Оазис

      Я открыл глаза. Солнце светило неимоверно ярко, и глаза моментально зажмурились. Накрыл лицо ладонями: они были очень горячие. Было ощущение, если подержу их слишком долго — они оставят ожоги. Голова раскалывалась, болела так сильно, что в глазах всё плыло, а в ней была полная неразбериха: обрывки чьих-то фраз, сломанная мебель, мои рисунки, кровь…       Я, тщетно пытаясь встать, старался понять, почему лежал на песке и всё, что видел вокруг — бесконечное море дюн. Из-за сильной головной боли, смешанной с головокружением, земля уходила из-под ног, но спустя несколько неудачных попыток я всё же встал. В нескольких шагах лежала моя сумка. Первый шаг дался мне лишь через несколько мгновений, но до сумки я добрался. В ней были кисти, тряпки, фляга с водой, отцовский компас и железный расписной тубус. Тубус? Откуда у меня… В ту же секунду меня накрыла волна осознания всего, что произошло, а грудь сдавило с новой силой. Ноги снова начали меня подводить, и я упал обратно на песок. В голове было лишь одно — Мама. Её крик. По лицу начали течь слёзы. — Почему я убежал? Почему не помог ей? ПОЧЕМУ НЕ ЗАБРАЛ ЕЁ С СОБОЙ?! — я кричал посреди пустыни, разрываясь от боли, которая накрывала меня с головой. Просто сидел на жгучем песке и кричал, заливаясь слезами.       Прошло несколько минут, может больше, а может прошло лишь мгновение. Всё моё нутро кричало мне возвращаться обратно в родное поселение, — даже не так, — голова была заполнена только одним словом: ВЕРНИСЬ. Но голос разума подсказывал, что уже поздно, я опоздал и нужно идти прочь, уходить далеко от этого проклятого места. Уходить, как и велела Мама. Неожиданно для себя я вспомнил про последнее, о чём спросил её… Отец! Ну конечно! Я почувствовал неожиданный прилив сил.       «У меня ведь есть письмо от него. Если он написал, значит ли это, что отец жив и, может, ждет своего сына — меня — где-то?» — я снова бросился к сумке, и, как только достал тубус, меня охватило неподдельное чувство тревоги. — «Вдруг Мама не отдавала мне письмо, потому что отец видеть меня не хочет? Если он ушел из-за того, что ненавидел меня? А может вообще считает меня своей ошибкой?»       От этих мыслей было больно и горько, но я все же дышал глубоко и старался как можно дольше выдыхать, чтоб успокоить трясущееся от жуткой усталости и сковавшей неуверенности тело. Мысли о встрече с отцом победили, и я старался как можно осторожнее раскрутить крышку железного тубуса, покрытого узорами. С предвкушением я достал из тубуса скрученное в тоненькую трубочку письмо. Сразу было видно, что Мама хранила его очень долго: края бумаги заметно выцвели и порвались, а сам тубус поржавел как внутри, так и снаружи. Сильно дрожащими от переполняющих меня эмоций руками я пытался аккуратнее раскрутить письмо, дабы не повредить пергамент.       «Интересно, пахнет ли этот старый клочок бумаги моим отцом?..»       