На Грани

Изуку Мидория (Деку)       Я прижал руки к груди, испуганно покосившись сначала на Тодороки, а после на Каччана. Его недобрая ухмылка заставляла липкий ужас накатить на меня, утягивая в свою пучину. Сердце замирало вместе с дыханием, пульс становился слабее… В глазах жгло и пекло, предметы постепенно теряли свои чёткие контуры, мир стремительно мутнел и угасал, становясь блеклым. Я с головой окунался в омут воспоминаний. Удары Кацуки, пинки под живот. То, как хватал меня за шиворот, швырял в стену или вырывал пряди. То, как грубо лапал, целовал… Целовал жадно и страстно, нисколько не заботясь — приятно ли мне. Главное, чтобы хорошо было ему. Этот человек отобрал у меня нежное и невинное понятие «первый поцелуй». Тот поцелуй, о котором взахлёб рассказывают остальные. У кого-то он еле ощутимый, у кого-то неумелый, слишком влажный или сухой. А у меня… У меня попросту отобрали это понятие. Мой первый поцелуй произошёл в чужой квартире, когда я был пьян и где меня чуть не изнасиловал одноклассник, которому до этого нужно было полжизни травить меня, издеваться и избивать. Я тихонько всхлипнул, схватив Тодороки за рукав, притягивая к себе. — Не нужно… Не надо!       Но Шото ласково погладил меня, будто успокаивая и обнадёживая. Мой умоляющий взгляд устремился на парня. Между мной и Бакуго стоял он. Он являлся преградой, за его широкой спиной я ощущал умиротворение и спокойствие. Мне не хотелось отпускать его от себя, не хотелось лишаться чувства защиты и доверия. Даже тёплая улыбка Тодороки не спасала. Не желая отпускать от себя образ Шото, от которого веяло теплом и заботой, который был мягок и воздушен, я вздрогнул, стараясь не упустить ускользающее из рук тело. — Не уходи, прошу! — я прижался крепче, не сдерживая вырвавшийся всхлип.       Тодороки нежно провёл подушечками пальцев по моей щеке, собирая слёзы, а после приобнял, подарив лёгкий поцелуй в макушку. Я трепетал, вжавшись в единственное спасение, подрагивал и плакал. Мне было страшно. Краем глаза я заметил, как Кацуки презрительно морщится, раздражённо закатывая глаза. — Мы просто поговорим, — погладив меня по голове, обнадеживающе проговорил Шото. — Всё будет хорошо, да? — подняв влажный от слёз взгляд, шепчу я дрожащим голосом. — Обещаю, я вернусь, и мы продолжим, — парень улыбнулся, трепля мои кудри.       Я стараюсь выдавить в ответ болезненную улыбку, а после, быстро прильнув к нему, в порыве нежности и страсти целую в щёку. Тодороки усмехается, видя, как я сразу же отпрыгиваю от него, покрываясь румянцем и стеснительно опуская голову. Мои собственные щёки пылают, будто их ласкают языки пламени, которое сейчас горит в душе. Бакуго на пределе. Он не может терпеть эти телячьи нежности, поэтому недовольно фыркает, скрестив руки и зло хмурясь. Не знаю почему, но приятно осознавать то, что Каччан терзается в муках ревности и зависти. Я злорадно улыбаюсь, хоть и печали на душе меньше не стало. — Мне страшно… — упрямлюсь, как маленький ребёнок, крепко зажмуривая глаза и вцепившись в свою последнюю надежду на нормальную жизнь. — Изуку, послушай, — терпеливо начинает Тодороки, обнимая меня. — Меня не будет несколько минут, успокойся. Если хочешь, можешь пока доесть свою порцию мороженого. Я вернусь.       Он ловко выскользнул из моей хватки, вновь подарив напоследок краткий и еле ощутимый поцелуй в макушку. Я тяжело вздыхаю и ёжусь от прохлады. Внезапный сквозняк задел меня, и чувство опустошённости наполнило душу. Мне не хватало его… Исчезло приятное тепло чужого тела, ласка и чужой аромат. Исчезла волна доброты, которой веяло от Тодороки, которой он любил делиться, заряжая меня счастьем и смехом. С ним было хорошо. Я мечтательно закатываю глаза, вспоминая его сильные, но в то же время аккуратные объятия, в которых хотелось утонуть — настолько мягкими и нежными были они. Шото действовал бережно, обращался со мной с осторожностью, так как знал — я что-то очень хрупкое, что-то очень ломкое, меня легко нечаянно разбить. Он делал так, чтобы приятно было не только ему, но и мне. А Бакуго? Разве он думал о чужих чувствах, когда так обращался со мной? Даже тот поцелуй нельзя назвать чем-то хорошим. Это была лишь прихоть Кацуки. Он делал так, как удобно ему. Разница между ними колоссальна.       С моих уст вновь срывается усталый вздох. Сейчас я один. Грустно. Я провожаю взглядом два силуэта: Бакуго идёт торопливо, хватает спокойного Шото за руку, заводит за угол. Тодороки ещё пару раз оборачивался, глядя на мой вид: обиженный, покинутый и обескураженный. Я сидел с широко распахнутыми глазами, по-детски приоткрытым ртом и наивно смотрел вслед. Парень улыбался мне, махая рукой. Однако я заметил, что сам Тодороки тоже взволнован и напряжён столь неожиданным визитом Каччана. Но он не выдаёт своих страхов, чтобы ещё более не спугнуть меня. Наконец их фигурки растворяются во тьме, расплываются, становятся настолько мелкими, что разглядеть их нельзя — они смешиваются с толпой в однородную пестрящую красками массу.       Я отодвигаю в сторону хрустальную вазочку с шоколадным мороженым, подпирая щёку рукой. Аппетита нет. Внутри всё бушует и кричит. На душе неспокойно. Будто внутри меня буря, ураган, волнующий море, подымающий на нём цунами, которые захлёстывали меня отчаянием. Я сжимаю кулаки, чувствуя, что больше не могу ждать. Подтаявшее мороженое уныло сморит на меня, где ещё целая его обнажённая шапка медленно растворяется, окружаемая мутной жижей, недавно бывшей моей любимой сластью. В отражении бликов растаявших капель я вижу свой мимолётный образ. Я выгляжу плохо. От беззаботности и искрящейся радости, с которой я собирался на прогулку с Шото, нет и следа. Я потух. Прохожие косятся на меня, однако официант лишь качает головой, не осмелясь подойти и выдернуть меня из пучины раздумий. Зелёные пряди разметались по лицу, прилипли ко лбу и щекам. Меня бросило в жар. — Тодороки… Бакуго… — слабо бормочу я, недовольно морщась. — Чёрт, почему я вечно влипаю в неприятности?!       Я обхватываю руками голову и с протяжным стоном роняю её на стол. Время тянется неумолимо долго. Ещё чуть-чуть и я зайдусь в истерике. Нет, это невыносимо! Я сгораю от нетерпения. Страх клокочет внутри меня. Одинокое мороженое уже растаяло, а в вазочке красуется коричневого цвета жидкость. Я кривлюсь, словно попробовал дольку лимона, а после вскрикиваю от радости — Шото возвращается. Его фигура выплывает медленно, будто чего-то боясь, но парня я узнаю сразу же. Нисколько не заботясь о мнении окружающих, я вскакиваю со стула, с грохотом отшвырнув тот в сторону, и бегу навстречу Тодороки, словно не видел его несколько лет. В следующий миг я набрасываюсь на него с объятиями, обвив чужую шею руками и стоя на цыпочках, так как разница в росте между нами была немаленькой. — Ты вернулся! — радостно улыбаясь, говорю я.       Спокойствие вновь заполняет меня, как пустую чашу, а я лишь мельком мазнул взглядом по Каччану. Только сейчас я оторвался он Шото, разглядывая обоих. Они выглядели странно… Точнее, будто поменялись друг с дружкой. Злой и раздражительный Кацуки смеялся, взъерошив свои и без того торчащие волосы. Он весь светился от предвкушения. Однако это был не добрый смех, нет… Что-то опасное и неизведанное затаилось в его подозрительно позитивных нотках, это «что-то» могло вынырнуть из глубин в любую секунду, утащить за собой… Я отшатываюсь от Бакуго, прижавшись к Шото. Теперь всё точно будет хорошо. Я поднимаю голову, желая увидеть в глазах Тодороки взаимность и нежность, но натыкаюсь там на… Пустоту?       Мне стало не по себе. Искра счастья потухла также быстро, как и вспыхнула. Вдруг мне стало страшно. От них обоих веет чем-то нехорошим, чем-то ужасным. Шото преобразился: на нём лица не было. Скулы заострились, кожа побледнела, а в глазах было безразличие. Его некогда плавные движения стали скованными, а страстные объятия, ранее приносящие удовольствие, превратились в обузу. Его шершавая рука рассеянно и слабо гладила меня по макушке, будто не зная, чем ответить и куда себя деть. Нет, в нём не было нежности. Он делал это через силу, заставляя себя. — Тодороки? Всё хорошо? — недоверчиво интересуюсь я, положив свою мягкую ладонь на чужое плечо. — Да, — таков был краткий и сухой ответ.       