тёмный густой сероводородовый смех

      Бывало, вечерами Майлз намывал подвал.       Без чьих-то укоризненных подсказок или нежных угроз. Соглашался, так сказать, сам. Набирал в ведро воду на кухне, отдирал старые крошащиеся тряпки от пола, выискивал мыло под раковиной. Это, вроде как, отвлекало. Вроде как – делало его обратно человеком. Не прям уж таким дохуя полезным – но хотя бы просто человеком.       Этого, оказывается, иногда достаточно.       Пиздец всегда познается контрастами, думал Майлз и натирал бетон; размазывал присохшую красную лужу крови в оттаявшую розовую лужу мыльной воды. Пиздец начался даже не год назад, не с дырки в черепе у его бывшего, разрешите, «коллеги» с его бывшей, позвольте, «работы» – дырки такой аккуратной и симметричной, от чистого сердца проделанной и ровнехонько меж бровей уместившейся – как сердцевина в ромашке. Бывший коллега, кстати, звался Ваном – и все его ненавидели, кроме, конечно, Майлза, потому что Майлз его просто боялся, как, впрочем, боялся и всех остальных, так что это не несло особого смысла. В Майлзе, если честно, – не было никакого смысла. Не столько потому, что Майлз боялся. Майлз, блять, коп; точно был им, как когда-то был человеком. И хороший, между прочим, коп, не зря ведь именно его выбрали для той злоебучей операции с внедрением в свору как один припизднутых наемников-психопатов.       …Или его выбрали только потому, что он – плохой коп.       Да какая, черт возьми, уже разница?       Димитар частенько говорил что-то похожее в перерывах между ковырянием в наркоте и надрачиванием хуя своей неебической важности, основанной на том, что он, собственно, очень хорошо ковыряется в наркоте: «Никогда ни о чем не жалей, приятель». «Приятель», проглатывал Майлз с отвращением и ужасом, как залетевшую в рот пустынную колючку. Майлз устал жалеть. Вот-вот устанет жалеть себя. И тогда пиздец обязательно эволюционирует в следующую стадию.       Ведь как бы Майлз ни боялся Вана – Маски он боялся больше. Каким бы образцово-показательным хуесосом Ван ни был – Майлз малодушно предполагал: ну ты же нормальный; ну ты же, может, даже адекватный, хотя бы по средам и пятницам; хотя бы без проблем с психикой, зависимостями, контролем-своих-ебанутых-эмоций-и-маньячных-амбиций, прошлым и всем-всем-всем, под чем только умудрились подписаться остальные определенно семь дней в неделю ненормальные и неадекватные образцово-показательные хуесосы. Единственная лишь формальность – и никаких более личностных откровений, – табу на самого себя. Забудь, что ты коп. Забудь, что ты человек. Возьми собачье имя. Возьми маску. Верь в нового бога.       Бога тех времен звали Ленни. Как и полагается настоящему божеству, Ленни никогда лично не показывался, слишком занятый своими делами. Или просто – слишком занятый тем, чтобы быть богом.       Майлз боялся Маски. В отличие от истории с Ваном, предполагать тут уже было нечего, даже почему он выбрал именно это прозвище. Ну ясно же – потому что маска. Но ведь у них у всех были маски; у них у всех были прозвища. Иначе Майлз бы сейчас, в этом подвале, в этом всеми возможными богами забытом городишке, в этой главной жопной дырке Техаса, в этом самом, блять, независимом штате во всей мировой истории, не пидорасил долбаную кровь, мочу, рвоту, дерьмо – все-все жидкости-отходы человеческого организма, не отковыривал намертво засохшие чешуйками шматки чьего-то мяса ногтями, не искусывал до каши щеки, не скрипел зубами, не выставлял тряпку подобно смертельному оружию навстречу – спустя десять минут терпеливых выслушиваний – в край остопиздевшему скулежу:       – З-з-заткнись, блять, – холодно посоветовал он парню.       Парень дрогнул стертыми коленками и выпучил глаза в окантовке синевы, словно бы сам удивился, что его наконец заметили, – и, собственно, не понимал, что с этим достижением ему дальше делать.       – П-пожалуйста. – Он попробовал протиснуть руку сквозь железные прутья, но обломался. Майлз не человек – Майлзу можно иногда и тихонечко позлорадствовать, ну хотя бы в качестве запоздалой сатисфакции. – Помоги.       – З-заткнись, блять, н-н-нахуй, п-просто сиди смирно, – несмело осадил его Майлз. А потом сосредоточенно-медленно вдохнул носом и выдохнул ртом, как когда-то, наверное, учил психотерапевт, – и все вскипевшее внутри тут же превратилось в обыденное-омерзительное собачье смирение.       Он собрал все свои тряпки и отошел в угол подальше, за нагруженный хламом стеллаж, туда же двигая на ходу ведро ногой.       Гребаный неликвид. Пустая трата времени и удачи, для ублюдков – не бесконечной, все же искренне надеялся Майлз. Бесконечным ведь мог быть только пиздец – и только для Майлза. И Майлз – в сущности, в беспросветной пизде. И каким бы убежденным натуралом он сквозь этот богатый на не-натуральный опыт год ни оставался – пизда эта очень и очень посредственная. Сухая такая, знаете, холодная, с запашком.       Это пиздец, это пиздец, это полный, блять, пиздец, думал Майлз этот самый год назад.       Их прошлая религия запрещала им разглашать собственные имена – думалось, под угрозой увольнения, но там все оказалось куда серьезнее. Майлз не уверен – догадывался ли о последствиях Маски, когда называл ему свое, или его куда больше волновали последствия другого спектра, несомненно – если ебанутых в принципе способно что-либо волновать. Майлз не мог и пошевелиться; успел заткнуть уши, как в сраной карикатуре, но то не помогло. За пару минут до – Майлз видел, как Маски Тимоти Райт убил Вана. Неважно, что теперь знал Майлз, потому что Тим знал прекрасно, что Майлз – коп. Методом ли исключения или любимым «наугад» – не имело никакого значения. Но даже так – Майлз своего имени не раскрыл – Майлз, типа, тогда еще не отвык верить хоть во что-то.       Майлз не верил в бога. Ни в того, что сидел жопой в облаке, ни в того, что называл себя их боссом.       Майлз верил в себя и своего имени не раскрыл.       …Но Тим всей его вере устроил срочную вентиляцию в метафорической башке, красивую и в плане вечной смерти крайне надежную, как в очень даже реальной башке Вана.       …Ну, и заодно имя свое назвать – Майлза заставил.       И Майлз, как бы, совсем не хочет говорить о том, как конкретно он это сделал, и не только потому, что он ничего толком даже не помнит, но вы, конечно же, всегда можете удовлетвориться тем фактом, что именно после того дня он и начал заикаться, больные вы извращенцы, романтизирующие все это дерьмо.       И так Майлз бы, наверное, и описал всю свою жизнь: вокруг меня – одни больные извращенцы, романтизирующие мою моральную крупозную пневмонию, с легкой (чаще тяжелой) руки ебанутых – активно прогрессирующую и когда-нибудь меня – точно убьющую.       …и это они – настоящие (то есть вы тоже были настоящие то есть вы были даже настоящее то естьтоестьтоесть) коллеги – меня заставили; это они на самом-то деле – ебанутые; пожалуйста, ну не надо, я не хотел; я вообще не вынашивал мысли развалить этот ваш дружный-маньячный-неуравновешенный коллектив; я ни в чем не виноват, поверьте, меня, честно говоря, откровенно наебали, опрокинули, бросили и – не смейтесь – благополучно предали;       …ведь я такой жалкий, ну посмотрите же – какой я жалкий, беспомощный и слабый, да вас вырвет едва вы ко мне прикоснетесь, поэтому – лучше, наверное, не прикасайтесь, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прошу, умоляю.       …В общем, просить и умолять Тима было бесполезно. Но – то осозналось случайно, еще полтора года назад, когда только пиздец-то как раз, выходит, и начался; когда только Майлз его впервые и увидел: белая маска, черные губы, черные прорези с черными же глазами внутри; глазами – или чем-то таким же искусственным-умело подделанным; плотоядным-звериным; по-космически ужасающим и по-космически же – пустым. Он смотрел на него до того прицельно, что Майлза продирало арктическим холодом, пока на изнанку черепной коробки гнойным абсцессом – налипала единственная мысль, бодро пухнущая, зреющая, вытесняющая прочь мозг и, стало быть, здравый смысл: эм, со мной что-то не так?       Лишь потом Майлз выяснил, хоть и непозволительно поздно, получив свою убойную дозу отборных посттравматических метастазов прямо в мозг: ну нет, твою мать, это с тобой – что-то не так; что-то, блять, очень не так с твоими глазами и пиздец как не так – с твоей головой; что-то там определенно работает несколько по-иному, работает наоборот или не работает вовсе, а иначе тогда я не понимаю, почему ты до того не-человек.       …А Майлз теперь тоже – не-человек, и карт-бланш это внезапно дает всем вокруг – но только почему-то не ему самому.       …Разве что Майлз мог сейчас хлыстнуть того парня мокрой тряпкой по пальцам, или по роже, ну или куда он там сможет дотянуться, – в жесте идиотской сублимации.       Не то чтобы это могло помочь.       Не то чтобы дырку в башке можно было заживить пластырем, а дырку в душе – заштопать и сделать вид, что оно так и было.       Но есть и плюсы: Майлз, конечно, хоть и в пизде, но зато не в земле; не в реке; не в собачьем брюхе; не в клетке; с целыми органами, целыми конечностями и даже (!) со всеми пальцами.       Наверное – и чем не повод для радости?       Не то чтобы Майлз видел смысл хоть в чем-то. Тем более в радости. Сложно просто не сдохнуть, когда твою жизнь давно приравняли к жизни какого-нибудь хомячка. Ну или черепашки.       Не то чтобы Майлз – считал черепашку и хомячка не достойными жить.       Не то чтобы Майлза спросили, что он вообще по всему этому поводу считает.       Не то чтобы Майлза, блять, хоть когда-то спрашивали и хоть когда-то слышали.       …Тим не понравился Майлзу сразу. От его взгляда и голоса у него настолько все сжималось внутри, что натурально начинало тошнить. Тим словно видел его насквозь – впрочем, он и смотрел на него именно так: насквозь, выгрызая сквозную дыру вместо пули во лбу по центру, – и точно, точно знал задолго до того, как та же дыра расцвела в голове Вана и в метафорической голове – веры Майлза, что он, малыш Майлз, нихуя толком не делающий, но зачем-то очень упорно вокруг других крутящийся, – чертов коп; гребаный предатель; обязательно-обязательно им все изговнит. И это, черт, имело значение. Ведь Майлз, разглядывая мертвого Вана, опасливо допустил тоже (и это, видимо, оказалось чем-то вроде самоисполняющегося пророчества): Тим такую роскошь ему не позволит. С огромным удовольствием – уничтожит все сам.       И уничтожил.       Майлза зацепил нарочно – в конце концов, он ему – понравился сразу.       У Майлза не было выбора – и это новое описание – оправдание – его жизни; емкое и исчерпывающее. Ленни бы сделал все, чтобы (чужими, конечно же, руками, ведь Ленни слишком непонятный, откровенно загадочный и покрытый тремя слоями мрака неизвестности и все такое для этого до унизительного простого для неиронически сложных мудил:) стереть Майлза и все воспоминания о нем с лица земли. Но зато Тим ничего подобного и близко не планировал, несомненно – если ебанутые в принципе способны что-либо планировать, и господи блять иисусе, видится, с высоты колеса обозрения «Сансарный Пиздец», – лучше бы Майлз выбрал все-таки землю; или реку; и пусть жрали бы его остывающий труп крысы-черви, а мухи отложили яйца в что при жизни, что после смерти – выходит, абсолютно беспонтовую мозговину. Нет, ну разве что, может, кто-нибудь нашел бы его подгнивший, изрытый паразитами труп и наловил на опарышей пару рыбешек. Хороших ты вскормил опарышей, Джон Доу, окуни попались – отпад, спасибо – написали бы тогда на его надгробной плите.       В последнее время Майлз ощущал себя не хомячком, не черепашкой – а клопом. Крошечным таким, мерзким, вонючим клопом. Перемазанный в своей же моче и крови парень в клетке у дальней стены – имел над ним моральное превосходство. У парня, может, выбора не было тоже, но где-то там в колыбели сломанных ребер и разбитой поджелудочной наверняка завалялось чувство собственного достоинства. Парень даже не плакал, пусть и по всем параметрам стоило бы – ну а вдруг, – а вот Майлз готов был как сучка разрыдаться от жалости к себе и отвращения, вызванного этой жалостью; от отвращения к себе и чуть-чуть совсем – от жалости, все же вытянутой из глубин очерствевшего в самоненависти сердца этим самым отвращением.       …Он швырнул тряпку в ведро с влажным шлепком, а потом заблудился в серости и безнадеге подвала – и споткнулся о шлюший труп, обернутый в мусорный мешок.       Ебаный, блять, рот! дрогнуло его все-таки не на шутку очерствевшее сердце. В какой уже раз на неделе я на нее налетаю? восьмой?       