Оазис

      Я проснулся рано: меня разбудила удушливая жара маленькой комнаты. Даже укрывшись легкой тряпкой, спать допоздна в пустыне было невозможно. Рассвет только начал бушевать своими красками над бесконечными дюнами, и это, наверное, единственное, чем можно было наслаждаться, живя здесь. Мама ещё спала. Мне всегда казалось, что она не проснется даже от пожара, но как только я начинал греметь посудой и, как можно аккуратней, класть дрова в печь, — Мама тут же открывала глаза, и дом по-настоящему оживал. Она разжигала печь сама. Видимо, всегда считала меня маленьким мальчиком, и только после того как в печи небольшой огонёк становился уверенным пламенем, протирала стол мокрой тряпкой, чтобы убрать всю пыль и песок, накопившиеся за ночь.       Моя задача по утрам была неизменна: кормление живности; в последнее время с этим мне помогал отчим. Мы только недавно смогли найти общий язык и, наконец-то, начали вести маломальский диалог, поэтому такая небольшая помощь с его стороны дала нам шанс сблизится. Ещё я помогал с младшей сестрой: приглядывал за ней, пока Мама собирала сумки с едой и инструментами для себя и отчима, но это… это было раньше. После домашних дел наступает время собираться на работу. Работа — это, конечно, мягко сказано, чаще всего это тяжкий труд на поле. Однако я начал ходить прямо к Господину домой. Только не подумайте ничего, я отрабатывал там оброк и по дороге видел людей, которые каждый день пашут под палящим солнцем, даже не представляя себе другой жизни.       Сложно сказать, был ли я счастлив, что могу работать в чистых покоях, а не гнуть спину на одном из полей, но в последнее время смотреть на заполненные едой тарелки и шелковые ткани стало всё сложнее: сразу видел Маму, которая только на праздник может съесть что-то отличное от хлебных лепёшек. Я писал картину для Господина, а точнее, работал над портретом его дочери. Работая на полях, как и Мама с отчимом, я часто рисовал местную природу, и, когда я случайно упустил альбом на рынке, мои работы нашел и отметил приближенный Господина. Сам Господин заказал у меня небольшой пейзаж, картина ему понравилась, и он приказал написать портрет его дочери. Рисовать я обожаю где угодно и что угодно, так что предложение, — хотя, какое это предложение, — указ написать картину для Господина стал для меня интересным событием, которое скрасило мою рутину. Держать в руках кисть и любить искусство меня научил отец ещё в раннем детстве. Не помню кем он был, но точно знаю, что это он привил мне привычку видеть мир через холст и краски.       С собой из дома я брал лишь несколько кистей, всё остальное панское заграничное, большую флягу с водой, — я всё же жил посреди пустыни, — пару тряпок на случай песчаной бури и отцовский компас, — единственное, что у меня от него осталось. Я ношу его с собой в качестве талисмана на удачу. Не уверен, что он хоть раз мне помог, но сам факт, что он со мной, успокаивает.       Перед уходом я, придерживаясь семейной традиции, поцеловал Маму; раньше дотягивался лишь до подбородка, а сейчас целую её в лоб. Хоть пейзажи, окружающие меня во время дороги, и не менялись, но я не уставал представлять, как однажды запечатлею эти бесконечные дюны на картине, которую напишу собственными красками.       Сегодня работа снова не задалась, в прочем, как и всегда. Панская дочка ещё совсем малышка, так что в одной позе она усидеть не может, поэтому приходится помногу раз исправлять детали в портрете. Более того, я писал и во время её трапезы, и даже во время урока музыки. Сегодня вообще наблюдал снятие мерок для её нового платья, так что за поставленный срок, месяц, я вряд ли управился бы.       