Dakurozu / Dark rose / Темная роза

Вечером того же дня… Ночь окутала поместье мраком, и большинство его обитателей погрузились в объятия Морфея. Большинство, но не все. В своей комнате перед большим зеркалом стоял дворецкий семьи Фантомхайв. Рассматривая свой обнажённый торс, он с неудовольствием заметил, что его тело, в отличие от его манер, больше не идеально. Укусы на молочно-белой коже, оставленные Амелией, не только не исчезли, но и едва-едва покрылись корочкой свернувшейся крови. Этот факт лишний раз доказывал, что девушка является демонессой. Всем хорошо известно, что от ран, нанесённых демону простым человеческим оружием, через десять минут не останется и следа; а вот повреждения, появившиеся даже просто от укусов и когтей других демонов, заживают весьма и весьма долго. Себастьян смирился бы с этим фактом собственной несовершенности при других обстоятельствах: надел рубашку – и ничего не видно. Но вся щекотливость ситуации в том и состояла, что ожидающий своего демона граф не позволит ему остаться в одежде. Нужна была правдоподобная отмазка. Дворецкий вздохнул и присел на кровать. С приездом Амелии Эванс всё усложнилось. Во-первых, он стал слишком часто лгать своему господину. Во-вторых, его терзали сомнения в том, что маленькая демоница приехала для “обсуждения вопроса об открытии филиалов”. “Слишком подозрительно, - думал Михаэлис. – Демоны такими вещами не занимаются. Либо за ней кто-то стоит, либо она сама ведёт какую-то тайную игру. Но господину лучше не говорить, пока я сам не пойму, что затеяла эта девчонка”. В том, что Амелия что-то замышляла, Себастьян не сомневался ни минуты. Всё было слишком странным: её внешний вид, её поведение, её слова. Насколько припоминал демон, при своей человеческой жизни Лия никогда не любила красный цвет, никогда не вела себя так серьёзно и уж точно никогда не пыталась его соблазнить. Но всё это меркло в сравнении со странными словами, которые вырвались у неё тогда в секундном приступе ярости: - Ты больше не моя госпожа. - Это ты так думаешь… Тайный смысл этих слов не был известен Михаэлису, и это его крайне напрягало. Что бы ни входило в её планы, он это выяснит! Кто, как не дворецкий семьи Фантомхайв?... В эту минуту демон почувствовал, что Сиэль призывает его. Надев рубашку, он поспешил к хозяину. *** - Вы звали меня, господин? – спросил дворецкий, тихо заходя в спальню графа. - Я хочу перед сном принять ванну, - Сиэль хитро улыбался. - Как пожелаете, - Себастьян ответил мальчишке такой же заговорщицкой улыбкой… …Через пару минут Сиэль сидел в ванной, а Михаэлис, закатав рукава, прижимаясь к спине мальчика так, что намокала рубашка, нежно натирал его грудь губкой. Иногда рука дворецкого соскальзывала, прикасаясь к нежной коже, и мальчик вздрагивал, томно закрывая глаза. Горячая вода приятно расслабляла тело, и от этого любые прикосновения ощущались намного сильнее. - Раздевайся и забирайся сюда, - тихо прошептал Сиэль. Демон отстранился и в мгновение скинул с себя одежду. Взмахом руки погасив свечи, он переступил через бортик ванной, опустился в горячую воду позади графа и продолжил омовение. Делать вид, что он не догадывается о желаниях своего господина, и этим самым раздражать его – для Себастьяна это было любимым развлечением. Даже сейчас он не мог отказать себе в удовольствии немножко помучить своего маленького хозяина. Помучить? Нет, это звучит слишком жестоко. Поиграть? Так, кажется лучше. Граф, как любой ребёнок, любит играть. Вот только игры порой совсем не детские. Эта игра относилась к числу таких. Размышления дворецкого были прерваны плеском воды – Сиэль, не вытерпев охватившего его возбуждения, решил действовать сам и, повернувшись лицом к демону, пытался хоть что-то увидеть в темноте. Мрак, царивший в комнате, был Себастьяну на руку – он помогал дворецкому спрятать укусы на груди и прекрасно скрывал от глаз юного дворянина ухмылку на лице слуги, а сам Михаэлис отлично видел и без единого источника света. Сиэль протянул вперёд руку, пытаясь отыскать демона. Тонкие пальцы его уткнулись в обнажённую грудь, на секунду задержались и медленно заскользили вверх по коже, покрывшейся капельками воды. Вверх, вверх, по груди, по ключицам, по шее. Наконец они добрались до лица и нырнули в гриву влажных волос. Мальчик подался вперёд и осторожно прикоснулся губами к приоткрытому рту дворецкого. Робкий, нежный, невинный