Не колеблясь, я поднес письмо к лицу и вдохнул полной грудью. Не уверен, что помню, как пах мой папа, но это точно был не он. Видимо, единственный запах, который мог сохраниться на пергаменте — это запах пыли, — постоянной гостьи моего дома, которая смогла добраться даже до отцовского письма. Я полностью развернул пергамент. Не знаю, из-за страха или, может, просто из-за глубокой неуверенности в написанном там я не мог решиться опустить глаза не текст. Руки всё еще дрожали, и эта дрожь понемногу переходила на всё тело, а в груди стоял неприятный густой осадок всего случившегося. Я снова вспомнил про Маму, и дрожь усилилась. Мне осталось только надеяться, что она жива. Нет, не так!       «Она жива, я уверен, это же Мама…» — на глазах снова застыли капли слез.       Наконец-то я нашел в себе силы взглянуть на текст на пожелтевшем от времени письме. Первые несколько секунд я не мог сосредоточить взгляд, и мои глаза хаотично бегали от одного слова к другому, но, немного успокоившись, я прочел первую строку: «Дорогая Меррит, как же долго я не имел возможности связаться с тобой. Все эти дни без тебя и нашего сына кажутся мне невыносимыми…»       Я никак не мог заставить себя продолжить читать: дыхание перехватило, а застывшие слезы все же сорвались с ресниц. Он помнил про меня. Дни без меня и Мамы казались ему невыносимыми — всё это придавало мне сил и одновременно вводило в замешательство. Мама говорила, что отец нас бросил, ушел, не захотев жить, как раб, а в письме он пишет, что ему без нас было плохо… Я снова взялся за пергамент и продолжил читать написанные красивым почерком строки. «…Я никогда не мог себе представить жизнь без вас двоих, а сейчас, когда нахожусь так далеко, моя ноша становится только тяжелее. Мой уход, наверное, стал для тебя огромным огорчением и болью, но я не мог поступить иначе. Люди, с которыми я связался в молодости, нашли меня, когда я так усердно пытался скрыться. Мое нахождение рядом с вами могло навлечь на вас опасность, так что решение покинуть дом было самым правильным. Разлука с вами — сущий ад для меня, но я не пережил бы, если бы с вами что-то случилось по моей вине. Сейчас я нахожусь в столице и пытаюсь исправить все ошибки. Мне помогают очень надежные люди, и я думаю, что в скором времени смогу вернутся обратно к вам.       Сейчас Элле девять лет, он уже большой мальчик, так что я хочу, чтоб ты отдала ему компас, который оставил тебе ранее. Если он спросит, куда ушел его папа, — я уверен, спросит, Элла очень умный мальчик, он все понимает, — прошу тебя, умоляю, не говори ему. Его желание меня найти может привести в ловушку, из которой я не смогу его спасти. Передай моему драгоценному мальчику, что папа его любит и будет любить вечно. И, пожалуйста, скажи, что папа скоро вернется и научит его рисовать масляными красками.       Если я так и не вернусь через пару месяцев после того, как это письмо доберется до тебя — не ищи меня, Меррит, не смей. Я люблю тебя так же сильно, как и ты меня. Люблю тебя больше всей своей жизни, но не ищи меня. Только в самом крайнем случае, если тебе или Элле что-то понадобится, найди Тома Эдиссона, он мой давний друг и единственный, кому можно доверять на все сто. Просто покажи ему мой компас, он знает меня достаточно долго, чтобы понять.       Я очень сильно надеюсь, что вместо холодной ручки, которой пишу это письмо, уже скоро буду держать твою и Эллы руки.