Дорога домой, на моё удивление, всегда занимала меньше времени, чем дорога на работу, а сегодня еще и была закрыта лавка с разными холстами и альбомами, в которой я иногда коротал свободные минутки, разглядывая новый товар. Я частенько заходил туда, чтоб представлять как однажды скуплю всё с витрин. Родное поселение встречало знакомой глиняной аркой, которую ещё года два назад вылепил местный мастер. Привычная дорожка, вытоптанная ногами моих соседей, обшарпанные дома, которые, как кажется, стоят только на вере их жителей, и, конечно же, песок, как же без песка. Если б песок стоил так же, как золото в доме Господина, то всё наше поселение смогло бы себе позволить полные тарелки еды и огромные имения, в которых всегда стоит свежая прохлада.       «Наверное, испеку лепешки перед маминым приходом, встречу её запахом хлеба. Уверен, после тяжелой работы это её порадует», — подумал я, пиная какой-то камушек ногой: глупая привычка, но что поделать.       Почти подойдя к двери дома, я отчетливо услышал голоса. Мама и отчим всегда предупреждали меня о днях, когда у них получалось вернуться раньше обычного, но сегодня утром я такого предупреждения точно не слышал. Я напрягся, может кто решил, что наш дом полон особо ценных вещей. Боюсь их расстроить, но всё, что может показаться у нас в доме ценным — это столовые принадлежности из дешевой меди, которые когда-то давно Мама купила у иностранного купца. Хоть я и могу постоять за себя, но в этот момент грудь наполнилась неприятным чувством страха. Единственное правильное решение — как можно аккуратней проверить обстановку внутри через окно; оно не застеклено, впрочем, как и все остальные окна в доме и не только в нашем. Так что я немного приподнял расшитую разными незамысловатыми узорами ткань, которая защищала нас в песчаные бури.       За столом я увидел несколько размытых фигур, но, как только мои глаза перестали меня подводить, оказалось, что это отчим, Мама и ещё несколько людей, которых мне приходилось видеть раньше. Они говорили настолько тихо, что я пытался не дышать, дабы расслышать их разговор. — Я уверен, вы все понимаете, что так не может продолжаться и дальше! Мы не можем и не будем терпеть издевательства над нашими родными и близкими, — это был мой отчим. Он говорил тихо, но надрывающийся голос чувствовался даже через шепот, — Моей доченьке только исполнилось шесть лет, когда это адское отродье, которое называет себя аристократом чистой крови и нашим Господином, избило мою девочку до смерти на наших глазах. Даже когда я и моя жена умоляли его на коленях, он ни на секунду не переставал бить её тяжелой розгой, а ведь она всего лишь немного запачкала его кафтан! — через его шумное дыхание чувствовались скопившееся озлобленность и печаль. — Мы должны это прекратить, он должен ответить за свои грехи.       Я не смел сделать вдох. На меня нахлынули воспоминания тех дней: вся боль, все губящие эмоции всплыли на поверхность. Когда моя сестра погибла, я очень долго не мог прийти в себя; она была моим лучшим другом, самым надежным товарищем, и новость о её смерти меня раздавила. Я любил её больше всех на свете, а её потеря была очень тяжелой. Мама сказала, что в суровой пустыне случается и не такое, так что решение не сближаться, было единственным правильным. После того что я пережил, мысль о новых потерях дорогих мне людей приводила меня ужас. Единственное, что я мог себе позволить из отношений — это пара драк. — Нам нужно захватить его покои. Если он окажется в наших руках, стража не посмеет к нам притронуться! И тогда мы сделаем всё то, что он делал с нашими близкими, но уже на глазах его семьи, — сказал один из мужчин, стоящий поодаль окна.       Я вслушивался в каждое слово, но никак не мог поверить в услышанное. Мама молчала весь разговор, будто думала о чем-то. Она всегда была против насилия, против убийств, но её молчание казалось неимоверно странным, и мне очень хотелось обсудить всё это с ней. Я ждал, сидя под окном, и немного замерз: был конец осени, и ночи в пустыне становятся всё холодней и холодней. Весь остальной разговор слушал будто в бреду, так что время пролетело незаметно. Я пришел в себя только когда услышал скрип входной двери: все посторонние люди вместе с моим отчимом выходили из дома.       