На Грани

      Бакуго был зол. Очень зол. Совсем недавно закончилась практика, на которой ему выдали его причуду. В груди вспыхнуло что-то знакомое и жгучее, что-то манящее… Он не мог расстаться с мыслью о покорении причуды. Она нужна ему, нужна как кислород! Он не может отдать её вновь, допустив ту же ошибку… Однако сопротивляться было неразумно. Кацуки, взяв способность, поблагодарил учителя, а после ринулся в бой. Он не сдерживался, отыгрываясь по полной. Но чувство засады засело глубоко в груди, вонзаясь занозой в сердце.       К сожалению, Деку не пришёл. Каччан уже представлял, как покажет ему свою силу, но его не было… Даже Двумордый не пришёл, вот досада! Ему не с кем посоревноваться, а это бесило. Ему не нужна лёгкая победа, остальные бесполезности и пальцем пошевельнуть против него не могут. Бакуго быстро расправился с соперниками, а после принялся за тренировку и совершенствование своих приёмов. Урок проходил до безобразия скучно! Он просто зря потерял время. Это злило. Он не может тратить впустую свои навыки, иначе как добиться звание героя № 1, как победить и превзойти чёртового Всемогущего, утереть нос Деку и зазнавшемуся Тодороки?!       Кацуки тяжело выдохнул. Когда ему пришлось расставаться с причудой, то какая-то опустошённость заполнила его… Весь организм вцепился в причуду, не отпуская её. Или… Это причуда вцепилась в него, чтобы вновь манипулировать?.. Бакуго не знает. И не хочет знать. Его рассудок помутился. Аизава забирает причуду. Каччан смотрит гневно, с ненавистью и презрением, терпит. Кажется, огонь власти до последнего держится в нём, вонзаясь когтями в душу, не желая уходить.

***

      В душе Бакуго пустота. Раньше там полыхал огонь, но сейчас нет даже его. Причуда ненадолго вселилась в него, наслаждаясь знакомым вкусом контроля и влиятельности. Но это лишь на чуть-чуть… Пламя вспыхивает, а после резко затухает. Лишь серебристая струйка дыма, вздымающаяся вверх, напоминает о пожирающем огне. Но… Один уголёк не погас. В нём всё ещё теплится тепло, не желающее умирать. Маленькое и бесполезное. Слабое. Однако Бакуго впился в эту призрачную надежду, удерживая в себе из последних сил искру.       Блондинистые локоны становятся послушнее и мягче, алые глаза светлеют, отливая синевой неба. Вот он, настоящий Кацуки, мило прозванный наивным «Каччан». Но… Искра не собирается мириться с поражением. Она стремительно затухает, вгрызаясь в уголёк. Искра умирает… Бакуго чувствует, как разрывается на несколько частей. Причуда отчаянно визжит, вопли смешиваются в один звон, эхом отдающийся в ушах. Причуда умирает, она тухнет без власти. Причуда судорожно хватается за последний шанс к жизни — Бакуго. Он единственный её спаситель. Но Каччан закрыл своё сердце для неё, готовя там уютное местечко для лёгкой и воздушной девушки, игриво прозванной Любовь.       Он выгнал огонь из себя. Он накрыл тлеющую искру хрустальным куполом, чтобы перекрыть жизнь огню. Кислорода всё меньше, искра становится слабее и бледнее. Но она хочет жить! Аизава тем временем со спокойным выражением лица забирает причуду. Алая кровь течёт по трубке, капли перемещаются неохотно, будто их отрывают. Они пытаются задержаться в Кацуки, чтобы дать жизнь новому.       Тысячи искр готовы пожертвовать жизнью ради одной, истинной, которая заставит вспыхнуть в нём пламя.       Искры умирают одна за другой, покидая уголь. Ещё недавно бардовые, они вмиг чернеют. Один за другим угли теряют жизнь, превращаясь в обычный камень. Искры тухнут. Однако, умирая, каждая успевает что-то шепнуть другой, обнадёживая, словно передавая малую частичку своей силы. Кровь течёт по белой трубке, а Бакуго морщится. Звон в ушах начинает нарастать. Странное чувство… Шота не обращает внимания и продолжает губительный процесс.       Искр всё меньше… И вот, осталась парочка. Угольки прижались друг к другу, объединив силы, будто смогут воскресить былое пламя. Пять. Всего пять искр, каждая отливает своим цветом. Вот, внезапно потухла одна. Она была с синевой, словно спрятала в себе небо и океан с морями. Четыре. Четвёртая медленно догорает, потрескивая и жалобно скуля. Она была оранжевая. Блики в ней становятся мельче, а после и вовсе растворяются. Уголёк, сияющий оранжевым, чернеет. Три. — Больно! — запрокинув голову, шипит от боли Бакуго.       Аизава тряхнул плечами. Кацуки был из сильных бойцов, он мог стерпеть даже адскую боль. Что с ним происходит? Парень лихорадочно трясёт головой, стараясь отогнать мысли. Звон в ушах становится невыносимым. Трубка забивается, видимо, оранжевая искра сделала своё дело, спасая подруг. Кровь становится густой и тёмно-бордовой. Шота недовольно хмурится, а потом нажимает на одну из кнопок, пробивая сгусток. Кровь течёт дальше…       Третья искра была с зелёным оттенком, тая в себе свежесть и прохладу лесов. Она горела ярче всех, впитывая в себя силу. Казалось, она заставит загореться огонь в чёрством сердце. Но, издав трепыханье, она затухла, её мерцанье стало слабее, а после исчезло вовсе. Изумрудный блик расплылся, а после мелькнул где-то там, далеко, в заляпанной кровью трубке. Две.       Хрусталь запотел, капельки росы усеяли его купол, стекая по нему, образуя мокрые дорожки. Кислород уменьшался. Две искры боролись за жизнь. Одна — алая, а вторая — тёмно-бордовая. Они вспыхивали и угасали. Ни одна не хотела умирать. Кровь текла по трубке… Тяжёлые капли росы замерли, воздуха становилось всё меньше и меньше… Бордовая искра, казалось, тяжело вздохнула, а после… Затушила себя сама. Последняя капелька воды сорвалась с купола. Кислорода почти нет. Алый огонёк тихо пискнул, а потом спрятался в выгоревшем угольке. Пустота…       Вот и всё. Их жертвы оказались напрасными. Бордовая искра смешалась с кровью, устремилась против потока. Она должна успеть, должна помочь древнему огню… Аизава раздражённо закатил глаза, аккуратно поддевая иглу. Причуда постепенно скапливалась в баночке. — Я… Я больше не могу! — отчаянно выкрикивает Бакуго, зажав уши руками.       Шота поспешно отдёргивает руку, захлопывая склянку. Причуда искрится и сверкает, в бессилии ударяясь о стеклянные стенки. Учитель прячет её на место, кивая головой Кацуки. Каччан зажмуривает глаза. Ему больно, очень больно. В голове звон. В душе — пустота. Однако… Одинокий купол, как прекрасный дворец. Он накрыл умершие искры, оставившие после себя чёрные угли. Хрустальный замок в мёртвом королевстве. Но… «Больно». «Нужно вспыхнуть, мало сил». «Искры погибли, не сумели заставить вспыхнуть пламя». «Ещё немножко, последний глоток воздуха…»       Алый огонёк заискрился, засветился и замерцал. Слабые блики стали ярче, блеклая искорка вспыхнула, пожирая собственный уголёк, который приютил её. Постепенно огонь становился сильнее, перекидывался на другие умершие угли, воскрешал их, вдыхая новую жизнь. Стеклянный купол хрустнул, сдерживая из последних сил в заточении вольный огонь. Но пламя рвалось на свободу. Трещины разошлись по хрусталю, первые осколки упали на зарождающиеся искры, преломляя в них свет. Трещины расходились быстро, одна за другой, цеплялись друг за друга, как лозы, перекликаясь. Языки огня опаляли хрупкий хрусталь.       Наконец, весь купол был усеян расколами, образовывающими паутинку. Искра исчезла. Растворилась. Больше нет искры, есть пламя… Маленькая искра переродилась в большой огонь. И вот, хрустальный купол не выдержал, когда бывшему огоньку стало тесно. Стекло разлетелось вдребезги, а осколки усеяли пустоту. В душе вспыхнул огонь. Причуда возродилась. Возродилась из пепла. Это казалось невозможным, но… Теперь её две. Одна там, в банке, а другая — тут, в душе. — Бакуго, всё в порядке? — учтиво уточнил Аизава, вытирая испарину на лбу. — Да. Всё просто отлично, — прорычал парень, довольно ухмыльнувшись.       Его тело наполнил новый прилив сил, он ощущал, что может вновь пользоваться причудой. А огонь пожирал всё на своём пути… Сгорали заживо все чувства, записи, воспоминания, фотографии… Прежний Бакуго пожил недолго. Сейчас причуда устраняла неприятные последствия, без сожаления сжигая всё, что успело расцвести в одинокой душе. И вот, когда последний росток с истошным воплем был поглощён пламенем, а лепестки больше не витали в воздухе, она остановилась. Вновь мёртвое царство, где горит один огонь, а вокруг него одни угли. И разбитое стекло.       Алые глаза налились кровью, в них заплясали чёртики. Волосы вновь стали жёсткими и непослушными, а гадкая ухмылка тронула уголки рта. Кацуки чувствовал себя просто отлично. Точнее, так чувствовала себя причуда, а тот Каччан умер — сгорел. И напрасно Деку будет взывать его к жалости своими слезами. Он больше не знает пощады и слёз. Они сгорели дотла. Хрустальные слёзы разбились, треснули, раскололись — как этот стеклянный купол. Ему чуждо сострадание… Потому Изуку останется одно: плакать и терпеть. И кричать.