Я сбился с толку. Я почувствовал, что потерялся. Невидимая нить между нами оборвалась, прежний Шото испарился буквально за пару секунд, отдаляясь от меня всё дальше и дальше… Я испуганно хватаю парня за руку и хочу утащить отсюда, потребовать разъяснений, как встречаю сопротивление.       Внутри меня постепенно начинает рушиться сокровенный мир, который я выстрадал кровью и потом, щепетильно собирал в себе, вкладывая всю свою любовь и хрупкое счастье. Тщетно кричать и судорожно хвататься за последние крупицы, тщетно прикрывать дрожащей рукой первые трещины, которые вот-вот расползутся, охватив всё своей паутинкой… — Идём, — внезапно промолвил Шото, подтолкнув меня к выходу. — Куда? — наивно распахнув глаза, спрашиваю я. — Идём, — повторяет он, игнорируя меня.       Я лишь пожимаю плечами, но покорно исполняю просьбу, следуя за Тодороки. Он напряжён. Это видно по его сморщенному лицу и по венам, которые выпирали сквозь белоснежную кожу, натягивая её на себя. Однако я всё ещё доверяю ему. Наверняка это глупая шутка или розыгрыш, верно?.. Шото никогда не предаст меня, не сделает мне больно! Он не такой… Но мои надежды и мечты рушились одним грубым толчком в спину, которым Тодороки поторапливал меня. Краем глаза я мог заметить, что за нами увязался Бакуго. Страх рос во мне с каждым шагом, отзывающимся гулким эхом в ушах.       Мелкая дрожь колотила тело. Что они задумали? Сопротивляться было бесполезно. Мы шли в молчании, которое никто не смел прервать. Мне хотелось плакать. Почему? Почему, когда у меня начала налаживаться жизнь, приходит Кацуки и всё легко рушит… За что? Я прикусил губу, чтобы не разреветься перед ними. Хотелось закрыть глаза и забыть обо всём. О травле в академии, о издевательствах Бакуго, о странном поведении Шото… Хотелось вернуть прежнего Тодороки, бывшего буквально пару минуток назад, и уйти отсюда. Сбежать с ним, крепко держась за руку. Проснуться в зимнюю холодную ночь, осознавая, что этот кошмар остался позади.       Но… Нет. Этот кошмар не позади, и даже не впереди. Этот кошмар здесь и сейчас. Мне предстоит пройти через этот кошмар. Боже, как я хотел ошибиться! Я опустил голову, чувствуя, как первые слёзы выкатываются из глаз. Что происходит? Я не знал… В воздухе витало напряжение, казалось, он стал настолько плотным, что его можно было разрезать ножом на равные половинки. Кафе осталось позади, как и маленький пляж. Я знал этот маршрут. Маршрут к злосчастному переулку. Эти оба сейчас ведут меня на добровольную смерть, а я подчиняюсь. От осознания плачевности положения ком встал в горле, перекрыв доступ к кислороду.       Мне тяжело дышать. Кровь стыла в жилах, она смешалась с липким ужасом и отчаянием. Бакуго, я всё понимаю, но, Тодороки, ты же не мог! Ты не мог, Шото, слышишь! Я не верю, что Шото настолько двуличный! Я тихонько всхлипываю, сдержав в себе вырвавшийся из груди хрип. Мне остаётся лишь давиться слезами и покорно идти на… Своё избиение? Унижение? Или ещё хуже… Мысль пронзила сознание, как отравленная стрела, сея панику и страх. Я уже не в силах остановиться. Мне становится слишком страшно, кровь, недавно остановившаяся, приливает к лицу, бурлит, пульсирует у висков.       Я встаю как вкопанный, не в силах сдвинуться дальше. Тодороки, казалось, даже и не заметил моей остановки — парень продолжил вышагивать дальше, расправив напряжённые плечи. Внутри меня всё бурлило. Ноги подкосились, руки тряслись, мысли лихорадочно ворошились в голове, сталкивались, путались в клубок. Нужно бежать, бежать без оглядки… Бежать, пока не случилось что-то страшное! Будто вся моя душа, сердце — всё чуяло опасность. Было так горестно и уныло. Я боязно пячусь назад, ощущая глухие удары собственного сердца, которое зашлось в истерике. Сердце металось, оно билось, словно хотело разорвать грудную клетку, вырваться на волю. Оно сжималось в один комочек, судорожно сокращалось, надеясь убежать. Казалось, что в один миг этот стук стал слишком громким, он мог выдать меня. — Куда собрался?       Грозный рык заставил всю мою жалкую душу уйти в пятки. Последние крупицы надежды и веры в хорошее стремительно испарились, а я почувствовал, как на моё плечо легла чужая тяжёлая рука. Я упёрся в что-то тёплое и твёрдое. Страх полностью окутал меня. Я ничего не видел. Слёзы текли по лицу. Отступая, я совсем забыл, что позади меня был Каччан. Сознание отключилось, отдавая волю эмоциям. Внутри лопнул какой-то сосуд, что-то ценное и важное, что удерживало меня, подавляло всхлипы, заставляло поднимать голову вверх, чтобы было не видно выкатывающихся слёз. «Бежать! Бежать, пока не закончится кислород!» — самая отчаянная мысль такого же отчаявшегося человека. Человека, которого загнали в угол. Человека, которому не оставили выбора…       Со слабым писком я отталкиваю от себя Бакуго, бросившись ему наперерез. Впереди — Шото, сзади — Каччан. Остаётся только свернуть. Я сделал рывок, последний и решающий. Внутри всё вспорхнуло, ожило, расцвело. Неожиданная сила заполнила меня. Пару мгновений растянулись для меня в минуты, часы…. Будто кто-то остановил время. Призрачная надежда зародилась глубоко в душе, робко выглянула, обнажив свои нежно-розовые лепестки, как расцветает первый бутон на снегу, пробиваясь сквозь холод. Я побежал. Обувь слетела с тощих ступней, а я рванул вперёд, сбрасывая с себя чужую руку. Впервые я вдохнул полной грудью, почувствовал свободу. Свежий ветер бил в лицо, трепал кудри, заставлял захлёбываться в нём. Мне было плевать на то, что в голые ноги впивается стекло и камни. Боль приглушилась страхом. — Стой! Деку!       Оклик остался позади, он лишь подстегнул меня, как подстёгивает кнут изнеможённую хилую кобылу. В ушах не было даже привычного звона. Всё стихло. Всё внутри замерло, сжалось. Я трепетал. Бежал, глотая воздух. Тело заполнил неожиданный прилив сил, я уже ничего не чувствовал. Я только бежал. Не слышны были удары сердца, собственные мысли или боль. Только земля. Земля, с которой я соприкасался, на которую я надеялся. Хочу убежать, куда угодно, но только не здесь и не с ними!       Однако моё хрупкое счастье разбилось… Нога подвернулась, неправильно приземлившись, лодыжка вывернулась и с истошным воплем я падаю на асфальт, успев лишь выставить руки вперёд. Жгучая боль пронзила ладони. Кожа с ним была содрана. Пыльная дорога моментально жадно впитала в себя пару капель крови. Я прикусил губу, терпя неприятные ощущения, от которых пекло. Оправившись, я вскочил на ноги, но тут же был сбит навалившимся телом Бакуго. — Пусти! Пусти! — закричал я, а после, осмелившись, завопил из последних сил. — Помогите! Шото! Помогите!..       Кацуки обвил меня руками сзади, обхватив моё тело. Я брыкался и вопил, разрывая глотку. Я махал руками, пинался ногами, которые лишь беспомощно болтались в воздухе. Каччан пугливо оглянулся, смотря, чтобы никто не отреагировал на мой крик, и зарядил мне звонкую пощёчину, от которой искры посыпались из глаз. Я дёрнулся последний раз в крепкой хватке, а после обмяк, напоследок тихонько всхлипнув. Зелёные пряди скрыли блестящие глаза, только щёки были увлажнены, что можно было определить по прилипшим волосам. Моё тело было навесу, Бакуго куда-то нёс меня, покряхтывая и ругаясь. Я больше не сопротивлялся. Лишь скулил и несмело пищал, слезливо умоляя о пощаде. Больно. Каччан не рассчитал силу, ударил в порыве гнева. Теперь на белоснежной коже красуется яркий отпечаток чужой ладони, который пылает и горит. Я осторожно прикоснулся к щеке, а после отдёрнул руку и заплакал. — Каччан… Прошу… Отпусти… — умоляю я, после каждого слово прерывисто всхлипывая, будто заикаюсь или захлёбываюсь в собственных словах, перемешанными со слезами.       Он перекинул меня себе на плечо и ухмыльнулся. Я не мог этого видеть, но я чувствовал его удовольствие. Где Тодороки? Где он? Я утёр слёзы, утешая себя, что Шото обязательно услышал мой крик, сейчас придёт и спасёт меня… Он придёт, отберёт меня и утешит. Он ласково погладит, поцелует в щёку, где нестерпимо больно. Он обнимет и погрозит Бакуго… Он защитит, правда?.. — Наивная ты мордочка, Деку, — он улыбается, а потом грозно прибавляет. — Ну, ничего… Сейчас подкорректируем твою мордашку, думаю, пару шрамов украсят тебя, да? Интересно, а твои веснушки смогут перекрыть травмы лица или сломанный нос?       