Навсегда твой,

Авиль»

      Мне было радостно читать и перечитывать снова и снова это письмо. Я чувствовал вину от того, что убежал и бросил маму и становилось хуже от понимая, что поступил так же, как отец. Но с каждой строчкой во мне зарождалась надежда: я смогу найти отца, у меня есть шанс.       От резкого удара боли в моей голове я немного пришел в себя; весь раскрасневшийся от слез, с надорванным голосом от криков. После такого долгого пребывания на солнце моя непривычно светлая для этих краев кожа начала сильно краснеть. Особенно руки, незащищенные легкой тканью одежды, которая больше напоминала тряпки. И боль в голове, наверное, из-за солнечного удара. В пустыне получить его неимоверно просто, а моя голова ничем не была прикрыта, поэтому неудивительно, что она начала разрываться. Я поднял с песка сумку и замотал лицо и голову тряпками, которые старался всегда носить с собой, они немного порваны и грязные от пыли, но это настоящее спасение в моей ситуации. Тогда из маленького мальчика я превратился в местного бедуина: лицо перемотано, весь в грязной, покрытой песком одежде, еще и с красными от слез глазами. Мама всегда говорила, что все это мне ужасно не идет, и под мои светлые волосы больше подошли бы белоснежные рубахи и шелк.       Все эти отвлеченные мысли понемногу приводили меня в чувства. Хоть дорожки слез уже немного подсохли, но сковавшая грудь боль прошла не скоро. Тогда у меня появилась надежда. Настоящая надежда на то, что где-то в столице — городе Альмал — я могу найти своего отца и наконец-то узнаю, почему ему пришлось уйти. Мы вместе вернемся за мамой. У меня к нему столько вопросов, столько всего, чего я хотел бы узнать о нем, и, может, он все-таки научит меня рисовать масляными красками. Хотя я и сам давно понял как ими писать.       К раскалывающейся голове добавилось и надорванное горло, я снова полез в сумку. Фляга, которая и так была лишь наполовину полной, теперь полностью опустела, и это стало еще одной вещью, о которой нужно начать беспокоиться, так как без воды выжить в пустыне невозможно, а мне еще нужно добраться до столицы по горячему песку, который начал давить на меня со всех сторон. Никогда раньше не думал, что эти бесконечные дюны когда-то начнут меня пугать своею бескрайностью. Единственное правильное решение — начать идти прямо сейчас. Я точно помнил, что Альмал находится в тридцати милях на восток от моего поселения, и если мои расчеты были верны, то за один полный день я должен был быть там. Единственное, учитывая мое состояние и абсолютное отсутствие воды, понадобится больше, чем один день. И вот, наконец-то, папин компас по-настоящему стал моим талисманом — он не только поможет найти отца, но и укажет мне дорогу.       Казалось, с начала моей дороги прошла вечность: шаги давались все сложней, ноги были ужасно тяжелые от усталости, а голова и горло вовсе начинали сводить меня с ума — пить хотелось до невозможности сильно, во рту пересохло, и я часто срывался на сильный кашель, который терзал итак надорванное горло. По расположению солнца тогда была самая жаркая часть дня, так что до сладкой прохлады вечера оставалось еще несколько ужасных часов. С каждым шагом по раскаленному песку мне становилось все хуже: из-за тряпок на лице дышать было сложно, и мой кашель учащался, мысли снова начинали путаться, а колени подкашиваться. В какой-то момент я снова упал на этот ужасный песок, который уже успел возненавидеть. Хоть я и мог похвастаться своей физической формой, которую приобрел, как и все, от работы на полях и помощи с животиной, но дорога под палящим солнцем без капли воды оказалась для меня слишком сложной. Даже мысли о встрече с отцом не смогли помочь мне встать. Мой взгляд проскользил с песка на горизонт, который понемногу начинал окрашиваться в красный, и мне на секунду повидался длинный караван. Я зажмурился.       «ХА! Я настолько выдохся, что мой мозг начинает играть со мной в игры в самое неподходящее время», — снова поднял глаза на место, где, как мне показалось, увидел караван верблюдов, и… О, ЧУДО! ОН ТАМ! Он не пропал, не растворился! Это был реальный караван, а не мираж!       Из последних сил вскочил на ноги. Стоять было очень сложно, но я знал, если упаду — умру. Горло болело до потери сознания, но я все равно начал кричать в даль пустыни и делал это так громко, как только мог. На слабых ногах побежал к моему спасению. Я бежал и кричал, размахивал руками, пытаясь не упасть. Чудесным образом, — я, черт возьми, уверен, что благодаря моему талисману! — человек в начале каравана начал кричать мне в ответ. Оценивать расстояние мозг уже не мог, но в этот раз такой недочет играет мне на руку, и караван оказывается ближе, чем мне казалось.       И кто после этого не верит в удачу и в мой талисман?

***

      Наконец-то за высокими дюнами появилось очертание этого могущественного города. Честно сказать, я никогда в жизни не представлял, что такие огромные города существуют: мой маленький мирок заканчивался на краю нашего поселения, а о том, что может меня ждать на другой стороне пустыни — даже и не думал. И вот передо мной вырос этот огромный город. Он напоминал мне живого монстра, который проглотит тебя, не жуя. Разные дома — от маленьких лачуг до внушительных зданий, — невиданной красоты мечети, полностью укрытые разноцветной мозаикой. Даже на окраине города люди все были разодеты в разную одежду: кто-то в таких же тряпках, как я, а кто-то с ног до головы в шелковых одеяниях, и в центре всего этого виднелся величественный замок, который будто полностью был отлит из золота. Альмал по-настоящему поразил меня до глубины души. Пейзаж вышел бы превосходный, но тогда я точно был уверен в том, что смогу нарисовать его уже вместе с моим отцом.