***

      Бакуго брёл по коридору, как наткнулся на эту сладкую парочку: как обычно жалкий Деку, который тихо хныкает, уткнувшись носом в ключицу Шото, пытающегося успокоить эту мямлю. Кацуки улыбнулся. Сейчас он отыграется сполна против них. Действовать подло не в его стиле, так как эти оба без причуд — он их одной левой победит. Но у Бакуго не остаётся выбора. Благородство и уважение стираются к чертям, заглушаемые злостью. Или ревностью? Деку что-то шепчет, хватая Тодороки за рукав. Этот тихоня переживает за него?! За того, который опозорил его? — Изуку, у тебя что, фетиш на своих мучителей? Ладно, тогда я буду жёстче, чем обычно, — Каччан хрипло рассмеялся, бурча себе под нос.       К сожалению, ни один из парней не расслышал кротко брошенной фразы. Шото закатил рукава, отодвинув Мидорию в сторонку. Деку сжался клубочком, тихо всхлипнув и закрыв личико руками. Его тело подрагивало, а он трясся от страха, пытаясь остановить двух безумцев. Но никто не слушал его. Зачем, если это бесполезность? По крайней мере, так рассуждал Каччан. Блондин расхохотался, а после скинул накидку. Они стояли друг напротив друга, все напряжённые и покрытые мелкими капельками пота. Тодороки сжал кулаки, зло нахмурившись. Бакуго оскалился. — Ну, что, Тодороки? Покажешь свои силёнки? — Шото! Нет! — Деку пискнул, вскакивая с места. — Молчи, бесполезность! — рявкнул Каччан.       Изуку замер, не решаясь подходить. Кацуки занёс руку для удара, собираясь сокрушить соперника одним махом, но тот ловко увернулся. Мидория всхлипнул, а после упал на пол, схватившись за голову. Тодороки был и так на грани исключения, Деку еле-еле удалось отстоять его. Сын Старателя, что подумает общественность?! И всё из-за него, из-за глупого Изуку, который только и может — хныкать и хлопать наивными глазёнками. Каччан провоцирует Шото. Если его исключат, то… Нет, Мидория не простит себе этого! Деку утёр первые слёзы, скапливающиеся в уголках глаз, и решительно вскочил на ноги. Тодороки не посмеет первым ударить. А если посмеет, то только через его труп. Изуку сделает всё, пусть даже ради этого придётся подставить своё лицо!.. — Ну же, ты можешь только убегать от ударов, да? Ах, как жаль, что своего жалкого Деку ты не спасёшь одними манёврами… Так отойди с дороги и не мешай мне! — Кацуки вспыхнул, ощущая жар в груди. — Нет! Не слушай его! — Изуку появился неожиданно и резко, обвив руками шею Шото сзади.       Тодороки вздрогнул. В его глазах засветился нездоровый огонь. Спокойствие льда вмиг растопилось перед натиском огня, который он спрятал в себе. Как только Бакуго заговорил о Деку, его охватила дрожь и слепая ненависть. Он испустил пар, решив поколотить этого проклятого блондина до хруста костей. Словно кто-то снял все ограничения, стёр грани… Лава извергалась из внутреннего вулкана, откуда изливались все обиды, шантажи и… И что-то ещё, что-то горячее и искрящееся. Что-то, что заставило его волноваться за Изуку, заставило злиться, потерять контроль и разорвать на мелкие клочки. Это что-то долго пряталось в сердце, долго томилось в сырой темнице льда и безразличия. Это что-то умирало без… Без внимания и без Деку. Может, это та самая любовь, которая сгорела в Бакуго и расцвела в Тодороки?       Однако сейчас в них обоих пылал огонь и ярость. Шото замахнулся, как почувствовал на себе слабенькую хватку цепких пальцев, дрожащих и впившихся в кожу. Парень инстинктивно встряхнулся, собираясь отшвырнуть мешающее препятствие, как запоздалое осознание стрельнуло где-то в помутневших мыслях. Мидория успел лишь жалобно всхлипнуть, прежде чем отлетел в стенку. — Изуку! — Тодороки закричал, отвлёкшись от битвы.       Парень моментально поплатился за свою оплошность ударом в челюсть. Бакуго рассчитал силу верно, чтобы не навредить Шото, но и заставить того замешкаться и не мешать ему. Сейчас ситуация оборачивалась в пользу Кацуки. Он брезгливо перешагнул препятствие, приблизившись к Мидории, который вжался в стенку, крепко зажмурив глаза, будто это могло спасти его. Деку обнял колени руками, свернувшись калачиком, спрятавшись от внешнего мира, не желая ничего слышать и видеть. Было небольно. Было обидно и немножко страшно… — Ну, и где же твой Тодороки? — Каччан скривил губы в усмешке, а после присел на корточки к своей жертве. — Ну же, посмотри на меня…       Изуку послушно поднял голову, пугливо косясь на Бакуго. Тот схватил его за подбородок, притягивая к себе. Деку попытался вырваться, но лишь издал тихий писк, утонувший в объятиях Кацуки. Это было совсем не похоже на Бакуго… Видимо, Каччан научился действовать аккуратно и хитро, показывая мальчишке с широко распахнутыми изумрудными глазами, какой он «хороший», и какой Шото «плохой». Пытается научить Изуку различать грань, чётко очерчивая границу, увеличивая контраст между своей властной персоной и жалким Тодороки. Вот только он не мог знать, что даже новая грань не поможет — они уже на ней. На грани. Он не знал, что для испуганного и отчаянного Изуку они одинаковы, не знал, что они для него как одно целое, мутное пятно.       Деку сжался, ожидая сильной пощёчины или удара, но… Кацуки лишь крепко обнимал его. Точнее, это нельзя было назвать объятиями. Они были как дьявольские тиски: горячие и удушающие, мешающие вдохнуть кислород. Бакуго бросил мимолётный взгляд на изумлённого Мидорию, а после ухмыльнулся, выжидая, когда голова Шото повернётся к ним. Рука Каччана упиралась в стену, нависнув на перепуганным Деку, не давая ему сбежать, а вторая — на подбородке конопатого. Поймав момент, Кацуки злорадно посмеялся в душе и впился поцелуем в пухлые губки Изуку. Впился страстно, с напором, застав врасплох до чёртиков испуганного мальчишку. Он целовал его, чтобы это видел Тодороки. Чтобы глаза Шото распахнулись, ресницы затрепетали, а зрачки сузились и исчезли, отдав место пламени и гневу.       Он целовал с неприличным причмокиванием, даже пошло. Кацуки не обращал внимания на слабые сопротивления Изуку, на его тщетные трепыханья и отчаянное мычание. Бакуго буквально вгрызался в жертву клыками, словно хотел перегрызть глотку несчастному, задевая нежную кожу, оставляя ранки на потрескавшихся губах. Мерзко. Всё это было слишком грубо… Слишком больно. Слишком жестоко. Слишком… Слишком так, как не любит Изуку. И это «слишком» напоминало тот первый раз, при упоминании которого Деку бьётся в истерике, вздрагивая и всхлипывая. — Отпусти его, урод! — взвыл Тодороки, гневно стреляя взглядом.       