Не знаю, что на меня нашло. Мне стало страшно. Сильно страшно. Волна истерики накатила на меня вновь, уже с утроенной силой. Слова Бакуго произвели на меня ужасно впечатление. Фантазия неумолимо рисовала образ искалеченного тела. Нет! Я не хочу остаться уродом на всю свою оставшуюся жизнь! Я отчаянно замычал, дёрнулся, сжал тощие кулачки и слабо колотил Кацуки по спине, захлёбываясь в словах, которые тонули в всхлипах и рыданиях. Я кричал, брыкался со всей оставшейся силы. Он зарядил мне вторую пощёчину, сильнее первой. Но я не успокоился. Боль лишь усилила моё рвение, я кричал и шипел, извивался в его хватке. Когда он чуть не выронил меня, то не на шутку разозлился. Каччан ударил третий раз. Четвёртый. Пятый. Я кричал, не уставая плакать. Он потерял счёт ударам. Я уже давно выдохся, а он дубасил меня, нещадно покрывая всё тело ударами от сильных кулаков. — Прекрати! Хватит! Мне больно!.. — взвизгнул я, но Бакуго не унимался.       Я лишь тихонько всхлипывал. Он бил наотмашь, он совершенно сошёл с ума, потеряв рассудок… Он злился, кричал на меня, дёргал за волосы, тянул за уши. Он бил мои щёки, хлестал их, нисколько не щадя меня. Я плакал, умоляя остановиться. Но он даже не слышал моих слабых мольб… Осознание того, что это только начало, вводило меня в липкий ужас. Больно, очень больно. Некогда еле красные, отметины на щеках стали тёмно-бордовыми. Казалось, что ещё чуть-чуть и белоснежная кожа не выдержит, лопнет, и я буду плакать кровью, а не слезами… — Знай своё место, дорожная пыль! — вскрикнул Кацуки, ударив меня в последний раз.       Я уже ничего не чувствовал. Всё лицо горело от бесконечных пощёчин. Моё тело растеклось в его крепкой хватке, он бил меня, как бесформенную грушу. Пару раз Бакуго даже встряхнул меня, испугавшись и проверяя на наличие сознания. Наконец мы дошли до знакомого нам переулка. Парень швырнул меня на дорогу, пнув в живот. Мне уже больно плакать, поэтому я просто терплю, ожидая, когда этот кошмар закончится. — Отпусти… Бакуго… — вяло лепечу я, утирая слёзы.       Я растянулся на асфальте, лёжа на животе. Моя губа разбита, по лицу тонкой струйкой течёт кровь, кожа с колен содрана, на ногах царапины… Сейчас он бьёт меня. Мне уже всё равно. Поскорей бы закончился этот ад. Как мне добраться до дома? Ползти, отплёвываясь кровью? Я прикрыл глаза, ощущая на языке привкус запёкшейся крови. Слёзы сами по себе скользят по щекам, смешиваются с алыми каплями, срываются, разбиваются о землю. Тело подрагивает, иногда я дёргаюсь, пытаясь отползти, но Кацуки избивает ещё сильнее. Ещё немножко и мои косточки хрустнут. Я сломаюсь пополам… Я приподымаю голову, захожусь в кашле и тихонько пищу. — Тодороки… Шото! — размытый силуэт впереди дал надежду.       Силы появились, дали мне новый толчок. Я закричал пронзительным воплем, не щадя своё горло. Он должен услышать меня!.. Я сопротивляюсь, выставляю руки вперёд, опираюсь на них, чтобы встать. У меня одна цель впереди — бежать вслед за ним. Избитый, в слезах и крови… Главное просто бежать. Догнать его. А после упасть без сил перед чужими коленями, осознавая то, что тебя больше никто не тронет. Но у меня нет возможности выбраться из-под тела Бакуго. Мне остаётся только кричать. Леденящий душу крик разошёлся по переулку, как расходятся круги по воде: чем дальше, тем слабее… Эхо и ветер подхватили отчаянный возглас, донесли его до ушей Тодороки, влили в них этот последний шанс на моё спасение, последняя соломинка, за которую я могу ухватиться.       Я кричу… Я поднимаю взгляд. Я смотрю на него. Смотрю на то, как он просто повёл плечо и… Продолжил идти дальше. Даже не обернулся. Внутри что-то перевернулось. Что-то треснуло пополам, что-то лопнуло, как хрустальная ваза. Что-то оборвалось, закричало, умерло, завяло, угасло, исчезло. Что-то оказалось ложным, не тем, чем пыталось за себя выдавать. Что-то обнажило свою истинную сущность. Что-то вонзило кинжал в сердце. Кинжал в спину. Отравленный. И это было больнее, чем удары Бакуго. Больнее, чем удар виском о стену. Больнее, чем пинок. Больнее, чем хруст костей… Обиднее любого унижения. Что-то уничтожило меня изнутри. И тут я понял. Умерло моё счастье. Умерла моя любовь, а вместе с ней вера и надежда. Они все где-то там, в сердце, поблекли и испарились.       Мой мир разлетелся вдребезги, впивая свои осколки в мою нежную кожу, которая оказалась не готова к предательству… Всё самое дорогое и ценное мне было убито за один миг. Всё, что я лелеял и берёг в себе — оно умерло. Хрупкое доверие, с трудом взращенное моей заботой и теплом, увяло за несколько секунд. Слабый росток, с которого сняли купол, был не готов к палящему зною и жестокому миру…       И вот я печально смотрю вслед фигурке Шото, растворяющейся в темноте. Впереди беспросветная тьма… С оголённым плечом, с которого съехала порванная футболка, со струйкой запёкшейся крови, исцарапанными ногами, истерзанными от пощёчин щеками, покрытой синяками кожей, полными слёз и отчаяния глазами — я, весь такой униженный и избитый, продолжал верить ему. Смотрел, как он уходил. И плакал. Верил до последнего, берёг надежду в слабых кулачках, прижимая руки к груди, не давая Каччану вытрусить из меня эту веру в хорошее. Я протянул руки к свету, показал Тодороки то, чего никому не показывал. Раскрылся впервые, позволяя чужой руке дотронуться до хилого и слабого цветочка, росшего в моей маленькой душе. Наивно доверился ему. А он? А он безжалостно вырвал с корнем несчастный цветок, бросив измятые лепестки возле моих ног.       И я до сих пор не могу поверить в этот кошмар. Нет, нет, нет! Он не мог! Он не мог предать! Но постепенно внутренний голос стихает, становится еле слышным и неуверенным. И вот, он уже плачет, наивно вопрошая и уточняя: «Он не мог предать меня… Верно?» Да? Молю, скажите мне, что это так! Соври для меня! Кто-нибудь, прошу! Солгите мне, скажите, что он не бросил меня! Но… В ответ тишина. Голос дрожал, судорожно цеплялся за последнюю угасающую надежду, умолял. Однако никто не сказал ему, никто не утешил, никто не обнял. Почему? Потому что — некому. Игра окончена. Я остался совсем один, забытый и брошенный, в этом огромной мире.       Я зарыдал, опустив голову. Я размазывал слёзы по лицу, слушал едкий шёпот Кацуки, кричал. Я отчаянно мычал, жмурил глаза и снова, опять и вновь кричал!.. Я не могу поверить в то, что со мной поступили, как с куклой. Поигрались и бросили. Но кукле тоже больно, она тоже всё чувствует! Пусть, куклы не умеют плакать. Пусть, они улыбаются всегда своей нарисованной улыбкой, даже в тот миг, когда их неумолимо ломают. Пусть, они пусты и глупы изнутри. Но они не заслуживают подобного обращения с собой! А я? А я, видимо, заслуживаю. Заслуживаю пинок в живот, который заставляет меня свернуться в комочек и завыть. — Грустно, да? Смотри, я сказал, смотри! — прорычал Бакуго, дёргая мои пряди.       Каччан потянул меня за волосы, заставил смотреть на удаляющуюся фигуру. Он нещадно рвал на мне кудри, тянул их, вздёргивал вверх, проверяя, смотрю ли я. Он хотел, чтобы я видел. Видел, как меня предали. Видел, как он уходит. Неужели Шото настолько зачерствел? Неужели ему плевать на истошные вопли позади? Он знает, знает, всё знает! Он знает, что будет вытворять со мной Каччан! Он знает, что я беззащитен! Он знает, в конце концов, что пообещал мне, уверил, обманул! Отдал меня на растерзание, как игрушку. Он знает, что я верил ему… Готов был отдать всю жизнь в эти сильные руки. Доверял. И он разрушил всё это.       Я хочу, желаю увидеть Тодороки. Нет, я не буду кричать. Не буду выяснять отношения, не буду закатывать скандалы. Не буду обвинять, не буду жаловаться. Я просто подойду и посмотрю ему в глаза. А после тихо спрошу осевшим голосом: «За что?..» И всё. Большего мне не нужно. И также тихо уйду. Уйду из его жизни, чтобы больше не видеть его глаз и мягкой улыбки, чтобы не слышать заботливо голоса и не чувствовать тёплых объятий. Быть может, это всё было иллюзией.

