проглядывался с окна. - Поклявшиеся мне в верности, бегут прочь за крысами, и сжигают все, на своем пути. Будто бы мне горько смотреть на это. Бушмейстер молчал. Ему еще не доводилось оставаться с императором наедине и тем более, говорить с ним на равных. - Аграф исполнил мой приказ? Бушмейстер сглотнул. - Да, Ваше Величество. - И его рука не дрогнула? - Не знаю, Ваше Величество. Я ушел оттуда. Не смог смотреть. Боль почему-то обожгла горло. Не выдержав, юноша почувствовал, как по щекам бежит что-то соленое и обжигающее. Он поспешно вытер глаза. - Не плачь по нему. Если бы я не был уверен, я бы не сказал этих слов. Но это дитя будет напоминать мне о том, что случилось, и я никогда не смогу полюбить его как родного. Что же за жизнь была бы уготована ему: без матери, в нелюбви от отца? Это груз, который мне не хочется нести. Бушмейстер хмыкнул и смахнул слезы. Люцер вздернул подбородок. - Я все хотел спросить, Бушмейстер. Ты вспомнил всю свою жизнь до встречи с Аграфом. А имя свое? - Свое имя я вычеркнул из памяти в тот день, когда наставник дал мне это имя. Бушмейстер. Только это и есть. - Я полагаюсь на тебя. Ты наследник его должности. Сейчас ты еще молод, и это наступление стало для тебя первым. Помни, что больнее всего нам делают самые близкие, истина настолько простая и древняя, что до их пор еще никто и ничто не смогло ее оспорить. Сохраняй холодный рассудок и твердость своего служения тем, кого поклянешься защищать. Неважно, на словах, на крови или еще на чем. Тебе я доверю своих будущих наследников, неважно, когда они появятся и от кого. – Люцер расправил широкие и длинные рукава. - Наше возвращение еще не завершено. Мерид и Эльрих бежали. Мои люди бегут за ними, в надежде укрыться за стенами Лесного Царства и Королевства Покоя. - Могу я спросить, что Пурпурный Император намерен делать дальше? - В погоню за ними я отправил магов. Добегут они или нет, расскажут или нет, им одна дорога. На костер. Как и Эммануэлю. - А…. их земля?.. - Станет моей. Покой и Лесная Обитель, Кровавое Княжество, Графство Барсуков и земли де Лоне – весь округ на тысячи станет землей Пурпурной Высоты. Их люди, их богатства. И мои законы. Достойная плата за те дни бегства. Думаю, будущим поколениям это послужит уроком.

* * * Эммануэль кричал, будто безумный. Удары плети становились все невыносимее, распарывая до мяса его спину. Он говорил правду: настоящую правду, и в нее не верили. Отравленный Король Эльрих лежал тут же, будто бы спящий, но без сомнения мертвый – захлебнувшийся собственной кровью. Его главнокомандующий и палач били по очереди, размеренно и жестоко. Народ, столбившийся у плахи на улице, скандировал: Смерть! Смерть! Смерть! Смерть! В какой-то момент Мерид и Эльрих разделились, и это стало их ошибкой. Чародеи поймали их по отдельности. Аграф был совсем рядом, невидимой тенью, а вместе с ним – клейменный юноша, поднявшийся из грязи в князи, теперь с холодным взглядом вершащий чужую судьбу. По всему миру смерчем пронесся слух, когда-то союзники Мерид и Эльрих, встали по разные стороны баррикад и решили уничтожить друг друга. Страны-пабратимы Королевство Покоя и Лесное Царство оскалились друг на друга, и никто, ни один из них более не смотрел на Пурпурную Империю, стоявшую в своей неприступной горной цепочке, как свидетельница. Прошло немного времени, меньше месяца и новая весть черной птицей облетела весь мир: Мерид ван де Ариман отравил своего бывшего союзника, желая прибрать к рукам его земли. Терпение людей лопнуло с сухим треском, и начались беспорядки. Жуткие, буйные беспорядки – сжигались дома, умирали люди, разрушались храмы. Даже маги, так сочувствующие друг другу, будто бы ополчились брат на брата. Со стороны людей Эльриха доносились крики, мол, не жить Мериду на этом свете за смерть великодушного фон Элофа. Шпионы были не нужны. Врата Лесного Царства осаждались трижды, пока на четвертый день не были сломаны, и