Он вскочил на ноги и ровно в три прыжка приблизился к ненавистному Кацуки. Бакуго напрягся, злобно прорычав. Парень приготовился, а на ладонях вот-вот должны были появиться первые искры. Тело налилось жаром, руки горели. Но… В последний момент он сдержался, остановив зарождение причуды. Да, он ещё покажет им, на что способен. Но сейчас он не будет раскрывать им свой главный козырь, спрятанный в рукаве. Причуда появится резко и неожиданно, изменив всё. И это будет совсем скоро. Но не в этот миг. Нужно трезво оценить свои силы, а Каччан сделал это впервые. — Удачного времяпровождения, Изуку. Ещё увидимся, — нарочито приторно проворковал Бакуго, нежно проводя кончиком пальца по влажной от слёз и мягкой щеке несчастного.       Последняя фраза звучала угрожающе… У Деку душа ушла в пятки. Сердце билось часто, вылетая из груди. На удивление, Кацуки без особых возражений встал и спокойной походкой, выпрямившись, гордо удалился, оставив их наедине. Он шёл твёрдо и уверено. Будто что-то задумал… Мидория всхлипнул, закрыв лицо руками. Он шумно втянул воздух, мелко дрожа и содрогаясь. Кислорода не хватало, лёгкие распирало изнутри. Словно он вот-вот лопнет. Парень хрипел, тяжело дыша. — Изуку! Ты в порядке? — опаляя своим дыханием, выдохнул Шото, схватив голову Деку.       Он упал на колени перед ним. Тодороки рассматривал обескураженного Мидорию, который даже не понял, что произошло. Парень сидел на холодном кафеле, уставившись пустым взглядом в одну точку. Шото вертел его, как безжизненную куклу, осматривая на наличие повреждений. Он аккуратно притронулся к его губам, всё ещё влажным от чужого и нежелательного поцелуя. Тодороки был взволнован и подавлен. Ему хотелось сейчас лишь убить проклятого Бакуго, который пришёл и всё как всегда испортил! Шото рвал волосы на себе досады и злости. Изуку был всего в пару метров от него! Мало того, что он оттолкнул его, так ещё и позволил Кацуки вытворять всякие непристойности с беззащитным телом. А если бы Каччан был бы не милосерден, а решил ударить или сделать ещё что-нибудь похуже со своей жертвой?.. — Прости… Я не смог защитить тебя… — с горечью прошептал Шото, прижав к себе обмякшего Деку. — Всё хорошо, — Мидория попытался слабо улыбнуться, положив руки на плечи парня. — Ты не виноват. Это лишь моя вина, что я не смог воспротивиться… — он понурил голову, прильнув к чужой груди. — То, что сделал Бакуго… Это… — Тодороки замялся, бережно поглаживая того, кто практически лежал на нём, слегка обвив руками. — Это было противно и мерзко, — Изуку поднял свой ясный взгляд, в котором мерцали первые блики слёз. — Ч-ш-ш… Не вспоминай.       Шото приложил палец к губам, нахмурившись. Голова Деку покоилась на его груди, зелёные пряди разметались и прилипли к щекам, изящные ресницы были опущены, скрывая изумрудные глаза, лишь кроткие подёргивания выдавали напряжение и частичку оставшегося страха в душе. Мидория вздохнул, попытавшись оторваться от тепла чужого тела, но встретил бурное сопротивление и недовольное мычание. Тогда ему пришлось лечь обратно, прикрыть глаза и раствориться в удовольствии. Внезапно он заёрзал на месте, запрокинул голову и осторожно позвал: — Тодороки… — парень запнулся, продолжив. — Тодороки… Ты не сердишься на меня? — С чего бы это? Это я должен просить у тебя прощения за то, что оттолкнул и не защитил. — Нет! Ну… Ведь Каччан… Он меня…       Изуку выдохнул, запутавшись в словах. Язык заплетался, не слушаясь, а сердце отбивало неровный ритм, фальшивя в парочке ударов, сбиваясь с нот. Сквозь белую кожу, усеянную веснушками, пробивался пунцовый румянец. Деку густо покраснел, нервно сжимая в кулачке низ собственной футболки. Парень застыдился, отвернувшись от Шото. Наверняка Тодороки не в лучшем расположении духа… Иначе, каково видеть это не самое приятное зрелище… От осознания того, что Шото всё видел в мельчайших подробностях, Изуку зажмурился, жалобно пискнув. — Всё в порядке. Мне совершенно плевать на него, — ответил тот, мягко улыбнувшись. — Главное, что ты цел и невредим.       Мидория вздрогнул, а после кивнул головой, обняв Шото ещё крепче. Он буквально вжался в него, удивляясь собственной смелости. Деку краснел, но обнимал ещё сильнее. Горячая кожа обжигала, будоражила сознание. Изуку готов был сидеть так в обнимку вечно. Чужое тело было мягким и податливым, хотелось утонуть в нём. Деку поёжился, уткнувшись в плечо Шото. Чувство близости было таким приятным… Мидория тряхнул головой, снимая с себя наваждение, но не отрываясь от Тодороки. Крепкие руки Шото лежали на хрупкой талии, пока сам Деку сцепил замок рук на его шее. — Тодороки… Ты… Ты такой… — ласково прошептал Изуку, прижимаясь ещё крепче. — Такой…       Он умолк, подбирая слово. Сбивчивый шёпот Мидории был лучше любой мелодии для Шото. Его голос был мягок и тягуч, однако чище любого хрустального звона, его голос жарко шептал, его голос окутывал в свою пелену, утягивая в своё царство, где правила доброта и нежность… Пусть, для Бакуго этот голос был противным и писклявым. Для него же этот голос роднее всех, за этим голосом он готов пойти куда угодно, лишь бы слышать его неровное дыхание и кроткие вздохи, сорвавшиеся с уст.       Шото терпеливо ждёт. Он готов ждать вечность, когда на его коленках сидит Изуку, ничуть не смущаясь и не стыдясь. Его аккуратная фигурка, сидящая прямо на нём, его изящные изгибы и плавность, его грация и обаяние. Тодороки скоро сойдёт с ума, но, не проронив ни слова, поглаживает чужую талию. Деку смутился, прикусив губу и бормоча. Парень заливается румянцем, но позволяет Шото такие нежности. — Такой… Такой… … Классный и крутой … Красивый и добрый … Нежный и страстный       В голове крутится много вариантов, приличных и не очень. Однако из всего этого многообразия Мидория выбирает самое скромное и неброское, так как по-другому не может. Эта неудобная поза вгоняет его в краску, хоть Тодороки и уверяет его, всё равно, что о них подумают остальные. — Такой хороший… — тихо прошептал Деку, прикрыв глаза.       Шото усмехнулся, потрепав Изуку по макушке. Мидория плавился в этих объятиях, как плавится воск на горящей свече, стекая мутными каплями. Парень выгнул спину, прогнувшись подобно кошке, а Тодороки невольно засмотрелся на столь пикантную позу, не отрывая рук от чужой талии, которая была выпячена, а тонкая ткань брюк плотно обтягивала таз, обнажая всем выпуклости. Деку стеснительно пискнул, вновь покрываясь алым румянцем и соскакивая с коленок. — М-мне нужно идти… — сконфуженно пролепетал он, чувствуя, как пылают щёки. — Хорошо, — Шото лукаво прищурился, а Мидория стал похож на спелый помидор. — Предлагаю созвониться. — Ага… Я напишу тебе, — тот послушно кивнул головой, потупив взор. — Надеюсь, на эту встречу ты не опоздаешь… — Тодороки нахмурился, дёрнув плечом. — Шото! Н-нет! Я обязательно приду, обещаю! Я не подведу! — Деку замахал руками, раскрасневшись от волнения и смущения.       Тодороки тихонько рассмеялся, добродушно кивнув. Он ослепил растерянного Изуку лучезарной улыбкой, послал тому воздушный поцелуй и заставил вновь покраснеть от головы до пят. Стеснение Мидории умиляло, он был забавным. Шото помахал ему рукой, а после проговорил: — Я верю тебе.