Иногда любовь оказывается одной чей-то большой аферой. А ещё реже — выгодной офертой.

— Он бросил тебя, жалкий Деку, — я вздрогнул, услышав это над собственным ухом.       Бакуго на миг ослабил хватку, позволяя моей голове упасть и уткнуться в асфальт. Я лишь всхлипнул, прикрыв глаза. По щекам текли слёзы… Только сейчас я понял, что никуда не сдвинулся. Ни на шаг. Остался на месте. Я вернулся в начало истории. Только там Тодороки безразлично смотрел на меня, а здесь ещё хуже — бросил и предал. Я вскрикнул от жгучей боли, пронзившей тело. Кацуки перевернул меня, продолжая пинать. Он хочет принести мне как можно больше боли. Он хочет видеть мои рваные всхлипы, удушения в кашле и слёзы. Я вяло дёрнулся, подползая к Кацуки. Я опираюсь на одну руку, вторая же тащится по земле, сдирая на себе кожу. С трудом я приближаюсь к стене, а после встаю с её помощью. Я упираюсь в холодный бетон, не чувствуя холода. Я обливаюсь слезами, вжимаюсь и смотрю на Кацуки. Я рыдаю, желая исчезнуть, раствориться. Мои коленки дрожат, я жалобно скулю, умоляя о пощаде. — Каччан… Постой, прошу! Не бей меня… — шевеля одними потрескавшимися губами, шепчу я.       Он прищурился, на миг остановившись. Кацуки ухмыляется, видно, что он заинтересован и слегка удивлён. Я стыдливо прикрываю обнажённое плечо, поправляя порванную футболку и вновь всхлипываю. Я уже увереннее смотрю ему в глаза. В них я вижу пожирающее пламя, безжалостное, выжигающее всё вокруг. Казалось, это пламя выжгло Бакуго изнутри. Алые, налитые кровью глаза, жаждали моих мучений. Эта причуда! Ненавижу её! Она отобрала когда-то у меня Каччана.       Нет, ни Бакуго и ни Кацуки. Именно Каччана. Это доброе, детское и невинное прозвище. В нём спряталась чистая любовь, нежность и забота. Эта проклятая причуда забрала моего Каччана! Ещё давно. Тогда я смирился, опустил руки. И всё равно ходил за ним хвостиком, всё равно верил в хорошее и терпел. Но в какой-то момент моя любовь перегорела. Это как костёр. Он горячий, он красивый, он дарит тепло, он необходим. Но он не бесконечный. Его тоже нужно подпитывать. А от Бакуго я не получал толчка вперёд. Он лишь тушил и без того мой слабый огонёк… И в один день я понял — всё. Всё, я больше так не могу. Не могу дарить ему эту искреннюю любовь. И замкнулся в себе. Перестал верить ему. Понял, что это конец… И затух. Однако травля из-за этого стала ещё больше, Кацуки давил на меня, издеваясь. А потом… а потом он перешёл грань. — Прежде чем ударишь меня вновь, я хочу узнать… — сипло начал я, неровно выдыхая. — Почему?.. Почему ты так ненавидишь меня? Что я сделал тебе?       Я нервно сглатываю, заломив руки. Я не жду ответа. Я жду очередной пощёчины, злобного рыка или ворчания. Я не думаю, что он серьёзно отнесётся ко мне. Зачем? Я же Деку. Просто Деку. Деку — этим всё сказано. Деку, которого можно бить и унижать. Не более. Я прикусываю губу, сдерживая новый поток слёз. Нет, нельзя плакать! Он может сделать ещё больнее! Однако пыл Бакуго остыл. Парень остановился, подойдя ко мне вплотную. Его тяжёлое дыхание опаляло. Я смотрю на него уже не жалобно. Смотрю, как отчаявшийся человек. Мне всё равно… Пусть бьёт. Он навис надо мной, вытянув руки и уперев ладони в стену. Наши лица были в считанных сантиметрах друг от друга. Каччан задумался, но после зло нахмурился. — Ты ещё спрашиваешь? Ты всегда бесил меня! — Бакуго кривит губы в усмешке. — Всё время бегал за мной! Ты хотел скопировать мои приёмы, всё изучал. Ты вынюхивал все мои слабости, ты… Ты жалок! Ты вечно недооценивал меня! Ещё никто не был таким приставучим, как ты! Деку, ты как предатель, ясно? Этим ты меня и бесил! — фыркнул он.       Я глупо улыбнулся. Какой же он… Недогадливый. Моя реакция была совсем неожиданная. Страх отступил, уступив место чувствам, что скрывались все эти года, осев на сердце несмываемым налётом. — Ну ты и дурак! — обиженно поджимая губы, говорю я. — Знаешь, почему никто не бегал за тобой так, как бегал я? Знаешь, почему я единственный, кто готов был подать тебе руку помощи? Знаешь, почему даже в слезах я верил тебе? Верил даже тогда, когда ты бил меня, а потом обещал, что это не повторится! Знаешь… Да что ты вообще знаешь! — восклицаю я, выплёскивая эмоции наружу.       Кацуки ошарашенно хлопает глазами. Его напряжённая рука упала. Больше он бить меня не будет. Но я не могу остановиться. Слёзы текут по лицу, меня выворачивает наизнанку. Я больше не могу молчать! Не могу терпеть, нет! Надоело! Я медленно сползаю по стенке. Пусть, сейчас он намного выше меня. Я имею гордость. Мои плечи трясутся, в груди зарождаются хрипы. Не могу терпеть… — Ты! Это ты сделал меня таким! Ты заставил меня бояться поднятой руки! Ты вселил в меня страх! Ты всё время лгал! Ты… Ты… — я захожусь в кашле, но продолжаю с влажными глазами. — Ты бил меня! Ты был слеп, совершенно не замечал правды! Ты параноик, ясно?! Именно ты превратил мою жизнь в ад лишь из-за своих тупых стереотипов и страхов! Ты легко ломаешь и рассуждаешь о чужих жизнях! Ты хоть понимаешь… Понимаешь?! Понимаешь, насколько идиот?!       Я на секунду умолкаю, осёкшись. Но Кацуки лишь понурил голову. Странно, что не ударил меня. Странно, что не велел заткнуться. Он слушает меня и постепенно гаснет. Парень топчется на месте, словно чего-то боясь, словно он провинившийся мальчишка перед строгим взрослым. Наконец он молча садится возле меня, не проронив ни слова. Он вздыхает, устало плюхаясь возле меня. Мы сидим молча. Прижавшись друг к другу. Я дрожу и слабо всхлипываю. Мои пальцы аккуратно блуждают по истерзанным ранам, поглаживая их и словно сокрушаясь. Ещё недавние слёзы текут по щекам. Он крепко сжимает собственные кулаки, рассматривая их, осознавая, сколько раз они колотили моё тело ни за что. Просто так. Никто из нас не смеет говорить. Кацуки несмело посматривает на меня, злится и с тихим «чёрт» в бессилии ударяет кулаком о стену. Будто это сможет вернуть мне мои увядшие года… Я нервно сглатываю, собравшись с силами. Я прерываю молчание дрожащим голосом. — А помнишь… Помнишь, как ты первый раз ударил меня?.. Помнишь, как я тогда плакал, а ты извинялся и говорил, что больше никогда-никогда не посмеешь и притронуться ко мне?.. Помнишь, как я обнимал тебя и верил?.. — мой голос обрывается, утонув в всхлипе. — И… И я верил тебе. Каждый раз… Каждый раз ты бил меня и обещал, что такого не будет. Каччан, только я так мог верить тебе и бежать вслед… Даже с запёкшейся кровью и слезами…       Бакуго без слов закидывает руку на моё плечо. Будь бы у него сигарета, он бы обязательно закурил её, выдыхая густой клуб дыма и время от времени злобно приговаривая: «К чёрту!» Я вижу, он взволнован. Он наваливается на меня. Его гложет только один вопрос. Тот вопрос, ответ на который я боюсь сказать ему много-много лет… Я больше не могу говорить. Закрываю руками лицо и рыдаю. А он смотрит на меня и понимает, что совершенно бесполезен. Он не может утешить меня, не может прикоснуться или одёрнуть. Впервые Бакуго заполняет знакомое мне чувство — беспомощность. Он молча сидит, пока хрупкая фигурка возле него глухо рыдает, проливая сокровенные слёзы. Кацуки слегка обнимает меня, а после выдыхает прямо в ухо, щекоча шёпотом: — Тогда… Почему? Если не из-за корыстных побуждений, то тогда почему ты верил мне? Бежал вслед? Почему? Я не понимаю…       Он растерян и подавлен. Каччан ничего не понимает. До его сознания доходит запоздалая ужасающая мысль. Мысль, подобная приговору. Та мысль, которую он сам лелеял, а после сжёг из-за причуды. Та мысль, которая сломала мне жизнь. Из-за его неуверенности и предрассудков я страдал годами! Мне плохо. Лёгкие раскрылись, требуя всё больше воздуха, они впитывают кислород каждой своей клеточкой. Я захлёбываюсь в слезах, словах, мыслях… Я тону в бездонном океане, отчаянно бултыхаясь, размахивая руками. Я складываюсь пополам, мычу и мотаю головой. Нет, я не могу сказать! Я крепко зажмуриваю глаза и тихонько попискиваю. — Ну? Изуку? — он впервые назвал меня по имени. — Почему? — Потому что… Потому что я тебя любил, идиот! Вот почему! Даже такого, злого и избивающего меня! — выпалил я, широко распахнув глаза.       Любил? Да. Именно «любил». Но никто так не говорит. Говорят — люблю. А я любил… Бакуго лишь глупо кивает головой. Он поворачивается ко мне, бережно гладит и словно хочет что-то сказать. Сказать то, чего я не знаю. Мы что-то упустили из всей этой истории… Но я не могу понять, что именно забыто. Я устало вздыхаю, так мне уже осточертела вся эта недосказанность. Надоело. Пусть знает, пусть презирает или избивает дальше. Это становится невыносимым. Однако мои слова произвели на Бакуго неизгладимое впечатление.       Вместе с моим миром треснул и его… Умирая, мой внутренний росток решил отравить всё окружающую землю, забрать и мир Кацуки, который так старательно выстраивала его причуда. Но… Всё, что было построено злосчастной причудой за многие года, все её старания, убеждения и манипуляции. Всё разрушено, сломано. Очки, сквозь которые он смотрел на этот мир, сломаны.       