я закрываю глаза,
мне снится
свет
Саяко Май всегда знала, что с ней что-то не так.
Родители говорили слишком громко и долго смеялись до самой ночи, убаюкивая ее мирно лежащее тельце, они смотрели на нее так, словно любили больше жизни, так, словно до глубины души ненавидели, боялись, презирали, но все равно держали слишком близко, у самого сердца, там, где проще всего свернуться калачиком и задрожать от обиды, от непонимания, смотреть пронзающе глубоко на их до смерти перепуганные лица и все равно не понимать, почему она виновата в этом, почему она не такая, почему, почему, почему.
— Она никогда не плачет. Это ведь ненормально, верно? Она не закричала даже, когда родилась, я так испугалась, сердце прям замерло в груди. Я подумала, что все кончено на мгновение. А потом я почувствовала, как она тихо дышит в моих руках.
Смотрит на меня сквозь мутную пелену, едва ощутимо дыша на моей рвано вздымающейся груди.
И молчит.
—
Это чудовище, не иначе, — папа называет чудом то, что он не в силах объяснить, то, что существует так близко, то, что он любит, то, что убивает его день ото дня, медленно-медленно сосет под выторкнутыми лопатками, тянется тернистой колючей проволокой вдоль сгорбленного позвонка и пробивает себе путь наружу в виде тысячи и тысячи слов, слов теплых, словно его немного шершавые наощупь руки, слов колючих и звонких, словно каменеющий страх в его груди перед неизвестным и от этого дико страшным.
—
Иногда мне становится страшно. Она даже чихает беззвучно, беззвучно кашляет и потом так долго смотрит на меня, смотрит всегда слишком пронзающе и глубоко, словно хочет что-то сказать, словно она уже говорит со мной, но я все никак не могу ее понять, — мне тоже страшно, мама, страшно от того, что твои прикосновения такие приятные и нежные, страшно от того, как ощутимо дрожат твои тонкие пальцы, когда ты касаешься меня и легонько гладишь по лохматой макушке, пытаясь успокоить, хоть я и не плачу.
Я никогда не плачу.
/ведь плачешь ты, когда никто не видит, тихо-тихо утыкаешься хлюпающим носом в подушку и закрываешь себе рот рукой, чтобы ненароком ничего наружу не вырвалось, ведь ты плачешь, когда улыбаешься мне по утрам, плачешь, когда громко смеешься вместе с папой и хлопаешь его по спине, пытаясь унять рефлекторную дрожь в немеющих пальцах, которыми ты только что касалась меня — ребенка, который со дня своего рождения ни разу не заплакал, не закричал, не сказал таких долгожданных слов «мама» и «папа», услышав в ответ полный радости и неописуемого счастья смех, смех, совсем не такой, смех искренний, смех, который, наверное, стал бы моим величайшим проклятием/
Ведь Саяко Май всегда знала, что с ней что-то не так.
Саяко Май всегда знала, что ее родители очень любили ее.
Любили до последнего вздоха, до последней капли крови в их истощенных телах, они любили ее, несмотря ни на что, любили чисто и неподдельно, любили так же, как и боялись до одури, но все равно никак не могли справиться со своим необъятным страхом, клубившимся во встревоженном сердце предательски острым, обгладывающим изнутри отчаяньем.
Они всего лишь хотели спасти ее.
Они хотели.
/точно не этого/
Жуткие люди в белых халатах не помогали, их было так много, они трогали везде иногда слишком больно и говорили, что нужно делать, но Саяко Май не хотела их слушать, ведь они ненавидели ее совсем не так, как папа и мама, ненавидели совсем иначе, прикасались совсем иначе, их призрение и отчуждение выедало до костей ее крохотное сердце, что билось совсем по-другому, так сильно.
Так сильно хотелось заговорить.
Просто открыть рот и сказать хоть что-то, сказать перестать, но мама и папа были рядом, было страшно и тяжело, истерзанное горло болело от множества пронизывающих проводов и бесконечных попыток выдавить из себя хоть один единственных звук, сказать о том, как же больно, как же хочется обратно домой, смотреть в полные недоумения глаза мамы, сидя совсем рядом, и бесконечно говорить ей, говорить безголосо в одних невесомых взмахах дрожащих в полумраке ресниц, в одних недостигающих легких совсем не ощутимых вдохах.
/мне так жаль/
Я всегда буду чувствовать свою вину.
—
Они сказали, что ее голосовые связки полностью здоровы. Она может говорить. Всегда могла, — но я все равно не могу, понимаете, я не могу, не могу даже понять, почему все именно так, почему мне так страшно и хочется закрыться в себе на веки вечные, я пугаю саму себя не меньше, чем пугаю вас, я себя ненавижу за это, но все равно ничего не смогу с этим сделать.
Я бессильна.
Я изначально была сломана.
Я не смогу ведь даже.
/попросить о помощи/
—
Просто попробуй, милая, у тебя должно получиться, — мы не станем любить тебя меньше, если у тебя снова ничего не выйдет, мы будем здесь, рядом с тобой, мы поддержим тебя и примем даже такой, все будет хорошо, хорошо, хорошо.
/хорошо, что ты не смогла додуматься до этого раньше/
Прийти поздней ночью в их спальню, осторожно заползти на просторную кровать, чтоб ненароком никого не разбудить, лечь ровно по середине между ними и бездумно смотреть в бескрайнюю темноту недосягаемо высокого потолка, — в ту ночь не спалось поразительно долго, вездесущий страх отчего-то сковывает в разы сильнее, чем когда-либо, мирно сопящая мама пахла приятно и была такой мягкой и теплой, большая ладонь папы казалась такой сильной и по-прежнему слишком шершавой, по-родному шершавой и от этого самой нежной на свете, ночной полумрак будил внутри нечто непостижимое и ужасное, нечто, чему спать бы еще долгие годы и вовсе никогда не пробуждать от своего безмятежного сна.