***

Изуку Мидория (Деку)       Сердце билось чаще, дыхание становилось прерывистым, а внутри всё замирало. Радостное предчувствие поселилось в груди, распирая изнутри, извергаясь фонтаном эмоций, который мне было трудно сдерживать. Хотелось выбежать на балкон и счастливо визжать, оповещая весь город о своём настроении. Хотелось рассказать это каждому, хотелось плясать от радости. Я подмигнул своему отражению в зеркале, придирчиво оглядывая себя.       Наконец-то я смогу открыть свой гардероб и достать ту одежду, которая покрылась толстым слоем пыли. Были разные причины на то, чтобы не носить её… Отвращение к самому себе. Побои Бакуго. И просто отсутствие повода или настроения. Однако сейчас всё по-другому. Теперь Кацуки не порвёт на мне новый наряд, не плюнет вслед, не оставит синяки на плечах, из-за чего придётся отложить обновку в виде кофты, обнажающей плечи. Теперь всё хорошо…       Я прикрыл глаза, расплывшись в улыбке. Тот ад остался позади. Теперь никто не сделает мне больно. Может, я впервые понравлюсь самому себе, правда? Я рвано выдохнул, всё же ощущая волнение. Коленки дрожали, а я упал на диванчик. Ком воспоминаний нахлынул на меня, сбил с ног, подкатил к горлу, заставляя вновь распробовать вкус слёз и крови, принять прикосновение ветерка за удар. — Нет! Всё будет хорошо. Сегодня ничего не может пойти не так. Я обязан улыбнуться хотя бы раз за весь этот вечер! — твёрдо отчеканил я зеркалу, топнув ногой.       Отражение слабо качнуло головой, будто соглашаясь со мной. Я тряхнул головой, протирая глаза. Померещится же такое… Тяжело вздохнув, я открыл створки шкафа, резавшие слух своим неприятным скрипом. Следует выбрать что-то красивое, подходящее, но и не дерзкое. Сначала мой выбор пал на повседневный стиль, но я быстро отмёл эту идею. Мало ли что подумает Тодороки, вдруг мне настолько плевать на него, что я решил даже не заморачиваться с выбором одежды? Я прикусил губу и, ругаясь, сетовал на все сложности.       После двухчасовых раздумий, примерок и мук выбора я смог определиться. Светлые бриджи, оголяющие стройные ноги, бежевая новая футболка и небрежно накинутая поверх кофта насыщенного лазурного цвета. Этот образ мне казался идеальным. Я взял расчёску в руки и уложил непослушные пряди, но после недовольно цокнул языком, обнаружив то, что волосы стали слишком гладкие. Тогда, для показной неаккуратности, я слегка взъерошил их, поправив несколько прядей, чтобы те, изгибаясь волной, специально прилипли ко лбу. Пару минут покрутившись у зеркала, я пришёл к выводу, что это идеально. По крайней мере, я пытался.

