Глаза велели мне молчать

Инчхон, провинция Кёнгидо, четверг.

      Свободные улочки, тихо освещëнные светом фонарей. Мамочки гуляющие с детьми, наверное, забыли, что такое сон. Тихий спальный район, состоящий из небольших белых домиков, перед которыми раскинулись фигуристые сады. Ничего примечательного, ничто не выделяется.       Не сказать, что город был очень большой, но людей для такой местности было много. Провинция Кёнгидо была настолько маленькой, что иногда не осознаёшь, скольких ты знаешь. Отдаëшь ребенка в сад или школу, зная, что вряд ли что-то с ним может случиться, а если и случалось, то обычно это что-то незначительное.       Большой светлый дом, так же внешне похожий на остальные, стоит на самой крайней улице Ичхона. Тёплый ветер играл с листьями на деревьях, а благоухание цветов, проносящееся с порывом ветра сквозь дома, придавало обстановке особенный вид.       Частички пыли в доме, которые скопились на верхних полках после тяжëлой недели, напоминают об уборке.       Раскрывается просторная кухня в зелëных тонах, залитая солнечными лучами. Воздух спëртый, но этого не чувствуется. Запах выпечки наполняет пространство, заставляя мальчика в своей комнате собираться быстрее.       В каждом уголке развешаны портреты семьи, разбросаны вязаные подушки, создающие атмосферу тепла. Странные статуэтки слонов, когда-то купленные на рынке, можно было наблюдать в каждом помещении, статуя большого деревянного жирафа тоже занимает место в прихожей.       — Хани, зайка, идëм завтракать! — женщина в мятном фартуке резала салат на кухне, напевая что-то себе под нос.       — Мама приготовила тебе печенье в виде рыбок, милый! — мальчик быстро переставлял ножки по лестнице, боясь, что ему не хватит.       — Cookin' like a chef, I'm a five star Michelin, — слова медленно выливаются в строки, создавая на кухне атмосферу домашнего уюта.       — Уверен даже лучше, дорогая — улыбается мужчина, обнимая ту за талию.       У него нет седины, зато есть морщинки под глазами, которые образовались от смеха и улыбок. Его лицо светится от осознания того, насколько он счастлив.       — Если Хан останется у няни, думаю, мы сможем сходить сегодня в кино, — почти шëпотом произнес тот.       Он обнимает Хендже, которая на данный момент управляется с тëркой и вот-вот сотрëт себе пальцы.       — Ты уверена, что салат с кровью будет вкуснее? — улыбаясь спрашивает мужчина.       — Не уверена, но ещë пару слов и тебя ждëт не салат, а место у плиты.       — Ради тебя я готов на такие жертвы, — на эти слова женщина улыбается шире и поворачивается к мужу. Руки обхватывают его шею, разглаживая бежевый воротник, чувствуя тепло: внутри и снаружи, на кончиках пальцев и в сердце. Его глаза так сильно напоминают изумруды, такие загадочные и манящие. Они отливают глубоким зелëным, кажется, будто в них можно раствориться.       — Предлагаю отправить Ханни к Инсим, в пятницу, чтобы все выходные были наши, — не отрывая взгляд, произнёс тот.       — Они обязательно будут наши, после того, как мы перестираем все шторы и наконец-то выкинем большого плюшевого динозавра из гостиной, — её слова сопровождались лëгким смешком.       — Ты портишь всю романтику, ты в курсе? — звучало как несерьëзное возмущение.       — Чистота в доме это очень даже романтично, милый, — сильнее улыбается женщина, — я уверена этот трицератопс одного возраста с тем, что стоит в том отвратительном музее, в который надо будет сходить с малышом.       Еë взгляд ловит мимолëтное движение на лестнице, и она быстро отстраняется от мужа. Вторая пара изумрудов в доме наблюдают за ними, не решаясь нарушить разговор.       — Сегодня есть физкультура, Хани? — расставляя посуду, интересуется женщина, пока Джисон пересекает кухню.       — Да, но я уверен, что Сан снова сорвëт урок, так что я решил не брать её, — весело проговаривает мальчик, садясь за стол.       — В прошлый раз всех отправили домой, да? — поинтересовался отец.       — Его снова заставили мыть полы в классе, представляете? Ещë немного и он устроится уборщиком в нашу школу, — засмеялся тот, начиная уплетать рис.       Женщина накладывала овсяное печенье с шоколадом в небольшой синий контейнер, стараясь сложить как можно больше.       — Если у тебя отвалится спина, пока ты будешь нести в школу рыбок, я не виновата, — запихнуть контейнер в сумку оказывается сложнее, чем она думала, и честно, ещë немного и учебник по математике остался бы дома, мальчику он все равно не особо нужен, Хан опережает одноклассников по программе.       — Конечно, омони, — Джисон широко улыбнулся, закидывая рюкзак на плечи, — в пятницу, к Инсим, да?       — Верно, милый, она сказала, что найдет тебе задачи сложнее предыдущих.       Паркет поскрипывает, пока они провожают мальчика. Родители понимают, что тот уже наверняка опоздал.       — Ещë немного и она проиграет мне всю свою коллекцию пони из Италии. Ей нельзя спорить на что-то, если у неё нет уверенности в своей победе, — разворачиваясь, проговаривает Хан.       