Майлз едко выругался и не ощутил за этим ничего ровным счетом. (Майлз растерял всего себя за год и не ощутил за этим ничего ровным счетом.) Майлз едва лишь пихнул труп подальше, чтобы завтра не наступить на него вновь, и, пораскинув определенно беспонтовой мозговиной, маркировал то любовью к себе. И в груди потеплело; аккурат как теплеет в паху, когда видишь, с какой феерией вылетает из дробилки конфетти человеческих – еще полуживых – внутренностей, и впечатленно обоссываешься.       Итак, Майлз пихнул труп – и сморщился от поползшего в нос запаха разложения, не угадывающегося ранее в удушливом облаке хлорки. Въевшееся в пол буро-черное пятно отдраивать смысла явно не было. Нет, Майлз, конечно, мог бы попробовать, Майлзу, типа, кроме того света – торопиться больше некуда, но год избиений, унижений, оскорблений, насмешек, придирок и всевозможного разноградусного насилия научил, что иногда лучше просто смириться; просто принять. Так проще. Так – это не забиться в угол и не драть волосы на голове в истерике. Так – это иногда спать; иногда есть; иногда – улыбаться; волосы так и вовсе – отрастить до плеч.       Иногда быть человеком. Иногда быть тем – кого ты все еще принимаешь за человека.       Майлз – не человек. Вокруг Майлза – звери и трупы, ими оставленные. И Майлз – тоже зверь.       Курица же ведь тоже – птица?       Майлз – плохой коп. И хороший клоп. Он бы давно раздавил себя ботинком, если бы с этой задачей не справлялся Тим. Тим справлялся идеально. Майлз – вечерами просил ненавистного бога о внезапной смерти, с ужасом осознавая, что бога – нет, а на самоубийство он даже спустя столько говна – никогда не решится: вдруг он выживет?       Второго предательства Тим ему не простит.       Он поставил поближе ведро и заскреб тряпкой пол, стирая в кровь ладони.       Он уверял себя: принять, принять, принять; так проще, проще. Проще ведь?       У Майлза не было выбора.       У Майлза не было его до сих пор.       Теперь это новое описание его жизни; ну и оправдание; ну и девиз; и религия; и способ мышления; и основной принцип мировоззрения;       и, быть может, вина.       Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина.       Я – человек.       (По средам и пятницам.)       (Даже не знаю, кто я те двадцать четыре часа в четверги.)       …Майлз споткнулся о шлюший труп во второй раз – и его все же вырвало: мучительный спазм, родившись мощной волной в один миг, сплющил желудок о диафрагму и сложил пополам.       Майлз уперся в стену, лишь бы только не упасть коленями в раздувшееся, позеленевшее тело, кашляя и безуспешно отплевываясь; вязкая слюна повисла с губы, текла и текла, в носоглотке застрял кусочек бывшего ужина, царапал слизистую. Майлз бездумно посмотрел на ту часть шлюшего трупа, которая раньше предположительно была лицом, и не нашел там ничего похожего на лицо. Бегло глянул на грудину, прежде чем его вывернуло снова, и рассматривал ее теперь уже на той стороне век, извращенную воображением: гладкая, блестящая, в тенетах просвечивающих вен, с отстающими лоскутами кожи и широкой разверстой раной – как трещина на переспелом помидоре!       Его вырвало еще раз напоследок, и странная ассоциация вышла вместе с остатками желудочного содержимого.       Майлз отшатнулся подальше, чуть не опрокинув ведро, и осел на колени, гипнотизируя усталым взглядом лужу рвоты. Отлично, отлично. Иногда Тим прав. Иногда Майлз – сам себе враг. А хотя, думал Майлз, склонившись над полупереваренными ошметками тако, оттирать свою блевотину – не так уж и противно, как может показаться. Кто-то кроме него ведь об этом уже задумывался? Кто-то кроме него ведь находился в этой же самой сифозной пизде?       Так вот.       Майлз возился в своей блевотине и размышлял параллельно: ну, ладно, ладно, есть еще Атза. Они вообще-то даже чем-то похожи. Одна на двоих возможность закончить с пакетом на башке и ломом в заднице – неплохая точка соприкосновения.       