***

— Деку! — я оглянулся, удивлённо изогнув бровь.       На меня смотрело несколько пар глаз. Неприятное ощущение… Я поёжился, обняв плечи руками. Судя по их ехидным ухмылкам, они собирались вовсе не сделать мне комплимент. Я нахмурился, выжидающе смотря на них. Казалось бы, приличные ученики академии, а сколько злобы в этих холодных глазах. Чёрт, вечно я умудряюсь встрять в неприятности! Мысленно выругавшись, я уже собрался было идти, как мне преградили путь. — Мы берём интервью у будущих героев, что они делают в свободное время от учёбы время. Можешь ответить нам на пару вопросиков? — парень скривил губы в ухмылке.       Внутри всё похолодело. Этот противный голос я узнал сразу же, точно также вещал «репортёр» из видеоролика. Те же издевательские нотки, тот же тон и хладнокровие. Неуютно. В груди поселился знакомый страх, сразу же всплыли картины из прошлого: побои, травля… Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Мороз драл кожу. Одна мысль о том, что я стану мишенью для всей академии, вводила меня в ступор. Почему?.. Почему даже в академии своей мечты я попадаю в неприятности?! Я и без того слишком много терпел, чтобы не вылететь из учебного заведения, позволял Бакуго нещадно избивать меня и молчал. Хоть все понимали. Но я молчал… Нет, я больше так не могу! В уголках глаз начали скапливаться слёзы, предательски защипало, а я опустил взгляд, чтобы не расхныкаться перед всеми. Тогда это будет позор. Смогу поставить на себе жирный крест. В мыслях неясно, но чётко проносится сожаление. Сожаление о том, что Тодороки нет рядом… Жаль, что меня некому сейчас защитить.       Видимо, им не прожить без издёвок. Однако выбора не было. Я крепко зажмурил глаза, приподняв голову вверх и гордо вздёрнув подбородок. Тяжёлые слёзы застыли в глазах, превратившись в лукавые блики. Я терпел, не давая им выкатиться. Тихонько шмыгнув носом, я аккуратно смахнул прозрачную слезинку с ресницы, повёл плечом и хмыкнул, придавая себе дерзости и поддельного равнодушия. Я сделал невозмутимое лицо, накрывшись фальшивой маской спокойствия, несмотря на то, что внутри свирепствовала буря эмоций. Меня уже не застать врасплох. Сухо прокашлявшись в кулак, я ответил: — У меня есть пару минут. Чем буду полезен?       Шутник расхохотался, в его глазах загорелся нездоровый огонёк. Мне стало не по себе, но своего волнения я выдавать не стал. Я видел, что добровольно попался в ловушку, заговорил сам, однако иначе я не мог. У меня попросту не было выбора. Не хотелось портить себе настроение перед встречей с Шото. Ноги подгибались, я чувствовал, что вот-вот свалюсь. Но, собрав последние силы в кулак, приказал себе не двигаться. Нельзя выдавать свои эмоции. Нужно спрятать всё в себе, запереться и никому не открываться. Как это делает Тодороки? Как ему удаётся безразлично смотреть на мир? Я шикнул на себя, вновь невольно всколыхнув новую волну печали и тоски, которая неумолимо накатила на меня, выплёскивая свою грусть.       Ведь меня избивал не только Кацуки… Конечно, Шото мог легонько пнуть в живот, но делал это скорее из жалости. Он даже брезгливо морщился. Будто я отвратителен ему, весь заплаканный и жалобно скулящий. Но не было ничего больнее, как видеть презрение в его глазах. Когда ты вырываешься из крепкой хватки Каччана, оставляющей на теле синяки, вскакиваешь и тут же падаешь на колени от прострелившей тебя боли. И вот, весь униженный, ты хватаешь чужую штанину и заходишься в истерике, так как больше не можешь терпеть эту боль. Казалось, что во мне была такая большая боль, что вырвись она из сердца, затопила бы весь мир. И как она помещается в моём крохотном тельце?..       Но в чужих глазах я видел лишь пустоту. Тодороки презрено смотрел на меня, ни капли сочувствия. Больно… Обидно… Страшно. Мой отчаянный взгляд взывал, молил о помощи. Но нет. Одно равнодушие и безразличие. И эта рана полоснула по сердцу, вскрыла зажитые раны, заставила кровь вновь хлестать. Я стиснул зубы, ругая себя. Нет, нельзя думать о Шото плохое! Он сейчас совсем-совсем другой, правда?.. Он не посмеет предать меня, не посмеет сделать больно! Сейчас он заботится обо мне… Я верю ему и ради этого готов забыть всё. Готов умертвить свои воспоминания, сделать их чёрно-белыми, перекрыть новыми чувствами, яркими и пылающими. Пусть всё плохое, что было со мной, сгорит в праведном огне доброты.       Я молча стоял. Не знаю, чего мне пришлось ждать. Они смеялись с меня, тыкали пальцами. А мне было всё равно. Наконец, стряхнув с себя горький осадок прошлого, я сжал кулаки. Перед глазами мелькали разноцветные образы, пестрящие обилием красок. Они поливали меня грязью, гоготали как животные и шептались между собой. Я глубоко вздохнул, затаив дыхание. — Ну, что скажете? Может, объясните нам то, с какой завидной ловкостью вы прыгаете в постели к другим? Вы случайно не перепутали профессию героя с… — он не успел договорить, так как его возглас прервал очередной взрыв хохота.       Я чувствовал, как кровь закипает во мне. Но я не могу поддаться на провокацию. Я вижу, как шутник медленно угасает. Его пыл быстро остывает, он не может долго ждать. Меня поражает их наглость и невозмутимость. Все оскорбления снимаются на камеру, как новый выпуск. Однако я веду себя приемлемо, ибо знаю — брошусь в драку и опять стану посмешищем с заплаканной мордашкой, который хнычет на камеру. Я скривился. Мне хватило и того раза… Поэтому, решив больше не конфликтовать, я ухожу, выпрямив спину. Слышу ругань вслед, клевету, слышу то, как меня обзывают. Но сейчас мне плевать. Ловко проскользнув между двумя силуэтами, я приближаюсь к заветному выходу. Однако…       Мне аккуратно ставят подножку. Я спотыкаюсь и с тихим писком лечу вниз. Еле-еле мне удаётся удержать равновесие, в порыве отчаяния схватившись за стену, но и этот хрупкий мир рушится грубым пинком грязной подошвы ботинок в мою спину. Я успеваю лишь всхлипнуть. Уже через миг я растянулся на полу, сморщившись от боли. Они смеются. По отвратительным звукам, кажется, даже плюнули на пол или на меня… Но я быстро вскакиваю на ноги, отряхиваюсь и пулей вылетаю из коридора под общий смех, смешавшийся с шумом и гамом.       Мне обидно и больно. Но я молчу. Больно падать, но только падая, мы можем научиться твёрдо стоять на ногах… Так почему же я всё ещё падаю? Падаю всю жизнь, падаю на колени перед Бакуго, падаю от подножек, падаю от толчков, падаю по карьерной лестнице. Я стремительно лечу вниз в этой жизни. Куда дальше? Не знаю… Мне уже надоело вставать, надоело стряхивать пыль и беззаботно улыбаться, словно этого ничего не было. От досады мне хочется плакать. Я сдерживаюсь, лишь ещё раз всхлипнув, подавив внутренние хрипы и утерев мокрые от собирающихся слёз глаза.       Я возвращаюсь в свою комнату, поправляю одежду и довольно отмечаю про себя, что ничего не порвалось. Приведя себя в порядок, я без сил падаю на кровать. Пустой взгляд утыкается в потолок. Никаких чувств…

***

Мой взгляд пал на часы. До начала встречи ещё час. Я выглянул в окно и обнаружил то, что солнце не собирается садиться. Нещадный зной выжигал всё живое. Опять… Тот кратковременный дождь был глотком свежего воздуха для города. Сейчас стоит палящая жара. Земля потрескалась, деревья пожухли, теряя свою сочность и силу. Жёлтые умершие листы печально кружили, образовывая вихри, и падая возле ног. До осени ещё далеко. Но весна хоть и заканчивается, настолько жарко ещё никогда не было. Однако я решил не брать кепку. Зачем? Я что, зря щепетильно распределял пряди по лицу? — Надеюсь, Шото понравится… — задумчиво протянул я, на прощание помахав рукой отражению, которое в свою очередь ответило мне тем же жестом.       Только после сказанной фразы я ощутил, как горят кончики ушей. С каких пор в мои планы входит угодить Тодороки?.. Но сознание проворно схватило шальную мысль, неумолимо продолжая раскручивать её, не взирая на истошные вопли разума. В голове вертелись тысячи вопросов, ответы на которые совсем не устраивали меня, однако это не волновало сердце.       Уже через минуту я вышагивал по улице, весь красный и смущённый, с пылающими щеками, с той мыслью, что стоял несколько часов перед зеркалом лишь ради того, чтобы понравиться Тодороки и заставить того мило улыбнуться в ответ.