поцелуй. Но необыкновенно возбуждающий. Себастьян, не прерывая поцелуя, приобнял Сиэля и отодвинул назад, заставляя его перейти в полулежачее положение и опереться спиной на бортик ванной. Сам же он прилёг сверху, предварительно разведя ноги юного любовника в стороны. Локтём одной руки Михаэлис поддерживал себя слегка на весу, стараясь не наваливаться на хрупкое тело, другая же рука бесстыдно гладила бёдра мальчишки. Сиэль обвил руками демона и крепко стиснул в объятиях, когда тот медленно ввёл в него один палец и, немного погодя, второй. При этом он целовал шею и ключицы графа, отвлекая его от болезненных ощущений. На все эти манипуляции с собственным телом юноша отвечал сдавленными стонами вперемешку с рваным дыханием. Решив, что его господин уже готов, Себастьян извлёк пальцы из тела и осторожно вошёл в него наполовину. Немного подождал, давая Сиэлю время привыкнуть, затем проникнул полностью и начал двигаться, ни на секунду не переставая ласкать языком и губами шею своего возлюбленного. Мальчик судорожно сжимал бёдрами демона, когда последний задевал чувствительную точку, и тихо повторял его имя… Звуки плеска воды, прерывающегося от наслаждения дыхания и трущихся друг о друга мокрых тел наполнили ванную комнату и, отражаясь от стен, возвращались к любовникам, десятикратно усилившись. В какой-то момент в унисон зазвучали два несдержанных громких стона и поглотили все другие звуки… *** Граф Фантомхайв спокойно спал в своей кровати в объятиях дворецкого. Его сны мгновенно пришли к нему, едва юное тело было накрыто одеялом. А вот его слуга никак не мог заснуть, страдая не только от бессонницы, но и от угрызений совести. Себастьян, несмотря на слабые сопротивления уставшего мозга, упорно прокручивал в голове утреннее происшествие. То, что произошло в комнате Амелии, вызывало у него недоумение и давало его совести (которая есть даже у демонов – просто в спящем режиме) право раздирать его в клочья. “Как я мог позволить ей это? – спрашивал у себя Михаэлис. – Если при её человеческой жизни нас связывали сексуальные отношения, это ещё ничего не значит. В конце концов, каждый из нас был по-своему молод, и это было нормально. Но почему она повела себя так, будто последних почти трёх тысячелетий и не было? А главное, почему я себя повёл так же?” Демон хотел верить, что дело было в обычном гипнозе: мозги отключились, стоило ему только неосторожно посмотреть в глаза демонессы, и произошедшее помнилось как в тумане. Но Себастьяну для собственного спокойствия необходимо было убедиться, что во всём действительно были виноваты чары демоницы, а не его чувства к ней, которые он постарался похоронить вместе с маленькой госпожой. Да, тогда он любил её (слишком много в молодом демоне было человеческого), но неужели после стольких веков мучительная привязанность к этой девушке снова выплывет из его подсознания? Неужели его жизнь опять превратится в отвратительный фарс, наполненный любовью и болью, который Лия однажды назвала трагикомедией? Утренний эпизод снова промелькнул перед его глазами, и Михаэлис ощутил то болезненное чувство, которое ни с чем не перепутать – стыд за собственную неразумность и наивность, смешанный с ненавистью к своей слабости. Он, один из самых сильных демонов на этой земле, позволил какой-то девчонке, пусть даже и демонессе, играть с собой, как с шестнадцатилетним юнцом, издеваться, показывая неконтролируемость его тела, и заставлять теперь ещё и страдать от собственного бессилия! Какой же он дурак! Но более всего ему было хреново от того, что он обманывал своего господина. Этого он себе никогда не простит!.. …Никогда… *** (Дальше – до конца главы – лучше читать под Kalafina – red moon ) Посреди леса, невдалеке от заброшенного дома, на поляне, покрытой снегом, резко вздыбился один из сугробов. Во все стороны полетели промёрзшие комья почвы, будто в её недрах произошёл взрыв, и из ямы, впиваясь в землю длинными чёрными ногтями, выбралась девушка. Когда слабый ветерок обнял стоящую на коленях фигурку, слегка всколыхнув испачканные грязью и кровью белокурые волосы, она подняла голову, и в небо устремился взор двух алых глаз с тонкими кошачьими зрачками. Снежинки падали на бледное лицо, но не таяли и просто тонким слоем покрывали бескровные щёки. Девушка поднялась на ноги и, не отряхивая рваное платье от земли и снега, побрела в сторону покосившегося здания. Колючая корка