Теперь Бакуго понимает. Понимает, что сломал жизнь чужого человека. Понимает, что бил просто так. Понимает, что отталкивал от себя любящее сердце. Понимает, насколько несправедлив этот мир… Понимает, сколько мне пришлось всего пережить. Понимает… Он всё понимает. А я? Толк от его понимания? Он вернёт мне испорченные года? Он починит мою жизнь? Уберёт травлю в академии? Вот, чем закончилась моя история. Каччан дурак, а Шото предатель. А с чем остался я? С разбитым сердцем? Униженной репутацией, побоями, болью, кровью и слезами… Легче умереть, чем терпеть. — Прости, — глухо говорит Бакуго, склонив голову набок.       Я горько усмехаюсь. Чем мне поможет это?.. Неужели он думает, что после этого всего ада я ждал лишь одно тихое «прости»?.. Но Кацуки молчит. Он становится бледным. Огонь в его глазах тухнет. Стремительно угасает в нём пламя, уже не оставляя после себя искр. Причуда в нём умирает быстро и безвозвратно. Однако… Внутри него пустота. Пламя потухло. Но что оно оставило после себя?.. Выжженную землю, тлеющие угли, безжизненный пепел, где не расцветёт ни один цветок. Сейчас мы оба пусты. Я ничего не чувствую. Даже смущения. Раньше, когда он обнимал меня, просил прощения или целовал — я пылал, смущался от каждого прикосновения. Мне было неловко, я глупо улыбался, краснел, стараясь скрыть стеснительность. Сердце начинало биться чаще, дыхание замирало… Глаза заполнялись детской наивностью, я верил ему и готов был вновь бежать вслед. А сейчас мне глубоко плевать… Я понимаю, что мне всё равно, даже если он прижмёт меня к себе. Мне плевать даже на то, что я умру… — Хочешь, можешь ударить меня, — всё также тихо продолжает он.       Бакуго берёт в ладошки мою слабую руку, прикладывает её к собственной щеке и смотрит мне в глаза. Наши взгляды пересекаются. Я вижу, как он отчаянно ищет во мне взаимность, не зная о том, что сейчас… Сейчас её нет. Она была. Давно. А сейчас её нет. Он взволнован. А мне по-прежнему всё равно. Даже если бы я и хотел ударить его, то не смог. У меня уже совершенно нет сил, тело болит и ноет. Я могу зарядить лишь еле ощутимую пощёчину. Но не хочу. Я лишь улыбаюсь ему, поглаживая чужое лицо холодными пальцами. Мои движение плавные, осторожные, безжизненные. Я настолько обессилел, что могу потерять сознание. Поэтому избегаю резких движений. Я вновь что-то хрупкое и ломкое, что вот-вот отключится. Точнее, я что-то уже сломанное и разбитое. — Изуку… Я… — кажется, он умолкает из-за того, что давится слезами. — Я был идиотом.       Я облегченно выдохнул. Наконец-то он это признал. Вот только, Бакуго, уже слишком поздно… Сказал бы ты мне это тогда, любящему и наивному, я бы взял тебя за руку и утешил. Я бы простил. Я бы позволил остаться в моём маленьком внутреннем мире, нашёл бы для тебя местечко, приютил… Но поздно плакать, когда моя любовь к тебе отцвела — красиво и стремительно — как сакура. Я прикрываю глаза, не переставая поглаживать его щёку, утирая скупую тяжёлую слезу. — Ты… Ты согласен побежать за мной вновь? Я готов поклясться, что… — Кацуки не договаривает, так как я прикрываю его рот ладошкой. — Я верю тебе, верю, — обрываю чужую речь.       Я бы побежал за ним вновь. Побежал бы, как бежал раньше: весь израненный, со слезами и кровью, пестрящими синяками на плечах и порванной одеждой. Побежал бы, вонзая в ноги занозы, раня их и не обращая внимания на боль. Но всё это было бы тогда, в том мире… В том мире, где Бакуго сказал бы мне эти слова на несколько лет раньше. Я лишь качаю головой, добродушно улыбаясь. — Нет, добрый милый Кацуки, нет… Я прощаю тебя. Но больше я не побегу за тобой. Мой путь окончен, моя любовь угасла, и я ничего не смогу тебе дать, кроме горького разочарования и боли. Я пуст.       Бакуго молчит. Он склоняет голову, понимая, что виноват сам. Он убил меня. Однако я продолжаю лучезарно улыбаться, смотря куда-то вдаль, сквозь него. Я покачиваюсь из стороны в сторону, задумчиво закатываю глаза и покусываю губы. Я глажу Каччана по макушке, словно утешая и успокаивая. Он дрожит. Мы понимаем, что должны уйти. Он не должен провожать меня, не должен подавать мне руку или утешать. Он должен просто уйти из моей жизни. Так будет лучше для всех. Да, будет больно. Но оставаясь с ним здесь и сейчас, я даю Кацуки ложную надежду. Я делаю лишь ещё хуже… Я пытаюсь встать, отодвигая от себя парня. Он смотрит на меня с мольбой, будто умоляя остаться. Но я не могу. — Погоди!.. — восклицает он, махая руками.       Я выжидающе смотрю на него. Бакуго подходит ко мне ближе, а после крепко обнимает. Жаль, что он не был так нежен со мной раньше. Быть может, я бы открылся бы ему тогда, позволяя целовать себя… Обнимает страстно и горячо, так как знает, что прижимает к себе в последний раз. Знает, что больше никогда не ощутит тепло чужого тела, мягкие объятия, не потреплет послушные пряди. Знает, что в академии наши общение ограничится сухим приветствием и косым холодным взглядом, мельком брошенным на чужой силуэт. Он всё знает. И поэтому хочет забрать каждый миг, изъять каждую завалявшуюся крупицу в моей душе, всё ещё надеясь разжечь потухшее пламя.       Он смотрит на меня, прижимает к себе и неожиданно целует в щёки — быстро, обжигая. Но чуда не произошло. Моё лицо не покраснело, румянец не расцвёл на нём, оставляя лишь мертвенную бледность. Я пуст. Мне всё равно. Кацуки словно не может поверить в это, обнимает крепче, целует ещё и ещё, покрывая мою шею поцелуями, сея во мне нежность и любовь. Однако он натыкается на толстый слой льда. Бакуго хлопает глазами, слабо хлопает меня по щекам, проверяя, в сознании ли я. Но мой потухший взгляд говорит сам за себя. Изумрудные глаза вмиг поблекли, теряя свой блеск и молодость. Драгоценные камни в них померкли, чары спали — изумруд превратился в обычную дешёвую стекляшку. Теперь я обычный. Теперь я не свечусь любовью и добротой.       Я стал таким, каких тысячи на планете. Я больше не цепляю взгляды прохожих. В этих глазах отцвела весна. Они невзрачные, больше походящие на серые. И точно я знаю лишь одно — больше они никогда так не загорятся. Но нет, я не виню никого. Да, мне было больно. Да, грустно и обидно. Однако… Этот короткий период моей жизни дал мне расцвести, пусть и кратковременно. Несмотря ни на что, это было лучшее моё время. Время, когда во мне горело пламя жизни и страсти, приглушая любую боль и сжигая слёзы. Но всё есть своя плата. И моя плата такова — беспощадна и жестока… — Прощай, — с прохладой в голосе промолвил я. — Прощай… — тихо ответил он, всё ещё не желая отпускать.       Наши пальцы переплелись. Точнее, их переплёл Каччан. Он сжимал мою холодную ладошку, пытаясь отыскать во мне хоть ещё одну искру тепла или взаимности. Но мы оба знаем — её там нет. Урок Шото не прошёл даром. Желая растопить одно сердце и охладить второе, я сначала выгорел, а после замёрз. Но мне уже пора идти. Хватка Бакуго слабеет. Он ещё пытается судорожно удержаться подушечками пальцев за меня, цепляется, но моя ладонь неумолимо ускользает. И вот, с тяжёлым вздохом, он отпускает меня.       Напоследок его рука дрогнула, совершенно отдалившись от меня, а после обмякла. — Спасибо… За всё, — на прощание шепчу я.       Ветер подхватывает мои слова, вертит их, закручивает с одну спираль… Выпрямив спину и гордо вскинув подбородок, я делаю первый несмелый шаг. Тело пронзает боль, будто я хожу по битому стеклу. Ни один мускул на моём лице не дрогнул. Я делаю второй. Слегка покачиваюсь, будто тонкая одинокая берёзка, которую беспокоит игривый ветер. Постепенно я иду. Медленно, держа осанку. Я чувствую, будто парю над землёй. Я ощущаю на себе пристальный взгляд. Но нет, нельзя обернуться! Я прикусываю губу, сдерживаясь. Я знаю, стоит мне только подвернуть ногу или неправильно поставить её — как он сорвётся. Сорвётся на бег, побежит за мной вслед, как когда-то бегал за ним я. Стоит мне только слегка улыбнуться или поманить пальцем, и Бакуго будет возле моих ног. Я ускоряю шаг, не взирая на боль. Кацуки уже не видит бегущую по моей щеке прозрачную слезу…       Мой аккуратный силуэт тает во мгле, растворяется и исчезает. И только завернув за угол, я позволяю себе упасть на колени и тихо пискнуть от боли, сдержав крик за ладошкой, зажавшей рот. И только сейчас я позволяю себе тихонько и незаметно поплакать. Поплакать последний раз в жизни. Пролить свои слёзы на увядшую любовь. Лить слёзы на нераскрывшийся бутон, понимая, что больше он никогда не расцветёт. Моя молодость ещё будет пестреть, цвести. А любовь — нет. Отныне мне останется лишь смотреть на неё со стороны, с далека, на влюблённых, опасаясь тем, что могу вновь оказаться в плену у беспощадной судьбы-злодейки.       Но мои переживания были напрасны. Более я не полюблю никого в своей жизни, ни одно сердце не заставит воскреснуть во мне отравленный росток. И сейчас я остановился поплакать. Поплакать, чтобы потом встать и, ковыляя, идти. Поплакать, скрывая это от глаз Бакуго. Пусть думает, что мне всё равно. Пусть думает, что моё сердце не ранено. Так даже легче. Он не должен броситься вслед за мной, не должен подбежать и утешать, не должен… Он должен смотреть на то, как я грациозной походкой плыву по земле, а после гордо скрываюсь. Он должен отвернуться и уйти. Он должен не узнать правды… Так будет намного легче нам обоим.       Всем больно. Но только те, кто смогли достойно скрыть свою боль за блеклой улыбкой, чтобы не причинять другим ещё больше боли, имеют право на бессонные ночи, проведённые за мокрой подушкой с опухшими глазами.