***

      Мидория пришёл заранее, усевшись на лавочку. С его уст слетел тяжёлый вздох. Ждать невыносимо. Но ничего не поделаешь, потому он мирно сложил руки, прикрыл глаза и сел поудобнее. Будет иронично, если Шото опоздает. Изуку прищурился, спохватившись о том, что ничего не взял. Благо, в кармане завалялось пару купюр. Интересно, что придумает Тодороки? Они будут гулять по парку? Или смотреть на сакуры (которые уже отцвели)? А может, кафе или парк развлечений? Деку ёрзал на месте, чувствуя, как любопытство разъедает его изнутри, как кислота. Стаканчик мороженого он может себе позволить. Большего ему и не нужно…       А если Шото предложит купить что-нибудь за свой счёт? Что ответить? Мидория выдохнул, утирая испарину на лбу. Он весь дрожал. Парень успел придумать все возможные исходы, успел вспомнить разные темы, чтобы завести нормальный диалог и свои реакции на ответы Тодороки, чтобы не бормотать что-то невнятное и не заикаться. Однако ничего не выходило. При одной мысли заговорить с Шото просто так, не об учёбе, не о Бакуго, не о чём-то другом, Деку сбивался, смущался и покрывался румянцем. Стыдно и неловко.       За своими тревожными мыслями Мидория совсем не заметил, как пролетело время, растягивающееся мучительно. Фигура Тодороки выплыла внезапно и неожиданно, заставляя несчастного на миг забыть, как дышать и говорить. Язык словно к нёбу прилип. Сердце не слушается. В ушах повис звон, дрожь бьёт всё тело. Внутри всё болит и ноет, сжимаясь, а после горит пламенем. Стоит Шото бросить взгляд на Изуку, как тот помимо всего прочего забывает, как вообще жить и находиться в этом мире. Трепет зарождается в душе, задевает её и вырывается наружу в виде неловкой улыбки. Деку страшно, очень страшно. — О, Изуку! Давно ждёшь? — Тодороки улыбается, плюхаясь рядом с бесчувственным телом.       Мидория молчит. Сейчас его взгляд изучает Шото. Нет, он не изучает, он буквально пожирает его, бесстыдно и неприлично пялясь, что даже прохожие бросают на парочку косые взгляды. Он хочет прочно впитать в себя каждую деталь, запомнить, чтобы потом воспроизвести в красочных воспоминаниях. Изуку вновь вздыхает, мечтательно закатывая глаза и уже рисуя в голове образ-картинку. А после распахивает их, устремившись на обескураженного Тодороки, который ожидал любую реакцию, но к такому романтическому настрою не был готов изначально.       Шото одет прилично. Деку лишь пару раз видел эти вещицы из его гардероба. Мысль о том, что Тодороки тоже решил серьёзно подойти к встрече, подливала масла в огонь, разжигая пламя страсти. На парне были светло-зелёные брюки, и ярко-оранжевая футболка с рисунком в виде чёрного сердца, пронзённого белой стрелой, что создавало яркий контраст. Стильно, модно и простенько. Образ дополняла мужская маленькая сумочка, перекинутая длинным чёрным ремешком через плечо. Изуку что-то лепечет, но замолкает, устало выдохнув. — А ты хорошо оделся. Мне даже как-то стыдно, — Тодороки усмехнулся, пытаясь поддержать разговор, а после тихо добавил. — Ты красивый. — Издеваешься?! Это у тебя классная одежда! — Деку покраснел, махая руками. — Но… С-спасибо…       Шото кивает головой. Они молчат. Багровые лучи солнца освещают бледные лица, осторожно скользя по ним. Деку вздрагивает, заливаясь румянцем от любого случайного прикосновения и кусая губы от волнения. Тодороки глупо улыбается, уставившись в одну точку. Большее ему и не надо… Было так приятно ощущать тепло чужого тела, держать хрупкое запястье в руках и вместе смотреть на солнечный диск.       Иногда он отрывал взгляд от солнца и рассматривал Изуку, который, ничего не подозревая, наивно смотрел на лазурное небо. Его изумрудные глаза застыли, широко распахнулись и устремились ввысь. Милые веснушки смотрели на тёплое солнышко, впитывали в себя его лучики, будучи взращенными и лелеянными ими. Будто само солнце обдало Мидорию золотой пыльцой, подуло на него, и эти блёстки уже не смыть. Шото не может вновь взглянуть на солнце. Сейчас он ловит редкие секунды спокойствия, когда можно смотреть на Деку, когда тот не прячет взор и не опускает стеснительно голову. Сейчас можно запомнить его образ, собрать по крупицам. — Красиво? — сипло спрашивает Тодороки, шевеля одними губами. — Очень. Мне нравится, — Изуку счастливо улыбается, протягивая руки к небу, словно сможет дотронуться до далёкого, но в то же время тёплого солнца. — Хочешь, чтобы было ещё красивее? — Шото облизывает пересохшие губы, придвигаясь вплотную.       Его дыхание учащается. Деку не замечает его, или делает такой вид. Тодороки уже прижимается к Изуку, но тот полностью поглощён красотой заката. Чужая рука боязливо дотронулась до плеча парня, скользнула по спине и опустилась чуть выше талии. Вторая рука обвила грудную клетку Мидории, крепко сжимая её.       Изуку был такой… Такой лёгкий, воздушный и хрупкий. Казалось, что если нажать на него посильнее, то он сломается или хрустнет. Казалось, что по фарфоровой коже разойдутся трещины, и от парня останутся одни осколки. Эта тонкая лебединая шея, как она удерживает массивную голову с такими большими яркими глазами? Иногда Шото боялся, что Деку всё время стыдливо опускает голову из-за того, что больше не может держать её. Весь хрупкий и невинный, он был крепче металла. И Тодороки знал это. Знал, что если копнуть поглубже, то в этой хрустальной кукле он найдёт стальное ядро. Знал, сколько тому пришлось пережить. И боялся действовать резко. В его голове крутилась только одна мысль: «Лишь бы не спугнуть».       Мидория очнулся лишь тогда, когда его сжимали в крепких объятиях. Он смутился, однако не возражать не стал, лишь весело усмехнувшись. Деку прижался, утопая в наслаждении. Он обвил чужую шею руками, ощущая жар. Это подушечки его пальцев холодны или кожа Тодороки горяча? Парень вдохнул свежий воздух, теряя голову от тёплой весенней поры и сбрасывая с себя последние частички смущения. — Ты говорил, что может быть ещё красивее… — вкрадчиво прошептал он на ухо Шото, нетерпеливо ёрзая на месте. — Да, может. Пойдём? — тот не спеша поднялся с уютной лавочки, жестом приглашая парня за собой.       Тодороки протянул Деку руку, и он аккуратно принял помощь, хихикая и хватаясь за опору. И они пошли. Сначала шли спокойно, а после всё быстрее и быстрее, ускоряя шаг, срываясь на бег… Шото схватил его и побежал, утягивая в свой омут. Изуку лишь тихо пискнул, не успевая за быстрым темпом. Его буквально тащили. Ветер бил по лицу, хлестал, взъерошивал пряди и опьянял ароматом весны. Мидория закружился в этой сумасшедшей карусели. Мурашки тысячной армией покрыли кожу, пробираясь в самые дальние её слои. Он ничего не чувствовал.       Что-то ёкнуло в сердце, что-то замерло и остановилось. Что-то оторвалось, что-то дико закричало и вырвалось на волю. Деку сам не знал, что это было. Хотелось визжать, кричать и бежать вслед. Он слышал лишь звонкий смех Шото, его тёплую руку и… И всё. Но даже этого было достаточно. Даже это заставляло купаться в удовольствии. Перед глазами мелькали силуэты, они сменялись яркими пятнами: красные, оранжевые и розовые, иногда зелёные и реже синие клочки неба. Всё это слилось в одну картину.       Плевать, что на них смотрят, как на ненормальных. Плевать на острые камни, режущие голые ступни, так как лёгкая обувь слетела на ходу. Плевать на съехавшую набок кофту, на испорченную причёску и звон последних монет, которые вылетели из карманов. Плевать на всё. Сейчас они неслись на бешеной скорости в… Пустоту? Изуку запнулся. Мысль оборвалась. Куда они бегут?.. Он не знает и не хочет знать. Сейчас он лишь бежит за чужим силуэтом, не щадя босые ноги. Ему всё равно. Главное, что рядом с Тодороки.       Изуку совсем теряется в бесконечном круговороте, растворяется и позволяет делать всё, что угодно. Дыхание сбилось. Сердце стучит. В груди жжёт и печёт. Мелкая дрожь бьёт тело. Кажется, он сошёл с ума… Силы заканчиваются, тело немеет и обмякает, но Деку лишь крепче сжимает чужую руку. Руку, ведущую его за собой. В ушах вихрь, ветер завывает, чувства переполняют маленькую душу, выплёскиваясь. А Шото лишь беззаботно смеётся… Наконец, Изуку выдыхается.       