Точка соприкосновения появилась около... восьми месяцев назад. Тогда же появилась и Атза. Атза – привнесла в их средневозрастной мужской коллектив два милых детских глаза, больших и выпуклых, рыжих, как орех пекан; четыре ряда нежных черных ресниц, длинных и пушистых, цепких, как паучьи лапки; всего один шрам через щеку и лишь одну улыбку – жизнеутверждающую, бескорыстную, честную, как у Тима и у тираннозавра рекса;       ну и подозрительных стечений обстоятельств – в количестве двух штук.       Обстоятельство номер раз: однажды Атза укусила Майлза за язык (ну, знаете, это типа должно было быть очень сексуально или около того, но гряда металлических зубов в ее рту оказалась не по-сексуальному острее настоящих). Майлз, конечно же, убежденный натурал, и убеждает он себя в этом в любую свободную от заглатывания члена минуту, но вот в чем проблема: Атза ему даже не беря в расчет все эти металлические поцелуи-укусы и уродливый шрам – все равно не нравилась; то есть… никак; прям вот… ни одной частью тела, если вы понимаете, о чем речь.       Обстоятельство номер два: невероятно, но заниматься с Атзой сексом – это тоже изнасилование. Причем даже большее, чем с Тимом. С одной стороны, все вроде бы просто: мужской хер в мужскую жопу + перед этим меня неласково приложили головой о холодильник две стены и раму кровати = никакого маневра для депрессивных пиздостраданий / я наивно верю что на небесах мне зачтется ^ не поймите неправильно но привыкнуть можно ко всему.       С другой стороны, вот как все это выглядело в отношении Атзы:       все еще блять никак и ни одной частью тела ниже пояса.       И у Майлза нет оправданий.       Ладно, за этот год Майлз стал довольно дотошен в вопросах своей ориентации и потому все равно потрахался с Атзой пару раз (хотя во второй раз он был в хлам ужраный, так что не считается) – и это было более чем добровольно, и дуло пистолета у его виска в этот знаменательный момент никто не держал, не считая, конечно, таракана в башке, приставившего дуло сразу к мозговой извилине и одновременно орущего: с какой такой, блять, нахуй, я тебя спрашиваю, пидрильской радости у тебя привстал в тот, сука, раз, да-да, я про тот самый, ебать, раз, когда в очередном не самом традиционном виде тебе, ничтожное ты мудоебище, под хвост присунули. Ты прав, это было максимально нетрадиционно с моей стороны, отвечал Майлз таракану, лишь бы тот отъебался, вяло тыкался вялым концом в Атзу в надежде отъебаться от кризиса ориентации и в порядке бреда думал: ну вот – теперь я насилую сам себя. Во всех смыслах всего за один экономный заход.       Атза пугает Майлза. И дело не в том, что секс с Атзой неожиданно оказался изнасилованием даже большим, чем с Тимом. Нет, Майлз – не гей; Майлз не-гей без малого тридцать лет – и он явно знает, о чем говорит.       Майлз точно знает, что привыкнуть можно ко всему.       Иначе в чем тогда суть стокгольмского синдрома.       Определенно – все дело в том, что Атза просто до усрачки пугает Майлза.       Потому что в(на) какой(ом) бы одной(ом) лодке(члене) они там ни сидели – Атза не смирилась и не приняла. Атза – исключительно наслаждалась; и в весь пиздец погружалась все глубже и глубже, бултыхаясь, обмазываясь, методично смакуя и жадно облизываясь.       Но Атза хотя бы, наверное, считает Майлза своим другом.       (Майлз не уверен, кто для него после всех тех практик за спиной Атза.       Таких отношений человечество еще не придумало; или не выгнило настолько – чтобы придумать.)       Но Атза все же, наверное, хорошая.       (Без поправки на метамфетаминовую диету, собак-людоедов, пироманию, инфантилизм, околоканнибализм, шлюшество ну и Тима естественно.)       И сердце у Атзы большое и доброе, светлое.       (Пусть регулярно и страдает несварением обоих желудочков...)       И потому Атза обязательно поможет Майлзу когда-настанет-время.       (Или хотя бы перегрызет ему глотку по-дружески, если Майлз все-таки, ну – решится.)       …Итак, Майлз возился в своей блевотине, размышлял о своей ориентации и наблюдал за своей кровью, лениво и скупо бисерящейся из свежих расчесов, которыми одарил себя – он сам.       Майлз и правда – сам себе враг.       Тим бывает прав слишком часто – для главного врага Майлза.       Или Тим просто очень хорошо его знает.       (Оттого не должно было потеплеть в груди – но все равно иррационально потеплело.       