льда, покрывавшая сугробы, царапала босые ступни, и капли темно-винного цвета тонкой дорожкой тянулись за идущей. Дверь была распахнута настежь, и девушка без труда проникла туда, что когда-то называла своим домом. Она огляделась: всё стояло на своих местах, лишь покрылось пылью, как будто всё живое покинуло этот дом ещё много веков назад. Она обошла все помещения: кухню, гостиную, погреб, комнату для прислуги – и, наконец, вошла в свою спальню. Ничего не изменилось с момента её смерти: те же светлые занавески на окнах, та же кровать, накрытая идеально выглаженным покрывалом, и сосуд с душой её матери стоит у прикроватной тумбочки. С душой? Глаза девушки в ужасе расширились. Она подлетела к постели и, судорожно схватив несчастный стеклянный сосуд, уставилась в его глубину – пусто! “Нет! Её нет! Он забрал её, забрал!” – пронеслось в её голове. Нечеловеческий крик, наполненный ненавистью, болью и отчаянием, сотряс весь дом. Девушка швырнула сосуд в стену, и тот вдребезги разбился, разлетевшись мелкими осколками. Она же упала на колени в бессильной ярости, ни на секунду не переставая кричать. От этого стены дрожали и покрывались трещинами, а крыша вовсе уже трещала и осыпалась, грозя похоронить под собой любого, кто не успеет убраться. Но девушке было всё равно. Слёзы, горячие как кипяток, катились по её лицу и, капая на пол, прожигали дыры в деревянных половицах. Лишь одна мысль, как кровь в венах, тупой болью стучала в её висках. “Он забрал её душу…” Боль. “Забрал…” Отчаяние. “…её…” Ненависть. “…душу…” Крик. Амелия вздрогнула. Это был сон. Или не совсем. Это были воспоминания, воспоминания о её первом дне в шкуре демона. Они мучали её, не оставляя ни на одну ночь, и стоило лишь закрыть глаза, как она вновь переживала этот кошмар, снова и снова попадая туда, куда больше не хотела возвращаться. Лия перевернулась со спины на живот и, уткнувшись носом в мокрую от слёз подушку, попыталась уснуть. Неважно, что, как только сон придёт, она увидит то же самое – ей всё равно никогда не избавиться от этих воспоминаний. Тонкие руки обняли подушку и стиснули так, словно хотели раздавить. Локоть упёрся во что-то твёрдое, и Амелия извлекла из-под подушки свой кинжал. Она посмотрела на оружие и села в постели, тяжело вздохнув. Глаза внимательно всматривались в холодный металл, взором скользя по острому лезвию и рукоятке с инициалами хозяйки. Взгляд задержался на особом украшении, вставленном в рукоять – стекло, выплавленное в форме капли, а внутри чёрное как смоль перо. У этого украшения была своя история. В тот день, когда Лия очнулась демоном, она уничтожила свой дом. Крыша рухнула, едва не убив новорождённую демонессу, но в её обломках девушка нашла нечто, принадлежавшее тому, кто отныне был её врагом – это самое чёрное перо. В округе была легенда о кузнеце-демоне, способном создать оружие, убивающее любое живое существо – даже самих демонов. Лия взяла перо, собрала осколки сосуда, в котором хранилась душа её матери (к слову, сосуд не был простой – тоже демоническое изобретение), и пошла к этому кузнецу. Взяв в уплату часть её силы, он выковал для Амелии кинжал, а залитое стеклом чёрное перо, украшавшее рукоять, стало символом кровной мести… Девушка откинулась на подушку, по-прежнему сжимая оружие в руке. За окном по-прежнему лил дождь, который она сама же и наколдовала над всем графством, и капли бежали по стеклу так же медленно, как слёзы по лицу несчастной демоницы. /POV Амелии/ Мир, в котором я жила, детство, которое я не хотела покидать, душа, которая была дорога мне, - всё это развеялось, словно дым. Один вздох – последний перед смертью – и всё растворилось, исчезло, убежало, как песок сквозь пальцы… …Абсолютная пустота в душе, словно выжгли оттуда всё живое ...Пепел, дым, тлеющие угли – вот чем является моя душа…Так больно и холодно… …Этот холод… Он где-то внутри … Кажется, в груди … Это снег падает на осколки надежд, острые, как края треснувшего зеркала... Один такой, по-моему, в сердце, поэтому так больно … …Скоро снег засыплет всё: и пепел, и осколки, и раненое сердце … Больше не будет больно… наверное… я не знаю точно … …Одиночество – это всё, что у меня в прошлом, и всё, что у меня в будущем… А что у меня есть сейчас?.. Боль?.. Ненависть?.. Или месть?.. Да, верно, месть… Я отомщу тебе, Себастьян Михаэлис! Я никогда не прощу… никогда не пойму… никогда не забуду… …Никогда…