Что-то вырвалось из него, он не смог удержать что-то в себе. Что-то наслаждается долгожданной свободой, что-то жадно глотает воздух, что-то необычное и лёгкое… Что-то порождает дрожь в теле, необъяснимую невесомость и… И что-то ещё. Это «что-то» окончательно сорвалось с цепи, отключив последние вопли разума. Крики затихают внутри, медленно потухая один за другим. Все яркие воспоминания вмиг обесцветились, всё забылось.       Все картинки блекнут по сравнению с этим. Эти пару минут смогли перекрыть всю долгую боль, всю тоску, выжигая её, как сжигают солнечные лучи деревья, как свет разгоняет тьму, как пробивается молодой зелёный росток сквозь толстую корку отравленной земли, где всё мертво. Всё померкло, как бледнеет чёрно-белая плёнка. Всё стёрлось. Воспоминания успели лишь отчаянно закричать, судорожно схватиться за душу, а после провалиться в бездну. И вот, уже на их месте, рождается из сожжённого пепла новая плёнка. Яркая, красочная и сочная. — Тодороки!.. — Изуку рвано выдыхает, упав на колени. — Я больше не могу бежать… — Можешь. Попытайся. — Нет! Не могу! — парень забавно нахмурился, притопнув ножкой. — Хорошо. Значит, я понесу тебя. Осталось совсем чуть-чуть, — невозмутимо ответил тот, ловко схватив трепыхающееся тело на руки.       Мидория слабо пискнул, протестовал ради приличия, но после удобно устроился, прикрыв глаза с лукавой ухмылкой. Тодороки лишь хихикнул, хмуро пробурчав «хитрец», но сдался под чужим напором и двинулся вперёд. Он ускорял шаг, но старался идти аккуратно. Будто сейчас он держит хрупкий изумруд, который нельзя обронить. Этот тёплый комочек напоминал ему котёнка: такой же глупенький и наивный. Но устоять против детского хныканья оказалось невозможным, учитывая то, с какой поразительной наглостью Изуку прознал слабость Шото, состроив ему блестящие от бликов глазки. — Долго ещё? — лениво протянул Деку, зевнув. — Не думал, что ты можешь окончательно сесть мне на шею в прямом смысле этого слова. Я несу тебя на руках, и ты ещё подгоняешь меня? — Тодороки усмехнулся, ради смеха наступив на кочку, заставляя тело, повисшее на нём, встряхнуться. — Эй! Поаккуратнее там, на поворотах! Между прочим, я могу свалиться, — войдя во вкус капризного ребёнка, с показной строгостью проворчал Мидория. — Как угодно, ваше высочество! — игриво воскликнул Шото.       Изуку зажмурился, позволяя себе расслабиться хоть на миг. Впервые за столь долгое время он побыл маленьким ребёнком, вернулся в ту далёкую пору детства. Когда можно было капризничать, показывать язык и дразниться, зная, что максимальное наказание — слабый шлепок. Не то, что сейчас… Сейчас — один неверный писк, и тебе крышка. Особенно, если рядом Бакуго. За косой взгляд — плевок в спину, за слишком громкие всхлипы — новый удар, за умоляющий о пощаде лепет — пинок в живот. А потом, может, ещё виском о стену приложат, заставляя отплёвываться кровью и захлёбываться в слезах.       Мидория вздрогнул, но отогнал от себя плохие мысли, вцепившись в чужие плечи. Шото почувствовал внезапное напряжение и волнение, потому сбавил тон. Деку улыбнулся сам себе, вскочил на чужие плечи, вспоминая старческое бухтение Тодороки. Сейчас он сидел на шее Шото, свесив ноги и звонко смеясь. Слёзы по старой боли застыли где-то в уголках глаз, выкатились незаметно и исчезли в пустоте. Эти прозрачные слёзы сменились новыми радостными бликами. — Ты что-то говорил насчёт «сесть на шею»? — Изуку расхохотался, взял пару прядей Шото, одну белую, а другую красную, потянул их наверх и властно скомандовал тем тоном, которым подгоняют лошадей. — Вперёд!       Тодороки тяжело выдохнул, имитируя усталость, будто Деку и вправду являлся ребёнком-непоседой, но покорно исполнил приказ. Мидория почему-то перестал стесняться. Смущение ушло само. Почему-то сбросилась та маска, за которой он любил прятаться. Хотелось показать себя со всех сторон. Хотелось искренне и чисто смеяться при нём, хотелось вести себя непослушно, разжигая чужой интерес, хотелось привлечь внимание, хотелось… Хотелось быть собой.       Будь здесь люди, на них смотрели бы, как на сумасшедших. Но, к счастью, никого не было. Тодороки вышагивал по пляжу с «наездником» на себе. Изуку держал его пряди, как вожжи, задавая темп шага и направление. Ступни Шото скользили по горячему песку, который рыхлился и прилипал к ногам. Деку чувствовал притупленную боль из-за пораненных о камень ног, но предпочёл не обращать на эту мелочь внимание. — Мы приехали. Место посадки, — Тодороки ухмыльнулся.       Через миг Мидория заподозрил подвох уж в слишком бархатистом голосе, вязком и нарочито сладостном, таившем в себе нотки мести и ехидства. В ту же секунду Шото сбросил с себя груз. Деку схватился за чужую спину, но соскользнул и с придавленным писком упал на мягкий песок. Вскочить на ноги ему не дал Тодороки, который навалился сверху и заключил в свои крепкие объятия. Изуку сопротивлялся, пытаясь трепыхаться, но чужие руки были слишком сильны. Наконец-то он сдался, притворно обиженно надув губы и позволяя обнимать себя. Хоть Деку и скрывался под маской неудовольствия, но ему было приятно. Тодороки настолько мягок и нежен, что хотелось лежать так вечно, на тёплом песочке, и слушать его торопливый шёпот, поддаться порывам страсти. — Смотри! — вдруг Шото встряхнул его как куклу и быстро усадил себе на колени.       Закат в самом разгаре. Мидория застыл, открыв рот. Малиновое солнце было великолепным. Солнечный диск постепенно прятался за горизонтом, обнажая лишь свою золотистую шапку. Лучики стремительно угасали, судорожно хватаясь за землю, скользя по лицам людей и оставаясь где-то между солнечными зайчиками. Но все они растворялись в нахлынувшей тени, которая неумолимо приближалась, разрастаясь и забирая к себе один за другим лучи. Бардовый свет озарил их лица. Рот Изуку был полуоткрыт, нижняя губа выпячена вперёд, а в глазах застыл детский восторг. Такой несчастный и затравленный, внутри него жил маленький мальчик-ребёнок, окружённый толстой скорлупой, спрятанный в глубине души, скрытый ото людских глаз, замещённый пустотой и равнодушием. Тодороки же был спокоен. Он бережно поглаживал Деку, уткнувшись тому в макушку, перебирая зелёные пряди. Мидория был заворожён. — Как красиво… Вот это, да… — прошептал он, сцепив руки в замок. — Ага… — безразлично ответил Шото, чей взгляд смотрел вовсе не на солнце, а на того, кто смотрел на это самое солнышко.       Они сидели вместе, такие разные, но и одинаковые в то же время… Чужие тела переплелись меж собою. Один взор, чистый и наивный, смотрел в багряное небо, озаряемое предсмертными лучиками солнца. В этих изумрудных глазах застыло восхищение, потрясение и счастье. Другой же взгляд был смутен и непонятен. В нём застыло что-то необычное, что-то неизведанное и далёкое, заставляющее смотреть на соседа и влюблённо хлопать глазами. Что-то непонятное, то, чего он ещё не знал и не ощущал… Это «что-то» крепко засело в сердце, как заноза. — Хочешь, в кафе пойдём? — внезапно предложил Шото, как заколдованный, не отрываясь от чужого личика. — Давай… Ой! У меня же нет денег, — Изуку потупил взор, хитро хихикнув. — Я заплачу, — монотонно ответил тот, пожирая взглядом парня.       Деку пожал плечами, с опаской взглянув на Тодороки. Что с ним? Неотрывно смотрит на него, на каждое движение: мимолётное шевеление губ, усталый вздох, поправленная прядь или бегающие глаза. Однако… Это не доставляло неудобств, наоборот, льстило. На душе было приятно от внимания. Изуку вздохнул. Шото медленно встал. Благо, кафе было рядом. — Стой! Я же без обуви… — смущённо пробормотал Мидория. — Ничего страшного. Я могу опять на руках понести, — невозмутимо ответил тот. — Не нужно. Я уж как-нибудь сам… — Деку увильнул от предложения, ослепительно улыбнувшись.       Тодороки склонил голову, не в силах контролировать себя. Казалось, эта улыбка была ярче самого Солнца, чище прозрачной слезы и невиннее ангела…