Как только они скрылись за глиняной аркой, я, выбравшись из своего укрытия, зашел в дом. Если бы не спросил тогда, потом бы не осмелился заговорить о том, что слышал. Очень тихо, почти бесшумно, я подошел к столу, за которым всё еще сидела Мама. В голове была полная каша, поэтому я просто сказал ей: — Мам, слышал ваш разговор… — мой голос звучал ужасно хрипло, и я пытался сглотнуть накативший ком в горле, но безуспешно. — Знаешь, мы много о чём говорили, — она встала из-за стола и подошла ближе ко мне, — что именно ты слышал? — её голос звучал ровно и очень спокойно. Может всё что я услышал лишь шутка?       Мама молчала. Иногда мне казалось, что даже пытками из неё не вытащить и слова. Нужно было расспрашивать её часами, прежде чем услышишь желаемое. Я особо не обращал на это внимая, но в тот момент это молчание создавало настоящий вакуум, из-за которого мысли в голове путались еще сильнее. Я пытался сдержать эмоции как можно лучше. — Я слышал ваш разговор про нападение на дом Господина, — старался говорить тихо и уверенно, у меня явно не выходило, — это правда? Вы действительно собираетесь его убить?       Мама нахмурилась. Она явно не хотела говорить со мной об этом. — Почему ты не вошел? Раз уж подслушивал, мог и войти. — Глядя на твоё лицо сейчас, я не уверен, что мне было позволено это слышать, — «это была насмешка в моём голосе? Очень необычно. Видимо, я действительно нервничаю.» — Это правда, твой отчим — мой муж — уже давно вынашивал план нападения на Господина, и я уверенна, что, благодаря усилиям многих людей, мы сможем его убить и прекратить страдания всех крестьян, которые находятся у него в барщине, — она сказала это до невозможности серьёзно, но я всё равно не мог поверить своим ушам.       Она продолжила: — Если у нас всё выйдет, нам больше не придётся есть только хлебные лепёшки, мы не будем вынуждены спать на глине и укрываться тряпками. Мы сможем купить тебе краски и мольберт, и альбомы, и мелки: всё, что тебе будет нужно, и всё, что тебе бы хотелось. Мы станем свободными, понимаешь? Наконец-то свободными! — Мама эмоционально размахивала руками во все стороны, я давно не видел её настолько воодушевлённой. Не мог поверить своим ушам! «Это не моя Мама»! Она бы никогда не подумала о том, чтобы лишить человека жизни. — Мам, ты хоть понимаешь, что говоришь? Понимаешь, что вы хотите убить человека? Ты всегда говорила мне уважать себя, свою жизнь и жизни других людей, а теперь ты поддерживаешь убийство? Если б здесь был отец, он бы не допустил такого! — я почти сорвался на крик, мои глаза на были мокром месте, а ком в горле становился всё больше и больше. — Элла! Не смей упоминать отца, говоря об этом.       Моё имя пронеслось эхом в голове. После неожиданного ухода отца Мама редко называла меня по имени, но именно он дал мне его. «Элла» значит «другой, чужой»… Наверное, он назвал меня так из-за схожести с собой. По словам Мамы, у меня такой же прямой нос, его губы, русые волосы. От последних всегда было много проблем, вы, наверное, и не представляете, как трудно было жить с такими цветом волос, когда даже глаза светлее тёмно-карих считались очень редкими в этой местности, и не раз цвет моих волос был причиной одной из тех драк. Видимо, всё, что люди считают отличным от их собственного — вызывает у них агрессию. — Если ты не заметил, твоего отца здесь нет. Он ушел! Бросил нас в рабах и ушел! А я потеряла ребёнка, твою сестру. Я способна на всё, лишь бы Господин заплатил за содеянное. — Я, наверное, не смогу тебя переубедить, не так ли, Мам? — ком в горле заставлял меня снова понизить тон. — Тогда можешь выслушать меня как своего второго ребёнка? Что если что-то пойдет не так, как вы планировали, что если с тобой что-то случится? Что буду делать я, ты об этом подумала? Или ты решила, что раз я пережил потерю отца и сестры, то и потерю матери переживу? — Послушай, Элла, просто послушай! — она подошла ещё ближе. — Скажи, я когда-то тебе врала? — теперь она стояла впритык, и её рука лёгким прикосновением скользила по моим волосам. — Я хоть раз тебя обманывала? Назови хоть один такой случай.       