Мужчина сзади медленно поглаживал жену за талию.       — Когда-нибудь ему надоест, что мы каждый раз провожаем его, — с лëгкой грустью произнес отец.       — О, я уверена, что уже надоело, но он терпит это ради нас, — хихикнула Хендже.       — С кем мне больше повезло, с женой или с сыном, не понимаю.       Время летит так быстро, что порой никто не может понять, куда оно уходит. Часто фокусируясь на бесполезных вещах, мы забываем про быстротечность дня. Однако, когда нас кто-то ждëт поздним вечером в родном доме, мы стараемся делать работу как можно быстрее. К концу вечера ты считаешь минуты, чтобы пойти к семье и рассказать про этот скучный безымянный день.       Можно ежедневно перекладывать бумажки, но одна мысль о том, что после тебя ждëт жизнь увлекательнее этой, уже делает тебя счастливым. Везде есть баланс. Везде есть то, что спускает тебя с небес на землю. Однако, в один момент ты замечаешь, как сильно течет время, когда ты счастлив — оно уплывает так быстро, но это не особо важно. Полжизни быть счастливым или всю жизнь страдать? Выбирайте сами.       Глубокая весенняя ночь. Окна распахнуты, потому что в доме всегда становится душно. Лëгкий ветерок пробирается в дом, гуляя по комнатам и лаская лица мирно спящих людей.       Но, похоже, ветер не единственный, кто решил навестить семью. На нижнем этаже скрипит паркет, прогибаясь под чьими-то ногами. Среди ночи услышать такое очень страшно. Звуки тонких деревянных плиток выдают все секреты, заставляя сердце сжаться. Что скрипит сильнее, душа или сознание? Всё размывается, когда слышатся посторонние шаги. Всё, что ценно и дорого больше не имеет значения. Хан не может нормально дышать, задыхаясь, он все крепче стискивает подушку.       Слезы текут по лицу, оставляя мокрые дорожки на щеках, а горло сводит от страха. Пол не скрипит, если по нему не ходят.       Мальчик сжимает руку матери сильнее, понимая, что что-то не так, они оба осознают, что звуки с первого этажа громче, чем должны быть.       — Джисона, в шкаф, живо! — проговаривает мужчина в полголоса, найдя в комоде пистолет. Хан давится и пытается унять нарастающий крик, но у него это плохо выходит. Сквозь узкую щелку дверей шкафа можно видеть часть коридора. Остальная часть комнаты тоже была в поле зрения, если смотреть под определенным углом.       Хендже судорожно пытается закрыть шкаф плотнее, но дверки ослаблены. Черт. Остается надеяться, что они не заметили ребенка в доме. Она не знает, что делать дальше. Тело словно ватное, замедлено сознание, ей тоже нужно спрятаться, она не понимает где, ведь второй этаж — это одна большая комната. Нельзя прятаться рядом с сыном, их заметят, кто угодно может пострадать, кроме её любимого малыша.       Подбежав к трубке телефона, женщина набирает сто два, желая, чтобы это происходило где угодно, кроме её дома, но мечтам не суждено сбыться. Грохот слышен яснее, эхом отдаваясь в голове Хана. Теперь они рядом с комнатой. Лëгкие сжимаются, перекрывая доступ к кислороду, с каждой минутой всё труднее сдерживать себя.       Звуки нельзя потрогать, почувствовать, увидеть, но то, откуда они идут, выдает их сущность. Запах гари и пороха разносится после громкого выстрела. После, что-то глухо упало на пол, будто человеческое тело…       Хан сжимается сильнее, пытаясь унять страх, но ничего не помогает. Что-то ему подсказывает, что это было тело отца. Оно падает и издает последние вздохи. У него был пистолет, а у «них» не было желания разбираться, кто он. Для людей порой не существует мысли, что у каждого своя история. История, которая помогает писать чужую.       Джисон проглатывает слезы, зная, что не сможет помочь. Мать начинает рыдать, этот голос долго будет сниться в кошмарах. Мальчик запоминает каждую последнюю секунду.       Она кричит, убегая в противоположную от шкафа сторону, но её хватают быстрее. Лицом разворачивая в сторону стены и приговаривая, что они могли бы просто замолчать, а не сопротивляться, однако — это весело, они были готовы поиграться.       Резкое движение лезвия ножа в районе горла. Кровь заполняет лëгкие, алой струей она начинает пульсировать и бить фонтаном, ведь задеты крупные сосуды. Мама уже перестает дергаться и брыкаться, её безжизненное тело валится на пол. А обидчики скрываются за дверью, оставляя сына наедине с трупом родной матери.       Больше нет шанса что-то исправить, ты смотришь на ситуацию, и молишь Бога всё вернуть назад. Надеешься, что это просто страшный сон, сейчас ты проснешься, и мама сонно проговорит полушëпотом: милый, я здесь и папа здесь, мы с тобой, это всего лишь сон. А потом она укроет тебя одеялом и будет ждать, пока ты уснëшь вновь. Но нет, это реальность. Суровая, чёрная и жестокая реальность. Последнее мгновение запечатляет эмоцию ужаса. Ей уже не больно, всё ещë теплая кровь стекает по бледной коже, не желая останавливаться, она растекается лужей рядом с немым телом.