Пепельный иней

Когда Дазай снова видит ее, она напоминает ему подбитого птенца на обочине пыльной дороги, она смотрит настолько испуганно и жалобно, насколько и радостно, завораживающе восхищенно. Она узнает его с первой секунды. А он ее, к сожалению, лишь с двенадцатой, упорно посчитанной у себя в голове отрывистым эхом чужого — ее? — звонкого голоса, Дазай замечает лишь, что дышать рядом с ней становится труднее и как-то ощутимо болезненно, смотреть на ее, скрутившуюся посреди слишком большой для ее маленького тельца кровати, подходить все ближе и ближе, плавно опускаясь на самый край прогнувшегося с диким скрипом матраса — она даже не двигается, не пытается встать со своего места и как-то отстраниться, инстинктивно защититься от внезапного вторжения в личное пространство, лишь пристально следит за всеми его действиями, лишь смотрит так доверчиво и отрешенно, словно ей и правда все равно, что он может сделать с ней. Что он может сделать с ней? Наверное, все, что пожелает его пропащая душонка. /все, чего я хочу, это касаться ее каждую секунду, пока мне не покажется, что ее оттаявшее тело не стало частью моего собственного, я хочу привязать ее к себе стальными прутьями, я хочу уткнуться носом в ее вздернутую макушку и вдохнуть ее дурманящий запах, я хочу, я хочу, я хочуяхочуяхочу…/ Ее волосы — хрустальная пыль, сливаются с белоснежными простынями, тихий утренний свет невесомо отражается на радужке ее неестественно широких зрачков, она протягивает ладонь и вдруг касается едва ощутимо, ее ледяные руки с багровеющими костяшками, словно заинелые ветви, Дазай ловит ее безнадежно обмороженные пальцы своими, контратно горячими, сжимает так легко, наслаждаясь выражением ее постепенно успокаивающегося лица и медленно растекающейся теплотой — его первым подарком после, конечно же, подаренной ей второй жизни. Мори сказал, она не промолвила ни слова с момента, как Дазай принес ее в штаб портовой мафии. Ничего не ела и не пила, даже не поднялась с постели, за эти два бесконечных дня его отсутствия жизнь словно окончательно покинула ее бренное тело и затравленную душу, она словно тряпичная кукла, забыла о том, что ей может быть больно. /ей может быть больно?/ Возможно и нет, снежная красавица наощупь как талая льдинка, ее кожа бархатная, словно усыпана мелкими снежинками, игольчатыми шипами, прокалывающими насквозь выступающие вены. — Ты ведь ждала моего возвращения, верно? — она смотрит все так же нечитаемо, кивает едва заметно и вздыхает, кажется, впервые может дышать, ее почти неощутимое дыхание такое же холодное и знобящее, режет пылающие щеки покалывающей мерзлотой так трепетно, что эту боль хочется впитать в себя, прочувствовать каждой занемевшей клеткой. /хочется дышать ей вместо кислорода и наслаждаться тем, как теплеют ее покрасневшие губы от этого вынужденного касания/ — Прости, что задержался. У меня были кое-какие дела, но теперь я свободен и могу всецело посвятить себя тебе. Давай для начала познакомимся. Меня зовут Дазай. А тебя? Кукольное тело дергается словно от испуга, острые коленки вытаркиваются из-под отброшенного в сторону одеяла, она медленно садится в неприятно скрипучей кровати, на выступающих костяшках ее сгорбленного позвоночника виднеется запекшаяся кровь и тонкая лямка воздушной белой ночнушки сползает с ее опущенного, неестественно заостренного плеча — как же красиво, в самом деле, может выглядеть человеческое бессилие, насколько притягательна и прекрасна бывает безусловная слабость. Но ты ведь отнюдь не слабая, верно? Ты убила так много людей, хрупкая стеклянная малышка, но в моих руках ты слабее годовалого ребенка, в моих руках ты просто беспомощна. И как же это. Завораживает. /сводит меня с ума/ Ее припухшие губы до сих пор искусаны и разбиты, кажется, даже сильнее, чем прежде, она несколько раз хватает ртом превращающийся в пар воздух, пытаясь хоть что-то сказать, ответить на повисший в накаляющемся воздухе вопрос, но не может выдавить из себя ни звука, словно она не способна, словно она просто не умеет, не знает, как нужно. — Ты не можешь говорить? — она пожимает плечами в ответ, будто сама удивляется этому странному, разочаровывающему ее факту, Дазай жалеет об этом не меньше, ведь услышать