***

      Вот, что было в тот злосчастный вечер, примерно около часу назад. Буквально пару минут отсутствия Тодороки и Бакуго изменили всю жизнь Изуку Мидории, раскрыв мальчишке глаза на правду, сломав его жизнь и любовь, ради карьеры. Однако в последствии Деку будет благодарен Кацуки, который решился на подлый поступок и шантаж. Иначе, вскройся бы их запретная связь с Шото, то на карьере героя можно было бы поставить жирный крест.       Тодороки не спеша вышагивал за Кацуки. Уж слишком он был подозрителен… Пришёл, вырвал его со свидания с Изуку, оборвал на полуслове! Это начинало злить. Почему он может прийти, и всё испортить? Шото хмурился, засучив рукава. Это должна быть последняя их встреча. И всё. Он распрощается с Каччаном к чертям и вернётся к Деку. У них всё будет хорошо… Он обнимет мальчишку, слабо щёлкнет его по носику и рассмеётся, убедив, что ничего плохого за его отсутствие не случилось. А после он договорит то, в чём не успел признаться…       Однако Тодороки не знал, что его планам на счастливую жизнь суждено рухнуть за пару секунд. За пару роковых секунд, которые он возненавидит. Шото будет рвать на себе волосы, кричать и проклинать себя за то, что не послушал Изуку. А ведь Мидория чувствовал неладное, он знал… Его крошечные пальчики так цеплялись за него, будто Деку знал, что больше никогда ни прижмёт к себе это тело. И сейчас, где-то там, далеко, хрупкая фигурка сидит как на иголках, нервно заламывает руки и волнуется. Бакуго схватил Тодороки за руку, утаскивая в крошечную коморку. — Чего тебе надо? — закатив глаза, раздражённо спросил Шото.       Глаза Каччана сверкали, как два кровавых рубина. Они налились кровью, они сияли. Кацуки чувствовал. Он знал, что Деку стремительно ускользает. Это он понял ещё по влюблённым глазам мальчишки, которыми он хлопал, смотря на Тодороки. Каччан уже ощущал, что умирает в сердце Изуку, уступая своё место… Парень судорожно хватался за любой шанс, чтобы удержаться на плаву. Удержаться в маленькой душе, где внезапно стало тесно… Удержаться там, откуда его выгнали. Становится всё меньше и меньше места… Бакуго отчаялся. И решил.