Я молчал. Если честно, я не знал, что мне сказать. Это был её любимый способ манипуляции, но она действительно никогда мне не врала. Так почему же я ставил её слова под сомнения? — Не врала. Так что послушай, я обещаю тебе, что со мной всё будет хорошо. Я вернусь целая и невредимая, и уже следующим вечером мы сможем уйти от сюда. — Подожди, следующим… ты имеешь в виду завтра? Вы собрались делать это завтра? — мой голос звучал непривычно высоко и удивлённо. — Ты ведь говорил, что завтра тебе сказали не приходить писать портрет, — на её лице появилась еле заметная улыбка. — Только не говори, что ты собиралась пойти туда, ничего мне не сказав? Я иду с вами, только так смогу быть полностью за тебя спокоен, — я старался выглядеть непоколебимо, но мой голос всё равно предательски дрожал. — Элла, ты же умный мальчик. У нас есть план, который мы разрабатывали не один день. Объяснить тебе его сейчас просто невозможно, пойми. И раз ты переживаешь обо мне, то мне и не нужно говорить, насколько сильно я буду переживать за тебя, если пойдешь с нами, — Мама продолжала гладить меня по волосам. — Так что ложись спать, лучше поможешь мне завтра утром собрать всё необходимое, хорошо?       Я был бессилен перед ней, поэтому всё, что смог сделать — кивнуть и уйти в спальню. Я долго не мог уснуть. В голове было столько разных мыслей, столько переживаний, а самое главное — Мама. То, как сильно она, оказывается, изменилась без отца. Когда он был здесь, она не могла представить смерть даже маленькой бабочки, а сейчас начала думать об убийстве реального человека из плоти и крови. Настоящего живого человека!       Уже настало утро, а я все смотрел в потолок и услышал, как мама пришла меня будить. Я собрал в их сумки всё, что она посчитала нужным и на прощание перед их уходом, как всегда, исполнил наш ритуал. В момент поцелуя я бесконечное количество раз повторял одну и ту же молитву, даже скорее просто слова, которым научил меня в детстве отец. Он заверил, что они исполняют любое желание, если сказать их в правильный момент, и в тот момент я как никогда надеялся на правдивость папиных рассказов.       Отчим сказал, что вернутся они ближе к обеду, так что мне бы лучше приготовить много лепёшек, которые можно будет взять в дорогу. Я сразу же взялся за дело, чтобы отвлечь себя он навязчивых мыслей. Лепешки были готовы, а я был ужасно уставшим и изнеможенным из-за всех переживаний и ссоры с Мамой. Решил прилечь.       Не знаю, был ли это сон или это мои мысли смешались в настолько густой поток, что я видел отца. Я точно не помню, как он выглядел, но что-то заставило меня узнать его. Мне снилось, как мы вместе рисуем, как Мама несет нам на ужин лепешки с моим любимым горьким чаем, а мы всё продолжаем рисовать бескрайние дюны и самый красивый закат. Наверное, в реальности таких закатов не бывает.       Сквозь сон я услышал громкие крики. Казалось, что кричат сразу несколько человек что-то очень нехорошее. Я вскочил с кровати так быстро, будто она сделана из тысячи иголок, и подбежал к двери. Не успел я притронуться к ручке, как в комнату ворвался человек. Из-за неожиданности я не смог устоять на ногах и упал на пол. Его одежда кое-где была покрыта кровью, а лицо было перемотано тряпками, которые мы использовали при песчаных бурях. На секунду в голове мелькнула мысль, что это Мама. Именно в тот момент незнакомец размотал тряпки на своем лице. Тогда мне показалось, что я разучился дышать. Под грязными покрытыми кровью тряпками я увидел лицо Мамы, её тёмные глаза и прямые брови. Всё лицо было в небольших порезах с уже запекшейся кровью. Сердце начало болеть. — Боже, Мама, что случилось? — голос настолько дрожал, что я не был уверен, поняла ли она хоть слово из сказанного мной. — Тебе нужно собирать вещи и уходить, — Мама начала заставлять входную дверь мебелью, которая есть у нас в доме. Не думая ни секунды, я начал ей помогать. Когда дверь была полностью заблокирована, она кинулась к кроватям и, разорвав подушки, начала рыться в перьях и пухе. — Тебе нужно уйти прямо сейчас, Элла. Собирай самое необходимое и беги, — не переставая перебирать перья ни на секунду, сказала она. — Мам, ты совсем сошла с ума? Думаешь, просто возьму и уйду? — я был настолько напуган, что смог сделать всего пару шагов к ней, дабы разглядеть её раны. — Объясни, что случилось, — в моих глазах скапливались слезы.       