ее наверняка невероятно чувственный и надломанный голосок хочется даже сильнее, чем снова коснуться ее и проверить в который раз, не рассыплется ли ее пепельное тело в его обхватывающий ее нежную кожу ладонях. — Может тогда напишешь свое имя? — лишь легонько мотает головой из стороны в сторону ее лоснящиеся волосы красиво переливаются от малейшего движение, словно тончайший шелк, стекают бескрайними реками вдоль ее крошечного силуэта, заканчиваясь где-то в глубине сбитых под ней простыней. — У тебя ведь есть имя? — и снова этот завораживающий жест, Дазай не выдерживает, ловит слегка дрогнувшей ладонью послушно скользящие по пальцам пряди, они мягкие и воздушные, словно снежные облака, они не похожи ни на что, чего он когда-либо касался, как и вся она, ни на что не похожа, ни с кем другим не сравнима, ее невозможно с кем-то спутать и так просто выбросить из головы тоже. Невозможно. — Тогда как мне обращаться к тебе? Сотни имен мгновенно всплывающих в голове туманными вспышками кажутся просто пылью, недостойным ее простодушием, ни одно не способно в полной мере отразить ее сущность, описать ее и даже близко подойти к ей, ее имя должно быть чем-то особенным, как и она, чем-то внеземным и уникальным, чем-то, что даже произносить будет по-своему тяжело и больно, звать ее разрушающим эту сокровенную тишину голосом и каждый раз содрогаться от этого тянущего изнутри звучания, когда она будет смотреть в ответ, в ответ так же очаровательно хлопать своими белесыми ресницами. /смотри вот так только на меня, пожалуйста, только на меня/ Ее пальцы, невероятно тонкие и невесомые с ярко выступающей из-под почти обесцвеченной кожи сеткой переплетающихся в суматошное сплетения вен, вновь касаются его смирно лежащей на простыне руки, ведут ровную дорожку самым кончиком едва заостренного ногтя, Дазай нетерпеливо следит за этим невероятно невинным и чувственным жестом, боится даже вдохнуть, чтобы ненароком не сбить ее, не отпугнуть, от роя бегущего по затекающей спины мурашек и легкого вынужденного удушью, кажется, весь мир теряет прежние краски. Остается лишь белый, только белый, прозрачный невесомый цвет, остается только она — воздушное облако небесной пустоты, прекрасный маленький монстр, что может убить одним таким вот простым касанием любого, кто посмеет дотронуться до нее. Любого, но только. Не его. — Номер один? — Дазай смотрит неотрывно на едва виднеющеюся цифру, что она так старательно пыталась вырисовать на его слегка покрасневшей коже, затем и на то, как она — о боги — плавно откидывает в сторону свои волшебно искрящиеся волосы, оголяя неестевенно худую шею с такой же намертво выбитым числом и линейным номером перед ним, и вся его былая решимость мгновенно проваливается вниз вместе с рефлекторным болезненным сглатыванием. #1 Кто посмел только тронуть эту восхитительную нежную кожу, кто посмел испортить ее невинную чистоту и испачкать, вырисовать на ней что-то настолько грубое и грязное, никак ей не подходящее, просто абсолютно. Не подходящее. — Тогда, может быть, Оди? — так, наверное, хоть немного лучше, но и это его самовольство никак не спасает плачевное положение, но сама Оди лишь снова легонько кивает, принимая его надуманные слова, словно данность, словно что-то по-настоящему драгоценно и важное для нее, кажется, какое бы имя он не дал ей, она приняла бы любое, кажется, чтобы он не сделал с ней, она приняла бы любую боль от его рук. И от этого внезапного осознания своей безоговорочной власти почему-то срывает крышу только сильнее и Дазай понимает, что не может больше себя сдерживать. Кладет руку на ее ссутуленное плечо и настойчиво тянет к себе, она следует за ним послушно, позволяя вести себя и взять, как ему будет угодно, от ее неумелого объятья и дурманящего голову запаха перед глазами темнеет и плавится искристый туманный закат. Ты ведь не могла делать это раньше, верно? Не могла тронуть никого, не убив его, не расщепив на мельчайшие кровавые брызги его тело — что за проклятая способность, сплошное наказание, да и только. Значит, я правда буду первым. И единственным, кто коснется тебя, кто сможет подойти к тебе так близко. Ведь теперь я твой #1. — Добро пожаловать в портовую мафию, принцесса. Тебе здесь понравится.