Пепельный иней

Обмороженные до боли руки пахнут свернувшейся кровью все так же резко, даже если их помыть в сотый раз с едким мылющимся средством под ледяной водой и почти что не почувствовать никакой разницы, затуманенные глаза до сих пор видят багровеющую кровь повсюду, даже там, где ее просто не может быть, кажется, ее разлетевшиеся в разные стороны брызги отпечатываются на сетчатке невнятной полосой и следуют по пятам, куда бы он не пошел, кажется, Дазаю придется выпить сегодня немного больше обычного, кажется, сегодня ему точно лучше не возвращаться назад, ему точно. /лучше не смотреть на ее лицо этими оскверняющими ее невинно чистое личико глазами, этими неисправимо грязными руками не касаться ее нежной, вкусно пахнущей кожи и шелковистых волос, ей лучше не видеть меня таким хотя в этот раз, не сегодня, пожалуйста, только не сегодня, как бы сильно не хотелось вернуться поскорее и найти в ее уютных объятьях свое призрачное утешение и кажущийся сейчас несбыточной сказкой покой изломанной души/ Нельзя. А провозиться пришлось и правда слишком долго и муторно, слишком грязно и совсем на него не похоже, все будто из рук валилось и все из-за этой бумажки под плащем, что словно сквозную дыру в нем прожигала, давила на грудь и больно впивалась в ребра изнывающе невыносимым любопытством, которое заглушить не получалось ничем ранее таким занимательным, ничем, ведь. Это снова касалось ее. И это снова оказывалось в разы важнее всего остального. Но дело, наконец, было сделано, солнце почти что успело опуститься за горизонт, а слегка покачивающаяся лампочка в этой неестественно холодной комнатушке почему-то до сих пор не была включена, скомканная бумажка под плащем уже успела превратиться в разрывной динамит и несколько раз громыхнуть с бешенной мощью, но Дазай так и не мог заставить себя достать ее и, наконец, прочитать все, что было там написано, все, что разрывало его обеспокоенную душу снова и снова одной только своей пугающей неизвестностью. /подумать только/ Сейчас я узнаю о ней все. По крайней мере все, что смог собрать для него Мори и вложить в этот документ в единственном экземпляре, который в любом случае необходимо уничтожить, в любом случае. Ее прошлое ему неподвластно. Но почему-то так сильно хотелось все исправить, но почему. /я не встретил тебя раньше, еще до того, как ты стала той, кем являешься, кем ты была до этого, как тебя звали, Оди, у тебя ведь было имя, что дали тебе твои родители, у тебя ведь были и они, верно, у тебя были друзья и знакомые, у тебя было все, чего нет сейчас и о чем ты теперь даже не можешь вспомнить/ Ты ведь правда не помнишь? А хочешь ли вообще вспоминать? И должен ли я говорить тебе то, что может причинить тебе невыносимую боль? Но эти непослушные, до сих пор такие неизменно грязные и до сих пор немного онемевшие от морозной воды руки уже сами разворачивают эти драгоценные документы, от дрожи в напряженном до предела теле приходится согнуться в три погибели и почти в упор прижаться носом к чернильному листу, чтобы хоть что-то да разглядеть, но стоит только зацепиться одним взглядом за первое слово, остановится Дазай уже не может, просто не может перестать читать. И все читает, читает, быстро бегает по скользящим по воспаленной сетчатке строчкам обострившимся от напряжения зрением, до дыр засматривая прикрепленную вверху фотографию маленькой черноволосой девочки с ровно подстриженной челкой и заправлееной за ушки карэшкой, отчаянно пытаясь найти в ней хоть каплю сходства с всплывающим в голове образом Оди, е г о Оди, Оди, неужели, это можешь быть ты, неужели. /твои волосы не всегда были такими выбеленными до неестественной пустоты, здорового цвета кожа с налитым румянцем не всегда была такой бледной и холодной, а отпечатанная на расслабленной лице улыбка искренней радости не всегда была такой редкой роскошью, я не верю, что это была ты, я не хочу верить, что в этом мире существуют люди, способные сделать такое с ни в чем не повинным ребенком, способные сделать такое с т о б о й, я весь дрожу от негодования, ты видишь, Оди, Оди, у тебя ведь/ Даже было имя. Конечно же оно было, вот оно, написано в самом вверху. Саяко Май. «Саяко» как «прекрасная» и «Май» как «теплое сердце», черт, как же тебе подходит, намного лучше чем то, что смог придумать я. А эти люди внизу, кто они? Саяко Рэй. Саяко Каори. Твои родители, да, они ведь