люди, раскаленной лавой хлынули в Лесное Царство, разрушая все на своем пути. Мерид, пытающийся докричаться до бунтующих, уверяющий, что все это ложь, был разорван на куски озверевшей толпой, стоило людям прорвать защиту Лесного правителя. Земля оказалась пуста. Эммануэль, как единственный, кто обо всем знал, в истерике кричал, рассказывая о Бушмейстере, об Аграфе Вороньем Когте, о сексуальной связи некроманта с императором Люцером из Пурпурной Высоты, все больше и больше впадал в безумие от ударов палачей. Все, что он говорил, воспринималось ложью. Двух великих правителей уложил в землю один единственный мужчина, разве могло это быть правдой? Тихо, незаметно, будучи непричастным, чьего имени даже не знали в чужом народе. Разве могли быть беспорядки делом рук какого-то там хлипкого чародея из самых низов общества? Разве мог он спать с самим императором и скрывать свою связь? Большая часть армии принадлежала Мериду в войне против Люцера, у последнего же не осталось людей, как мог он строить козни, когда его собственная империя догорала дотла? Эммануэль не прекращал кричать, даже когда его повели на плаху. Деревянный помост был старым, ветхим, но все еще крепким. Ступени надрывно скрипели, когда поэт поднимался. Его, когда-то красивое лицо опухло от слез, а тугие рыжие кудри оказались вырваны. От былого великолепия юноши-полуэльфа гордого, постоянно надменного, знающего свое место с высшем обществе, не осталось и следа. Теперь он ничем не отличался от бродяг, которых высмеивал. Кровь текла по его спине, к пояснице и ногам, пропитывая ткань распоротой рубахи. Палач, придвинувшись ближе, поднял руки. Юноша задергался, ощущая, как на него выливают что-то густое и жирное, пока не понял, что это масло. Люди надрывно требовали смерти, кидая в него камнями, и как один повторяли слово: Сжечь! Сжечь! Сжечь! - Пощадите! Послушайте меня! Выслушайте, пожалуйста! Я говорю истину! Истину! Среди разноликой и многоголосой толпы, Эммануэль будто бы случайно увидел белоснежные распущенные волосы. - Нет ничего хуже для поэта, когда ему не верят. - Аграф ухмыльнулся, поймал взгляд приговоренного юноши. Подняв руку, он медленно помахал ему, как старому другу и приподнял уголки губ. Краска сползла с лица Эммануэля. Он задергался. - Вот же он Аграф! Обернитесь! Вот он стоит! Вот он Аграф! Посмотрите на него! Аграф стоял в толпе, не маскируясь, ни скрываясь. Длинная, мускулистая змея, мягко обвивала его пояс в несколько колец, и удобно лежала головой на плече. Изредка змея выплевывала язык, ее глаза: такие знакомые и насмешливые, неотрывно смотрели на прикованного поэта, облитого маслом с головы до ног. Ни один человек из толпы не обернулся на него. Аграф насмешливо приподнял бровь. - Ты проиграл, Эммануэль. Я предупреждал тебя, но разве ты послушал меня? - Ты!… Аграф усмехнулся, прочитав по губам поэта единственное слово. Палач поднял факел, демонстрируя его толпе, и небрежно швырнул в связку дров и сена, влажных от масла. Огонь мягко лизнул сухие тонкие дрова, затем прошелся выше, к ногам человека, и Эммануэль закричал от боли. Его крик оказался громче, чем рев торжествующей толпы, но короче, чем треск костра. Он кричал громко, пока не потерял сознание, а огонь, добравшись до его горла, не лишил его последней надежды на спасение. Бушмейстер медленно спал с тонкого стана, но приземлился на землю уже человеком. Огонь завораживал. Дергающееся тело уже не издавало ни звука, рыжие волосы, сливающиеся с языками пламени, съедались огнем. - Нам пора обратно. Аграф, безразлично глядя на замолкнувшего человека, расправил одежды, а затем неспешно развернулся. Бушмейстер отошел спиной, аккуратно пробираясь сквозь ликующую толпу, стараясь не вдыхать запах гари и жженного мяса. Обратно. В Пурпурную столицу, где на троне с веером в руках и томным меланхоличным взглядом император Люцер Аллойзи, терпеливо ожидал возвращения своего советника Вороньего Когтя.