Или мне, или никому

      Эта мысль сверкнула в сознании как гроза, полоснула по сердцу. Роковая фраза, сломавшая все три жизни. Но в то же время она спасла их карьеры. Спустя много лет, Мидория скажет, что поступил в тот сложный момент правильно. Он не соскочил с ритма учёбы, не позволил себе утонуть в страсти. Немо он будет благодарить Каччана. Потому что он знал — не будь бы Бакуго в тот вечер, то он сказал бы на предложение Шото «да» и радостно завизжал. Он бы променял должность героя на любовь, безвозвратно бросил всё, к чему стремился всю жизнь. Перечеркнул свою мечту, веру других людей в него, ожидания, учёбу, изнурительные тренировки, чужую силу… Всё это он променял бы на один мимолётный поцелуй. Но тогда, когда он вырастет, то уже ответит на такой вопрос «нет». Нет, он не готов отдать карьеру ради любви. Слишком большая жертва для героя. Герою это непозволительно. Герой должен жить для других, а не для себя… Но всё это будет где-то там, далеко впереди… А сейчас Кацуки серьёзно смотрит на Шото и молвит. — Тодороки… Как тебе сделка — ты отказываешься от Деку и уходишь в тот момент, когда я решаю избить его? — он ухмыляется, обнажив недобрый оскал. — Вот ещё! Бакуго, ты спятил? В жизни такому не быть! — в ответ прорычал Шото, сжав кулаки от злости.       Он, и бросить Изуку?! Да ни за что! Тодороки выдохнул, чувствуя, как пульсирует у висков. Он ужасно зол на Кацуки за одни такие слова. Как тот мог так о нём подумать?! Шото не предатель и никогда им не станет! Неужели Каччан и вправду думает, что Тодороки разрушит свою жизнь из-за прихотей какого-то блондинистого ублюдка? Кровь бурлила в нём, Шото еле сдерживался, чтобы не врезать этой смазливой гадкой морде. — Я так и знал, но что ж… Что ты скажешь на это? — Бакуго улыбнулся, протягивая собеседнику руки.       Чужие ладони заискрились, засветились, а огоньки один за другим выстреливали, растворяясь в воздухе. Кацуки рассмеялся. Тодороки ахнул, пятясь назад. Сердце издало гулкий удар. Ноги подкосились. Внутри всё сжалось в один ком, а после резко распрямилось, как пружина, больно бьющая и оставляющая порезы. Воздуха внезапно стало не хватать. Парень просипел, шевеля пересохшим языком: — К-как?.. Это невозможно! Как ты вернул причуду?! — Неважно. Важно вот что: если ты решишь поиграть в сильного героя-защитника, то я разберусь с тобой даже не напрягаясь. И Деку останется совсем один. Поверь, тогда я украшу его тело шрамом. Вы так и останетесь парой. Думаю, ваше сходство будет заметно: оставлю ему такой же ожог на глазу, — проговорил тот, а потом расхохотался.       Тодороки смотрел на то, как рушится его жизнь. Как карточный домик. Он усердно выстраивал этот домик, трепетно следил за его сохранностью, защищал от ветра, боялся даже дышать на него. И вот, когда хрупкое счастье оказалось у него в руках, то пришёл Кацуки и… И всё разбил. Ветер налетел стремительно, подкосил карты, закружил их в вихре. Он рушил всё стремительно, даже не постепенно… Он разрушил всё, не оставив и следа. В голове помутнело. Что-то щёлкнуло, изменилось. Шото глупо уставился в одну точку, закричал, взвыл и с пронзительным воплем «урод» бросился на Бакуго. Блондин и бровью не повёл. Даже не стал использовать силу. Он просто оттолкнул обессилевшего парня, довольно хмыкнув. — Поосторожнее, Двумордый. С такими темпами у тебя и второй шрам появится, для симметрии, — угрожающе произнёс Каччан, распрямив плечи. — Но ты думай, думай… У тебя есть ровно 5 минут. Я подожду. — А что будет, если я уйду? — с дрожью в голосе спросил Шото. — Я не стану использовать причуду на Деку. Выбирай: или Деку, или ты. Если не хочешь, чтобы я изуродовал его, то тебе лучше засунуть свою гордость с любовью куда подальше и просто уйти.       Тодороки опустил голову. Он знал, что со стороны это будет выглядеть, как предательство. Но… Чёрт, Бакуго! Действовать подло не в стиле Кацуки, однако сейчас тот пытается любой ценой выиграть. Он понял, что проиграл. Понял, что отдал победу Шото. Понял, что даже компромат не остановит Тодороки. И он хочет утянуть за собой его. Хочет, утопая в океане, привязать верёвкой к себе Половинчатого, хочет утонуть вместе с ним. Не хочет признать поражение. Отчаянно гребёт руками, плещется, надеясь выплыть. И Тодороки знал, что ненавистный «Каччан» всё просчитал. И даже его выбор. — Ублюдок! Ненавижу! — прошипел Шото, сжимая кулаки до хруста. — Молодец, ты сделал правильный выбор, — Кацуки усмехнулся, пустив последнюю порцию маленького фейерверка на своих ладошках. — Пошли, нас уже заждались…

***

      Сердце Тодороки обливалось кровью. Он шёл и слышал. Слышал, как отчаянно ему кричат вслед, размазывая по щекам слёзы. Слышал, как Изуку верил ему до последнего. Слышал, как от него ждали помощь. Как рыдали, как сотрясались чужие плечи. Слышал пронзительные вопли, заставляющие внутри всё похолодеть. Слышал, как Изуку рыдал, как визжал, когда его несчастное тело избивали. Он всё слышал. И даже не обернулся. Шото просто шёл, стараясь игнорировать мольбы о помощи. Он не спас его. Не помог. Вместо этого Тодороки возненавидел самого себя, проклиная и ругаясь. А потом заплакал.

***

      В тот вечер плакало всё. Плакал Бакуго, облокотившись о стену. Плакал Деку, упав на колени и прижав руки к груди. Плакал Шото, закрывшись в собственной комнате. Плакала природа. Хлынул ливень. Тяжёлые капли падали на Кацуки, затушив последние искры. Капли с остервенением били по макушке Изуку, казалось, вот-вот и тонкая лебединая шея не выдержит, сломавшись пополам. Дождь стучался в окна к Тодороки, которые были задёрнуты плотными шторами. Небо плакало. Всё оплакивало несчастную любовь. Всё оплакивало увядшую любовь. Всё оплакивало горечь несправедливости и предательства. Однако, где-то там, далеко… Где-то там, за горизонтом, поддёрнутым дымкой, есть другой мир. Мир, в котором целуются влюблённые под проливным дождём, все мокрые, с прилипшей одеждой и сломанными зонтами, но счастливые. Эти влюблённые есть в каждом из нас. Просто у кого-то они умерли, расстались, разошлись. А у кого-то просто живут мирной жизнью, прикрыв глаза и сцепив руки в крепкий замок.