тоже должны у тебя быть, ты так похожа на них, правда, особенно на отца, сейчас это особенно хорошо видно, наверное, сейчас. Они уже мертвы. Внизу написаны даты их смерти и причина, которую ты, наверняка, не помнишь, которую ты, наверняка, никогда не захочешь узнать. «от тел не осталось даже костей» Уверен, на самом деле ты этого не хотела, ты ненавидишь себя за это, ты никогда не примешь этот страшный грех и никогда не отпустишь его самой себе, и я надеюсь, я верю в то, что ты все же никогда об этом не вспомнишь. Как и о том, что написано после. Здесь не указывается все в малейших деталях, но и без этого понятно, что именно сделать тебя такой, какая ты есть сейчас. «стала подопотным образцом для экпериментов, проводимых над одоренными детьми с уникальными способностями» И желание уничтожить всех тех, кто только посмел совершить над тобой такое, увеличивается с каждый прочитанным далее словом и достинает своего внеземного пика на последней строке самого нижнего абзаца. «в результате ошибки смогла сбежать на волю, устраняя всех на своем пути с помощью своем способности. через некоторое время вернулась, чтобы добить тех, кто смог уцелеть. по неподтвержденной информации остальные подопытные дети так же были уничтожены. их точное количество неизвестно, все собранные данные позволяют предположить, что их было около тридцати» И ты была самой первой, номер один — как они обозвали тебя, грязно пометили чернильной печатью в знак того, что ты больше не человек, милая, ты просто порядковый номер, пускай и открывающий, ты просто число без прошлого и будущего, просто очередной образец, как бы я хотел выжечь эту печать из тебя раскаленными иглами, чтобы она больше глаза мои уставшие так не мозолила и лишний раз не напоминала о том, как же сильно я способен ненавидеть кого-то, кроме себя. Интересно. Сколько их было всего, здесь не указано точное число всех тех, кого ты уже успела убить не по своей воле и по своему же желанию, в какой же момент все стало именно таких, в какой момент твои волосы вдруг поседели и выгорели от безмерного, неподающегося разуму ужаса, в какой момент твой голос сорвался в пропасть и навсегда стерся с лица земли, здесь нет ни слова об этом, мне мало этой исписанной вдоль и поперек бумажки, мне нужно еще, еще, еще. /еще больше тебя, твоих мыслей и тайных желаний, я хочу знать, о чем ты думала, когда убивала их всех и смотрела так до полнейшего равнодушия холодно на их растекающиеся по разбрызганным стенам останки, я хочу знать, о чем ты думала, когда в первый раз увидела себя в зеркало после всех этих изменений и, наверняка, просто не узнала эти стеклянные глазки в растрескавшемся отражении, я хочу знать, о чем ты думала, когда в первый раз прикоснулась ко мне и поняла, что все это, наконец-то, закончилось/ Ведь с того момента и навсегда, я обещаю тебе, Саяко Май Оди, ты никогда не будешь одинока. Так же, как и я. Я останусь с тобой до конца, я останусь с тобой, даже если в конечном итоге это принесет мне такую адскую боль, о которой я до этого не имел ни малейшего понятия, я останусь с тобой, даже если в конечном итоге. Это окончательно сломает меня. Ведь это происходит уже прямо сейчас, прямо сейчас меня ломает так, что дикий, скрипящий на зубах сводящим с ума скрежетом хруст моих заоблачных надежд и таких по-прежнему грешных желаний закладывает мне уши в такт собственному непременно дрожащему в оцепенении голосу, срывающемуся на каждом произнесенном слоге, произнесенном про себя, всего лишь в моей безнадежно больной голове, но так отчетливо и жестоко, жестоко, что я просто напросто перестаю узнавать его. И начинаю слышать то, чего просто не может сейчас здесь быть. То, что когда-то заставило меня так просто поверить в существование чего-то поистине совершенного и внеземного. «исходя из полученной информации о проведенных экспериментах, можно сделать вывод, что нынешняя способность образца номер один не является исходной ее версией. вероятно, ее теперешнее состояние было выведено и усиленно искусственно, что значительно отразилось на ее организме. многочисленные операции по модификации и транплантируемые органы позволяют поддерживать относительно стабильное состояние ее тела и разума, но это временная мера. вероятнее всего, номер один осталось жить не более полугода. и с каждой активацией ее способности это время сокращается» Это время, которое мне