***

      Через пару минут они сидели в заведении. Изуку спорил с Шото, так как заявил, что стаканчика кофе ему хватит. Тодороки, зная любовь того к сладкому, заказал ему шоколадный десерт и что-то ещё из сластей. Деку протестовал, но быстро сдался, когда в ноздри ударил аппетитный запах горячего шоколада, будоражащий разум. А сам Шото неустанно следил, как Мидория расправляется с угощением, хлопая ресницами и не в силах оторваться от этого зрелища. — С тобой всё хорошо? — обеспокоенно Изуку, заметив на себе пристальный взгляд. — Я… Просто… — Шото замялся. — Я должен кое-что сказать тебе.       Тодороки стал серьёзен. Деку удивлённо изогнул бровь, но кивнул головой. Почему-то сердце забилось чаще, дыхание участилось. Что-то замерло в груди. Изуку облизал пересохшие губы, чувствуя, как трясутся руки. Шото подвинулся ближе. Он аккуратно обнял парня и устало выдохнул. Деку вздрогнул. В ушах повис звон. Тысяча предположений, трепет зарождается где-то глубоко внутри, призрачная надежда живёт в душе… Но он терпит, решая выждать, когда Тодороки заговорит сам. — Я… У меня никогда такого не было… Я не знаю… — горячо зашептал тот, обжигая своими словами слух Изуку. — Я правда очень волнуюсь, но больше не могу молчать…       Мидория широко распахнул глаза. В эту секунду он весь напрягся, перестал дышать и остановил своё сердце, приказав тому заткнуться. В этот миг он скомандовал замолчать всему миру, посетителям в кафе закрыть свои рты, а говорливой официантке приберечь свой писклявый голос для следующих клиентов. Сейчас должна быть тишина, сейчас лишь они: Шото и Изуку. И никто больше… Именно сейчас он должен услышать всё. Не должно быть тех чёртовых намёков, размытых фраз и проклятого ветра, который уносит чужие слова. Сейчас… В этот миг… — Дело в том, что я не могу быть с тобой просто другом…       Изуку выдохнул. Это ещё не всё. Сейчас он не сказал самого главного, он только начал. Но сердце не выдержало, сорвалось и гулко-гулко стучало, дыхание участилось, лёгкие сжимались, заглатывая больше воздуха. Дрожь пробрала до костей, тело обмякло. Деку восхищён, изумлён и… Безумно счастлив! Он весь дрожит. Глаза стали влажными. Казалось, он сейчас заплачет от счастья. — Я тебя… Я тебя… — Шото приблизился к лицу Мидории, выдыхая тому каждое слово в губы, обдавая жаром. — Лю… — Тодороки! — знакомый до боли окрик прервал Шото.       Деку заскрипел от досады зубами, ненавистно стрельнув взглядом в Бакуго. Опять тот всё испортил! Их лица были в миллиметре друг от друга, настолько близко, что когда Тодороки говорил, то его губы, шевелясь, чуть не задевали губы Изуку. Но… Трепет в груди оборвался, страсть вмиг улетучилась, дрожь пропала. Наступило разочарование. Шото зло рыкнул. Его прервали на самом важном моменте. Что вообще тут забыл этот Бакуго?! — Отойди на минутку. Поговорить надо, — Кацуки гадко ухмыльнулся, взирая на перепуганного Мидорию. — Сейчас, подожди меня здесь. Я скоро вернусь, — сухо проговорил Шото, ободряюще погладив Изуку по ладони. — Пообещай мне, пообещай, что всё будет хорошо!.. — отчаянно выкрикнул Деку, хватая чужую руку. — Обещаю, — Тодороки мягко улыбнулся.       Изуку всхлипнул, но поверил. Образ Каччана вселял страх и испуг. Он боялся. Но Тодороки честен, Тодороки не сделает ему плохо, да?.. У них всё будет хорошо, сейчас они поговорят, поругаются, а после Деку схватит парня за руку, обнимет и поспешно уведёт отсюда. Подальше от этого человека. Шото не знал, что солгал ему. Не знал, что данное обещание просто невыполнимо… Не знал, что через несколько минут это тщедушное тельце, вырвавшееся на свободу, познавшее любовь, вернётся в бывший ад. И даже не мог подозревать, что сам отдаст своё чудо в этот ад, сам отдаст его на растерзание…