***

      Мидория лежал без чувств уже несколько дней. Парень не выходил из комнаты. Он не ел, не пил и не спал. Потухший взгляд уставился в потолок. Сейчас он больше походил на куклу: бледная кожа, стеклянный взор и несгибаемые руки и ноги. Шутки и травля болезненно сказались на нём. Когда Аизава увидел избитого и замученного мальчишку, то даже не стал делать выговор. Он лишь устало вздохнул и помог Деку добраться до комнаты, более не беспокоя его. Лишь Бакуго и Тодороки знали истинную причину такого поведения Изуку. Но ни один из них не осмелился подойти к нему. Пока остальные недоумевали, шептались и сплетничали, он лежал.       Он чувствовал, что стоит на грани. На хрупкой грани, которая ускользает из-под его ног. Деку судорожно цеплялся за грань, старался балансировать на ней, не упасть. Однако в последнее время в его голове всё чаще и чаще гостили мысли о том, чтобы свести все счёты с жизнью. С той, которая ничего не дала ему, кроме боли и грусти, слёз и крови. Мидории было паршиво. Пару раз он вставал, подходя к столику. Лезвие ножа (который он успел украсть в столовой ещё тогда, когда делал первый глубокий порез). Лезвие ножа одиноко лежало. Оно поблёскивало в полутьме, манило к своей гладкой рукоятке, сверкало и что-то шептало… Оно очаровывало, звало, убеждало. Иногда Деку брал его, прикладывал к выпирающим венам, ощущал холод металла. Осторожно скользил им по шее, словно примеряясь. Так будет легче. На следующий день, после длительной ночи, город лениво зевнёт, сбросит покрывало сна и даже не заметит то, как исчезла одна маленькая жизнь. Уж слишком сложно было этой душе уместиться в таком тщедушном тельце…       Смотрел на себя в зеркало, покрытое толстым слоем пыли. Кто на него смотрел в ответ оттуда? Где тот жизнерадостный мальчишка? Где тот, кто вызывал умиление одними своими веснушками? Кто, хлопая одними глазами, мог заставить потерять дар речи, растопить чужой лёд и заставить потухнуть мощное пламя? Почему эти глаза больше не искрятся счастьем? Ведь сейчас же лучше… Когда его били, когда унижали, обзывали, травили, даже тогда он не унывал. Даже тогда эти глаза сияли, изумруды переливались в них. Куда делась краса, взлелеянная разгульной молодостью? Всё. Её больше нет…       Фея взмахнула волшебной палочкой, подарив ему сказку. Но у любой сказки есть конец, и не всегда счастливый. Пробила полночь. Магия спала. Мягкие локоны внезапно стали ломкой соломкой, жёсткими и неподатливыми. Фигура из стройной с плавными изгибами скукожилась, сгорбилась, а когда распрямилась, то стала обычным плоским прямоугольником. Веснушки померкли, слились с фарфоровой кожей. Глаза стали глупыми и безжизненными. Серыми. Он стал обычным. Обычной куклой, которых сотни тысяч… Что-то особенное в нём умерло вместе с любовью. И вот сейчас Мидория лежит, прикрыв глаза и слушая тяжёлое дыхание за дверью. Это Шото. Он топчется у порога, кладёт ладонь на ручку двери, но тут же отдёргивает, будто обжёгся. Он переминается с ноги на ногу, не может решиться. Он знает, что должен. Это должно произойти. Он должен завершить эту сладкую сказку одним изящным росчерком пера…       Тодороки страшно. Он боится отказа. Он боится того, что непременно должно произойти. Все эти дни он никого не подпускал к себе, хранил нежную любовь в сердце… Боялся её смерти, боялся потерять её, как это сделал Изуку. И сухое «нет», прозвучавшее от Деку, будет подобно отравленной стреле, которая вопьётся в трепыхающуюся жертву. Жертва медленно умирает, напрасно Шото пытается отсрочить её смерть… И эта стрела заставит любовь вздрогнуть в последний раз, встрепенуться и обмякнуть. Эта стрела успокоит её, облегчит страдания. Эта стрела не даст ложных надежд… А Тодороки больно. Он не хочет убивать любовь в своём сердце отказом. Но надо. Вдруг произошло чудо? В Изуку проснётся цветок, он раскроется, вновь полюбит?..       Именно поэтому нужно убедиться. Пусть, это будет их последний разговор! В Мидории тоже ещё не всё мёртво. Он тоже человек, и у него тоже есть сердце. С тяжёлым вздохом Шото толкает вперёд дверь, чувствуя, как внутри всё сжалось. Он замирает на пороге, не сразу узнав Деку. «Это вообще кто?» — проносится в голове, когда взгляду предстаёт незнакомый парень. Тодороки качнулся, как подрубленное деревце. Внутри всё закричало оглушительным воплем. Нет! Нет, это не тот Изуку, который всё ещё живёт в его сердце! Образ того Мидории остался, он ещё не рассыпался как песок, он врезался в память. И Шото помнит его. Помнит своего особенного Деку! А это… Это кто-то незнакомый. Кто-то с серыми равнодушными глазами, впалыми щеками и угловатой, даже грубой, худощавой фигурой. — И-Изуку?.. — запинаясь от удивления, только и смог вымолвить он. — Как видишь, — горько усмехнулся тот, вмиг отвернувшись.       Тодороки нервно сглотнул. В самый ответственный момент он дрожит, не может связать и двух слов! Коленки грозятся вот-вот согнуться, а тело — рухнуть. Однако Шото терпит, неровно выдыхает и подходит к Мидории. Он чувствует незнакомую прохладу. Прохладу от Изуку. Прохлада во всём: в его голосе, в движениях, взгляде… Стало не по себе. Однако в нём ещё живёт надежда. Она пока не умерла. — Я пришёл… — он облизал губы, — Я пришёл, чтобы сказать тебе то, что хотел сказать ещё в том кафе! — Я слушаю тебя, — на удивление спокойно ответил Деку.       Шото втянул побольше воздуха, мурашки покрыли кожу. Страшно. Нужно признаться. Хочется взаимности. Хочется всё сказать. Хочется-хочется-хочется, очень хочется. Тодороки решается. Он выпалил, крепко зажмурив глаза: — Я люблю тебя, Изуку!       Мидория молчал. Наклонил голову. Сначала встрепенулся, но не подал виду. В сердце должно было что-то вспыхнуть, но Деку держался. А после, собравшись с остатками последних сил, ровным голосом произнёс: — А я тебя нет.       Внутри Шото всё рухнуло. Всё перевернулось. Тетива лука натянулась, выпустила стрелу, которая со свистом вонзилась в девушку, чья голова была накрыта мешком. И имя этой девушки — Любовь. Она вскричала в последний раз, дёрнулась и упала. Шото стало плохо. Он стоял на месте, не шелохнувшись. Он не мог поверить. Он… Он отпустил пташку из клетки, отпустил птицу, которая рвалась на свободу. Он позволил Изуку отказать.       И если бы в тот вечер Тодороки заметил, как предательски дрогнул чужой голос, если бы заметил, как эти глаза во тьме сверкнули, налились знакомым свечением, но тут же потухли, если бы заметил, как засияли веснушки, вспыхнули лишь на миг… Если бы он только заметил то, что так отчаянно скрывал Деку… Заметил бы чужой трепет, пылающие щёки и невысохшие слёзы… Но во тьме этого нельзя было разглядеть. Внутри Изуку догорал последний уголёк. Шото всё ещё мог вдохнуть в него жизнь, мог поцеловать и обнять, если бы не эта фраза: — Уходи!       Она полоснула по сердцу. В ней слышались сдавленные слёзы. И эти слёзы он заметил. Нет ничего хуже смотреть на то, как плачет любимый человек, знать то, что плачет из-за тебя… И Тодороки ушёл. Ушёл тихо и незаметно, оставив после себя полуоткрытую дверцу. Ушёл из жизни Мидории уже навсегда. Янтарная полоска света упала на бледное личико. Тонкие пальцы вцепились в голову, Деку закрылся руками и всхлипнул. Подошёл к двери, закрыл её. И заплакал.       В тот вечер оставались считанные секунды. В тот вечер он мог ещё догнать Шото, объясниться одним поцелуем. Но нет. Изуку знал, что так больно, но правильно. Как общество встретит их связь? А Бакуго? Он же подольёт масла в огонь, тогда ему не будет смысла скрывать компромат. А Мидория знал, что Тодороки любит его. Знал, что он наплюёт на отца, на мнение остальных… Знал, что даже с такой сильной причудой поставит крест на своей карьере. Он всё знал. И осознание этого давило тяжёлым грузом, заставляло отпустить… Отпустить, как отпускают воздушный шарик в небо, зная, что в неволе, на ниточке, ему больно. Так почему же он отпустил его? Почему солгал?..

***

      Иногда мы любим настолько сильно, что готовы отпустить. И он отпустил его… Отпустил потому, что любил.

***

      На следующий день Деку вернулся в академию, подтянул успеваемость и восполнил пробелы за своё отсутствие. Аизава похвалил всех трёх парней: Изуку за то, что на его теле прекратили появляться синяки; Бакуго за то, что тот научился держать себя в руках и подчинил себе причуду; Тодороки за резкое рвение в учёбе и то, что Шото всё оставшееся время проводил в тренировках, стараясь занять свои мысли лишь бы чем, только не о… Только не о нём.       А ещё через неделю искра в Изуку потухла. Он насильно потушил её, не дал разгореться ей. Он понял, что сделал всем лишь лучше. Теперь он не дурачок, у него не учащается дыхание при взгляде на Шото и не дрожит тело. Он другой. Он многому научился, он поступил как настоящий герой.       Через месяц Мидория принял предложение Урараки встретиться. А потом они ходили в парк всё чаще и чаще. Так, когда их связь укрепилась, Изуку смог избавиться от слухов, портящих его репутацию. Но вот только знал, что обрекает несчастную девушку на боль, которую недавно пережил сам. Очако не знает. Она не знает того, что его объятия могут быть ещё крепче, она не знает, что раньше он целовал горячее и страстнее. Она ослепла любовью, она обречена любить того, кто холоден с нею. Любить того, кто встречается с ней ради карьеры и избавления травли и насмешек. Но она не видит этого. А он обречён обнимать нелюбимую, прикрывая глаза и убеждая себя, что это ради карьеры героя…       Деку ещё много раз будет на волоске от смерти. Но самое сложное испытание он уже прошёл. Спустя много лет, он будет махать рукой в кадр и улыбаться, отвечая на вопросы в интервью, обращённого к герою № 1. В камеру будет смотреть совсем другой человек. Уверенный. Сероглазый. Серьёзный. С фальшивой улыбкой. Только тогда Деку поймёт, почему все герои так ослепительно улыбаются. И что скрывается за их улыбками… Но Деку спокоен и даже благодарен судьбе.

***

      Ведь именно так поступают настоящие герои. Отказываются от того, что дорого им, ради остальных. Живут ради других. И такую маленькую мелочь, такую преграду, как любовь — убирают одним резким отказом. Ведь… Они герои. Так должно быть. Так будет и отныне… Это их выбор. Выбор, жертвовать собой ради блага остальных. Именно это и отличает их от злодеев…