так сильно хотелось провести вместе с тобой до последнего сжатого вздоха, это время, которое я уже давно привык считать посекундно и каждый раз содрогаться от одной только мысли, что оно может закончиться, нет, что оно может внезапно закончиться, а я даже не смогу этого осознать, а я даже не смогу запомнить этот момент, когда увижу ее в последний раз и, конечно же. Никогда не узнаю об этом. /вот же идиот/ Как же хочется поскорее вернуться, чтобы просто снова увидеть ее и заставить себя хотя бы на это мгновение забыть обо всем, о чем мне, наверное, и не нужно было знать, о чем, наверное, и ей самой лучше никогда не догадаться, просто жить в неведение, просто жить и безмятежно радоваться каждому дню, пока в конечном итоге этому не придет конец. Ты знаешь, Оди? /я возьму на себя всю ответственность за эту скверную ложь/ Дорога назад занимает чуть больше времени, чем планировалось. Мори лишь лениво вздыхает в ответ на его подробный доклад о выполненной работе, а вечно доставучего Чуи, как назло, нигде не видно — пошел слух, что они с Оди слегка повздорили, если это вообще было хоть как-то возможно, в самом деле, они ведь всегда так хорошо ладят, прям не разлей вода, хоть это обычно чертовски раздражает, но прямо сейчас Дазай не знал, что больше всего выводило его из себя и почему-то неимоверно пугало: то, насколько сильно он хотел увидеть ее, или то. /как сильно боялся, что просто не смогу даже взглянуть в ее такие родные глаза, не обомлев от своего же до смерти испуганного в них отражения/ Вот черт. Он находит ее на заднем дворе совсем одну, она стоит к нему спиной и не замечает ничего вокруг, хочется позвать ее, окликнуть, произнести ее имя тихо-тихо, чтобы вновь насладиться тем, как изящно подлетят ее струящиеся по плечам волосы, когда она обернется, как изменится ее всегда такое спокойное личико и засияют ее холодные глазки. Дазай хочет это сделать сделать прямо сейчас, но слова застряют в горле, это скверное «Оди» почему-то не хочет вырываться наружу, это придуманное им самим «Оди» — неправда, очередная надуманная им ложь, ее зовут не так, у нее уже есть свое имя, на которое она когда-то откликалась, интересно, произойдет ли это прямо сейчас, если я. Если я просто… — Саяко Май! И она оборачивается. Это выглядит так же восхитительно и красочно, как и в его воображении, это зрелище заставляет сердце сильне забиться, а кулаки сжаться со всех сил. Ведь она оборачивается на имя, что дал ей не он. Ведь она оборачивается и смотрит, смотрит смотрит. Не на него. Куда-то в пустоту позади, куда-то, куда ему точно не достать, не дотянуться, ее распахнутые глазки вспрыгивают мгновенно и тут же начинают безбожно течь и сочиться, ее серебристые волосы подлетают в воздухе, а земля уходит из-под ног, когда она падает на колени перед ним. И вдруг начинает кричать. Кричать так громко и надрывно, что самому становится больно, ее прекрасный и самый красивый в мире голосок становится режущим изодранное горло хрипом, но она все равно не может остановиться, зажимая кровоточащие уши до глубоких царапин, она не может остановится даже, когда он, наконец, оказывается рядом и обнимает ее, просто сгребает в охапку ее колотящееся маленькое тело, она продолжает кричать, беззвучно открывая рот в попытке вытолкнуть из себя хоть один единственный звук. — Все хорошо, О д и, — целует быстро-быстро в небрежно исцарапанные виски, закрывая ее разорванные губы своей дрожащей ладонь и сразу же чувствуя свежую кровь, что струится горячими каплями по мгновенно обожженным пальцам. — Прости меня, О д и, пожалуйста, прости, — сжимает сильнее и начинает тихонько убаюкивать ее медленно расслабляющееся тельце, ощущая пробирающую до самых костей дрожь и внезапно слишком неестественный холод, словно от мертвеца, проверяет ее заходящийся в агонии пульс несколько раз, ловит учащенно рваное дыхание из насквозь прокусанных несколько раз губ и все равно не верит, не чувствует, что она до сих пор жива. — Оди. /ты ведь жива? / — Оди? Мне плевать на то, что было и что будет дальше, просто дать мне почувствовать. Что ты жива. Тонкая струйка расжиженной крови, медленно стекающая вниз по его щеке из почти что оглушенного уха, незаметно собирается в массивную каплю у подбородка и невесомого отпечатывается на ее мгновенно подхвативших алую краску пальцах. Дазай. «Ты знаешь, что это значит?» Когда-нибудь я убью и тебя.