Но Саяко Май хотела проснуться.
Впервые в жизни ей казалось, что именно сейчас она готова проснуться.
Закрыть глаза и представить нечто несуществующее, почувствовать обжигающие слезы на своих щеках и никак не понять, почему же она вдруг плачет, плачет все так же беззвучно, плачет, как плакала мама когда-то всем одна, закрывая рот рукой, чтобы ненароком наружу не вырвалось, чтоб ненароком наружу…
— М н е с т р а ш н о.
Ведь я понимаю лишь то, никогда не стану нормальной.
Этот звук словно скреплявшая на зубах песчаная крошка, этот звук странный и чужой, этот звук ее, ее голос, — почему-то кажется чем-то совсем отвратительным, не таким, каким его представляла она, каким его представляли мама и папа, ведь мама и папа никогда бы и не смогли услышать его.
Лишь почувствовать то, как раздробятся их кости в такт его омерзительно грязного звучания.
Теплые руки мамы станут слишком горячими и слизкими, шершавая ладонь папы захрустит под крепко сжатыми пальцами и рассыпется пеплом по покрытой инеем коже, когда Саяко Май, наконец, открыла глаза и увидела, что она сделала, ей как никогда сильно захотелось кричать.
И она закричала.
Так громко и больно, что собственный только что обретенный голос стал разорванный хрипом и вскоре сошел на нет, изодранные в мясо уши покрылись надрывистой коркой, растекающая по насквозь пропитавшимся простыням кровь взъелась под кожу и истошно забилась в разрывающемся надвое сердце, сердце, которое Саяко Май больше чувствовала.
Сердце, которое, кажется, никогда не было способно кого-то любить.
Она просидела долго в одном положении и даже не поднимая обессилено опущенной головы, жидкая кровь на заснеженной коже успела свернуться и засохнуть, превратившись в стеклянную багровую скорлупу, ее тошнотворный запах стал отравленным кислородом в забитых чернюшной копотью бронхах, ее омерзительно горький вкус из прокусанных насквозь губ стал спасающим глотком родниковой воды, сковывающий холод слишком ощутимо пробрался в самую глубь и выходил наружу морозным паром, мир окрасился в алый, грязно-алый, и Саяко Май понимала, что он всегда был для нее таким, в тот самый день, когда она родилась на свет и не закричала на руках у своей матери, в тот самый день, когда пожелала ответить своей лживой любовью на искреннюю любовь, которая была для нее невозможной.
Ведь чудовище не может никого полюбить.
И никто в целом мире не может любить его в ответ. Даже тот, кто его сотворил.
—
Прошло почти две недели, ну и смрад стоит. И она до сих пор жива, как-то не верится, — я жива, но я не знаю, хочу ли этого теперь, хотела ли я этого когда-нибудь или мне просто казалось, что так будет правильно, любила ли я их на самом деле или просто хотела себя в этом убедить, зацепиться хоть за что-то человечное, хоть что-то человечное отыскать в себе.
—
Как любопытно, она и правда жива.
Ты все еще жива, Саяко Май.
Но скоро ты окончательно об этом забудешь.
/ты ведь хочешь вновь забыть обо всем?/
Забыть как страшный сон, что приснился под самое утро и так и не смог надолго задержаться в никудышной памяти, оставив после себя лишь осевшую во рту горечь необъяснимого слепого отвращения и до сих пор отрывисто клокочущего внутри ужаса, что все это лишь временная мера, что все может повториться вновь и на этот раз уже по-настоящему.
/хочешь забыть?/
Стереть из разрывающейся от внезапного вихря воспоминаний головы эти выедающие помутнившеюся сетчатку образы, они прямо здесь, на подкорке твоего сознания, они всегда останутся здесь, они никуда не исчезнут, лишь на время станут невидимыми, лишь на время перестанут терзать свою растревоженную душу своих неистлевшим угольным мраком, тебе станет легче, тебе точно станет легче, ведь это то, что заполнит тебя до краев, это то, что заставит тебя снова сорваться и стать тем самый озлобленным своим же бессилием монстром, которым ты всегда и являлась.
Ведь ты такое слабое ничтожество, бедная-бедная Май.
Ты просто отвратительна.
Ты чудовище.
/ты засохшая грязь на своих же измазанных разжиженной землей ступнях, ты багровеющий иней на своих же опорочено жестоких, несущих лишь смерть руках, ты скрипящая на зубах ненавистью, слепое презрение в глазах всех, кто удосужится тебя лицезреть, ты просто разлагающий изнутри мусор, который никогда не должен был появляться на свет, никогда не должен был хотеть чего-то большего, чем это опустошающее одиночество и желание разрушить все, что посмеет коснуться, затронуть, повредить, исправить на свое усмотрение, использовать, даже просто попытаться/
Спасти.
/прошу тебя, Дазай/
Я не вспомню тебя, когда разомкну свои полусонные веки, я не вспомню ничего, даже себя саму, мне снова будет так страшно, эта бескрайняя пустота внутри разъест мою изломанную душу, эти проклятые руки так истошно захотят отобрать у тебя нечто ценное, чтобы заполнить ее хотя бы этим, хотя бы чем-то защитить себя от пугающей неизвестности, прошу тебя, пожалуйста, как только я открою глаза и пожелаю коснуться тебя, сотри мое гнусное существование с лица земли, пока этот проклятый мир не пал от моей руки так просто, даже если он заслуживает именно этого, мне не жаль никого, мне не жаль себя и даже тебя, я ничего не чувствую, ты веришь, я ничего не вспомню и не пожелаю большего, лишь только.
/пожалуйста/
Уничтожь меня.