Она обернулась и по её лицу скользнула улыбка. — Скажем так: что-то пошло не по плану.       Мне было совсем не до шуток, а её слова и тон заставили меня задыхаться еще сильнее. — Не по плану?! Мам, ты вся в крови, у тебя огромная рана на плече, и это ты называешь «не по плану»?! — всё-таки я сорвался на крик. Слёзы маленькими ручейками потекли по щекам. Я подошел ещё ближе к ней. — Дай мне тебе помочь. Нужно обработать и перевязать раны. Прошу, Мам.       Она меня будто не слышала и продолжала рыться в разорванных подушках. Мне стало очень плохо, все внутри меня сжалось настолько, что казалось, словно мои рёбра вот-вот сломаются. Я просто крикнул ей: — МАМА! Не делай вид, что ты меня не слышишь! Что ты ищешь?! — Элла, там кое-что очень важное. Пожалуйста, уходи, — настолько спокойного тона я ещё в жизни не слышал. Она сказала все так, словно мы обсуждали погоду, а не её раны, которые могли стать смертельными, и не план, который пошел «не так». — Ну уж нет, я уже не маленький мальчик! Я не буду делать только то, что хочешь ты. Я уйду только с тобой и точка! — дрожал не только мой голос, но и всё моё тело. Шум за дверью стал ближе: они были совсем рядом. — Элла, мальчик мой, прошу тебя, просто возьми сумку и уходи. Умоляю…       Я увидел, как мама, наконец-то отыскав нужный ей предмет, повернулась ко мне. Она держала в руках тубус. В этот момент в дверь начали бить с такой яростью, что, казалось, еще чуть-чуть и она вылетит. Мне было ужасно страшно. Я посмотрел на маму, потом на дверь и не знал, что мне делать. Сердце стучало с невероятной скоростью, будто выпрыгивало из груди. Я подбежал к двери и пытался хоть на немного сдержать напор. С силой давя на шкаф спиной, я чувствовал удары и старался удержаться на ногах.       Сейчас я смогу увидеть Мамино лицо: оно всё было в слезах, как и моё. — Элла, прошу, скажи, я когда-то тебе врала? — она с трудом встала с кровати. — Мой любимый, самый драгоценный мальчик, разве я хоть раз тебе сказала неправду? — опять её манипуляции…       Я все еще пытался сдержать удары, а моё сердце в этот момент разрывалось на миллионы мелких кусочков. — Возьми этот тубус, в нём письмо от твоего отца, которое он прислал много лет назад. Возьми его. Возьми и беги, прошу тебя, — она плакала, протягивая мне этот злосчастный тубус. — Письмо от отца? — я был в недоумении. — Почему ты отдаёшь мне его именно сейчас? Почему я вообще не знал, что он слал нам письма? Что вообще происходит, МАМА?! — Элла, сейчас не лучшее время задавать вопросы. Обещаю, я расскажу тебе всё позже, а сейчас просто беги.       В следующую секунду дверь сломалась. Меня толкнули в спину, и я упал на пол, а мама отпрыгнула в сторону. У меня было всего пару секунд, пока непрошенные гости пробирались через завал мебели, поэтому я схватил неразобранную со вчерашнего дня сумку и тубус из маминых рук, поцеловал её в лоб и выпрыгнул из дома через окно.       Я бежал прочь от дома так быстро, как только мог. Всё, о чем я мог думать — это крик, который услышал из нашего дома. Он звенел у меня в ушах и, отбиваясь от стенок в моей голове, становился всё громче и громче. Он накрывал меня с головой и не давал вздохнуть.       Не знаю, как долго я бежал. Не знаю куда. Мои глаза застилали слёзы. Ты все же соврала.       Мои ноги ослабли, будто я попал в зыбучие пески, а голова стала невыносимо тяжелой. Я больше не мог: упал на горячий песок и забылся.