Змеи говорят на языке боли

      — Мо? — надрывно смеётся. — Ты что тут забыл, малыш?       Дверь шире не открывает, не позволяет вдохнуть целиком тёплый уют своего тела и дома, насквозь им пропитавшегося.       — Я без тебя живу охуенно, — у Мо Гуаньшаня руки трясутся дико, хватается за дверь и больно-больно смотрит в омертвевшее небо в чужих глазах. — Не хочу так. Не надо.       На секунду Шэ Ли становится похож на обычного человека, но вовремя берёт себя в руки.       — Рыжик, детка, ты обещал без меня жить счастливее всех.       — Тогда хочу умирать рядом с тобой. Можешь мне руки сломать в этот раз, да хоть каждый ёбаный палец, — голос звенит, глаза дикие. — Здесь будь, здесь, — тычет в грудь себе, сжимая ткань потрёпанной олимпийки. — Я буду ненавидеть тебя, как раньше, буду играть по-настоящему. Только будь здесь, сука, — на щеках, кажется, мокро. Ладонями закрывается и головой мотает:       — Даже играть не придётся, я тебя ещё сильнее, чем раньше, ненавижу, мразь.       Шэ Ли хмыкает и задумчиво взглядом обводит, в глазах загораются знакомые огоньки.       — Только если посмотришь моё кино.       Рыжий застывает. Ради подвоха это предложение и существует, он, блядь, уверен, как ни в чём. Но ему так похуй, знал бы кто, поэтому кивает и позволяет завести себя внутрь.       Подвох лежит полураздетый на широкой раскуроченной кровати. Шань его уже ненавидит, но замирает у двери и ждёт.       — Это Ноа, — Змей подходит к обдолбанной туше. Развалившийся урод явно под кайфом, судя по улыбке. — Я помню, малыш, ты любил мои соло. Этот фильм с моим участием тебе тоже понравится.       Шэ Ли сбрасывает остатки одежды с себя и приспускает штаны с убитого вхлам урода.       Мо Гуаньшань не шевелится. И не отворачивается впервые. Видит всё: как толстый кривой член скрывается в дырке Змея резким движением, как урод пытается вместе со своим обрубком пропихнуть свои жирные пальцы, как Змей изгибается от режущей, обжигающей боли.       Его тащит по-сучьи просто. Что странно — молчит, без блядских стонов на грани актёрства. Шэ Ли трахается жёстко, как всегда. Теперь если у кого и горит, так точно не у него. Урод мычит бессвязно, пальцы всё пытается пихать.       Шань наконец глаза жмурит и дышит по-больному, с хрипами почти. Секунда — слышит визг пойманного хищником мяса. Веки поднимает и до обожания ненавидит любимую суку.       Шэ Ли, забрызганный кровью из чужой глотки, с члена слезает и улыбается Шаню той самой улыбкой. Плюёт себе в ладонь и начинает грязно дрочить прямо над распластанной тушкой. Мо теперь подходит и в глаза смотрит остро, когда сучонок начинает наконец по-порнушному уёбищно стонать. После таких эмоций времени много не требуется, поэтому Гуаньшань скорее пережимает основание чужого члена, чтобы подгадать нужный момент.       Змей разочарованно морщится, но ничего не говорит и не пытается остановить.       — Теперь посмотришь мой фильм, ублюдок, — Шань проговаривает в сучьи губы и едва не рычит, отталкивая в сторону на пол. — Устраивайся поудобнее.       Сцену не приходится подготавливать долго. У Змея дома и розжег есть и, как альтернатива, даже канистры с бензином на заднем дворе.       Когда понимает, что задумал Мо Гуаньшань, смеётся благоговейно почти. Отодвигается на полу поближе к стене и шире ноги раздвигает для удобства. Мо устраивается у него за спиной и швыряет горящую зажигалку на кровать. Шепчет на ухо:       — Или ты успеешь кончить до того, как сдохнешь. Или сдохнешь, кончая. Как тебе такое?       Шэ Ли откидывает голову на плечо, продолжая начатое у кровати.       — Первое, малыш. Как я могу сдохнуть, когда ты без меня охуенно живёшь.       Огонь, словно сам дает им отсрочку, медленно сжирает труп урода, пока не двигаясь дальше залитой кровью кровати.       Охваченные пламенем, под звуки стонов и запах горящей плоти они оба дохнут, оставаясь самыми живыми.       А в углу мигает красный огонёк камеры.