Пепельный иней

Этот заказ, определенно, самый странный из всех предыдущих, Дазай вновь рефлекторно жмурится, от опаляющего жара склубившегося в воздухе пара щеки пекут и неприятно жгутся, от слишком резкого запаха крови, свежей, струящейся неиссякаемым потоком из этих мгновенно разорванных на части тел под ногами, — здесь невозможно сделать полноценный вдох и хотя бы секунду не чувствовать, как ядовитая смерть цепкой хваткой сдавливает пересохшее горло, здесь невозможно увидеть хоть что-то, кроме бездонного мрака и крохотного лучика света посреди этой непроглядной темноты, маленького худощавого тельца, единственного, что все еще способно стоять на ногах, кроме него самого, конечно же, единственного, кто виновен во всем здесь происходящем. /интересно, если я коснусь ее прямо сейчас, через сколько секунд ее тело покроется ядовитыми ожогами и рассыплется сизым пеплом по моим мгновенно обожжённым пальцам? / Интересно. Ей будет больно? Она выглядит как мираж в заледенелой пустыне, как нечто несуществующее, воображаемый бред после дичайшей пьянки или нескольких дней беспросветного голода, она выглядит как последний миг перед смертью, ее внезапный взгляд через плечо — взгляд в бездну, решающий шаг без права повернуть назад, Дазай смотрит неотрывно в ее поглощающие в себя ледяные глазки и понимает. Назад пути уже нет. Да и уходить, если честно, уже не очень-то и хочется. Хочется и дальше сверлить взглядом ее кукольное личико и отчаянно пытаться найти в нем хоть один мимолетный проблеск зарождающихся эмоций подступающей в горлу паники или — ужаса? — она ведь должна испугаться, в самом деле, она должна все понять сама и осознать всю свою безоговорочную беспомощность перед ним, она должна прочувствовать эту терпкую боль от начала и до конца, впитать ее так глубоко, чтобы надломанные кости разом заныли и раскрошились от едва ощутимого прикосновения, чтоб набухшие от резкого сжатия вены вздулись и лопнули, выпуская наружу этот сладостный цвет его негласной победы и ее неоспоримого подчинения. Почему же тогда ты не боишься, глупая дурочка? Почему твои глаза такие пустые и сияющие, почему ты смотришь так, словно ждала меня всю свою жизнь? /почему эта кровь на твоих безвольно опущенных руках так идет тебе, как и та, что облепливает твои перепачканные щеки стекающими по коже брызгами? / Дазай не знает, как назвать это чувство. Вернее, не знает, как можно чувствовать его настолько сильно по отношению к тому, кого видишь в первый раз и уже, кажется, неосознанно делишь свою проклятую жизнь на до и после. На до и после. До ее смерти и после. /ведь это после наступит? / Дазаю необходимо лишь дотронуться до нее, коснуться один раз, на одну долю секунды, чтобы сделать ее абсолютно беспомощной перед ним. И это так. Забавляет. Девочка напротив кажется слабой и невероятно хрупкой, но медленно растекающаяся кровь под пропитавшейся ею хлюпающей подошвой не дает забыть, что все здесь произошедшее как-никак ее рук дело. Этих самых рук, что сейчас так невинно подрагивают и выглядят неестественно тонкими, от чего ненароком закрадывается мысль, что Дазаю было бы достаточно слегка сжать их в своем кулаке, чтобы они сломались. Сломать ее, и правда, ведь совсем несложно? Она кажется угловатой и несуразной, почти не живой и отчасти потухшей, отчего каждое ее движение перестает восприниматься как реальная угроза. Но в этом есть и своя красота: в ее выступающий, неизбежно краснеющий на холоде скулах, в почти прозрачных волосах, что стекают с ее узких плеч безжизненными волнами из стеклянной пыли, весь ее застывший перед глазами образ внушает чувство невесомости и неисчерпаемой пустоты, будто она не человек, а хрустальный сосуд, искусно выплавленный, но слишком хрупкий, если с ним неосторожно обращаться. Всего лишь дотронуться до нее. Всего лишь. Почему это кажется почти невозможным? Ее безжизненные глаза на секунду отливают подожженным керосином в тот момент, когда она пытается использовать свою всеуничтожающую способность и понимает, что не может, они сразу же гаснут и темнеют, покрываясь истрескавшейся коркой из талого инея, они становятся чем-то по-настоящему прекрасным и совершенным, как и эта мимолетная улыбка вмиг осознанного бессилия на ее идеально выбеленном лице. Интересно, она все-таки горячая или холодная наощупь? Дазай больше склоняется ко второму варианту, ведь ее босые, измазанные грязью, липнувшей к изрезанной коже, ножки уже почти что синие, припухшие, искусанные до мелких синяков-отметин губы бледные, но все равно выразительно выделяются, она словно ходячий труп, даже не двигается, но все равно дышит, тихо-тихо, будто через силу проглатывает ядовитый кислород, сжигающий ее плавящиеся в дымящимся холоде внутренности. Интересно. /а в н у т р и она все-таки теплая, обжигающая животным интинктом остаться полноценной и целостной хотя бы в пределах этого полуразложившегося тела? / Так хочется поговорить с ней хотя бы немного, услышать ее тонкий голосок и то, как приятно он сломается и дрогнет, когда она произнесет его имя, вытолкнет его из себя в такт останавливающего в агонии сердца, но Дазай абсолютно не знает, с чего начать этот бессмысленный разговор. И тем более он совсем не привык разговаривать с теми, кого собирается убить. Одно касание. Одно секундное касание. Дазай не вспомнит — правда ведь? — как выглядела эта странная девчонка к утру, а может и раньше, даже если не получится, после нескольким залпом выпитых рюмок крепкого спиртного ее обворожительные стеклянные глазки точно исчезнут из памяти, как и множество тех, особенных, от которых почему-то сдавливало грудь и кололо давно омертвевшее сердце. Она враг во плоти беззащитного ребенка. Она враг. И с этим не поспоришь. Дазай выдыхает из себя неспешно все скопившиеся сомнения и слегка подается вперед, но она делает это быстрее. И только, когда между ними остается не больше метра, он замечает, что она уже давно не стоит на месте, подходит все ближе и ближе, двигаясь прямо в свою ловушку, прямо к своему беспощадному и хладнокровному убийце. Дазаю нужно было всего лишь дотронуться до нее, выполнить очередное поручение своей организации по устранению врага — обычное дело для него, можно сказать, каждодневная рутина. Но в тот момент, когда опекающий холод окоченевших рук незаметно пробрался через несколько слоев одежды и сковал намертво все тело роем болезненных мурашек и сосущим под лопатками ознобом, когда невесомое маленькое тельце едва ощутимо прижалось к нему, подарив трепетное объятье, он ощутил всем своим естеством, всем живым и человеческим, что осталось в его бренной душе, как медленно, но неизбежно он умирает сам. В этот день, что должен был стать для нее последним. Она победила.