И это было самое простое тепло.       Как, быть может, от солнышка над городом Стокгольм.)       – Господь милостивый, чем ты тут занимаешься? – внезапно высунулся из-за стеллажа Доктор Зи (Майлз до сих пор не знал его имени, и ему, если честно, совершенно плевать), слегка испугав Майлза, возящегося в своей блевотине, и заговорив своим привычным глухо-сипящим голосом – точно кто-то выгоняет воздух из огромного шприца.       Майлз прополоскал тряпку в ведре и прокашлялся: после приступа горло словно скребло наждачкой. Смесь же ядерных запахов – уперто выкручивала Майлзу пищевод с деловым предложением приступ повторить.       Майлз обтер руки об штаны и наконец распрямился. Спину прострелило болью.       Он едва поморщился.       – Й-я убираюсь, – выдохнул Майлз. Голос получился громче и вроде бы увереннее обычного, несмотря на недавний недуг, трупешник сбоку и пиздец в жизни. Неплохо. – Т-ты же сам-       – А-ах, девочка моя! – Доктор Зи шагнул вперед, но тут же по-смешному отступил обратно, зажимая нос рукой и хмуря обметанные сединой брови. Посмотрел на Майлза так, будто искренне не понимал, что дохлая девка недельной выдержки забыла в его подвале. – Надо бы ее убрать.       – Эм. Н-ну и я об этом.       – Уф! Ну ладно. Майлз, я разберусь тут со всем, хорошо? Спасибо тебе, – он кивнул на вымытый пол и прошел к парню в клетке. Майлз, вытерев рукавом испарину со лба и подобрав ведро, последовал за ним.       – Ч-что с ним будет?       – Нупожалуйстаотпуститеменяяникогда(-и бла-бла-бла).       – Попробуем что-нибудь придумать.       – Он же д…д-де-ефектный.       – Возможно. – Доктор Зи облокотился на клетку, ссутулившись, взъерошенный и долговязый, как аляповатый оборотень из старых монохромных фильмов. Парень снизу таращился на него воспаленными глазами в кровавых разливах, продолжая тихо, на одной ноте, скулить. – Но жалко ведь, – простодушно пожал Доктор Зи плечом.       У Майлза дернулся в судороге уголок губ.       Зато Майлз с выгодной (?) стороны железных прутьев.       В сущности, пиздец и правда – все же познается контрастами.

🕸🕸🕸

      После могильной тоски подвала и болезненной саморефлексии Майлз намеревался помыться – вылить на себя полтюбика геля, тереть кожу мочалкой до алых пятен, рычать, потому что невыносимо противно от себя, метелить стену, опять рычать – потому что стена отметелила твои руки эффектнее, – но некстати налетел на Атзу. От Атзы химозно валило собачьим кормом, непосредственно собаками и как будто бы – немым осуждением: хе-хе – зачем тебе та штучка между ног, если ты все равно не умеешь ею пользоваться? Ее кудри слиплись вороньим гнездом, а на футболке нашлось внушительное пятно серой осыпающейся грязи. Она легко пихнула Майлза бедром и прошмыгнула мимо, дружелюбно оскалившись, а он приметил длинный шрам, сдавливающий-стягивающий ее левую щеку, и в целом, стабильно расценил ее вид в никакой.       – Мне б в душик.       – М-м-мне бы-       – Ну е-мое, Майлз, дома помоешься.       Майлз бестолково моргнул в закрывшуюся перед носом дверь.       У Майлза не было дома.       Дом был у Тима. Ну и Майлз – тоже.       (Майлз – что-то вроде цветочного горшка на подоконнике. То есть – его все еще не спрашивали.)       Он шарахнулся от Герцогини и Графа, безразлично к нему завалившихся под дверью в ванную, прошел на кухню, открыл холодильник, вдохнув сгустившуюся там прохладу полной грудью, глотнул сока, заметил слуховой аппарат среди барахла на столе (да неужто Доктор Зи реально такая допотопная рухлядь?), закрыл холодильник – и как никогда ощутил исходящий от себя запах: сырость и плесень; кислая рвота, стухшее мясо, трупные миазмы. От рук несло втройне хуже. Он едва не вывернулся себе на ботинки, но стерпел и бросился к раковине. До полиции – Майлз проработал в неотложке. Проработал, стоит сказать, недолго и неэффективно. Все, что Майлз помнил из медицинских мануалов, – как правильно мыть руки: насколько долго и с какой последовательностью. По кругу, по кругу: потереть одну ладошку – потереть другую; повыкручивать большие пальцы; ни в коем случае – не забыть про ногти.       В дурацкой компульсии отыскалось восхитительное, освежающее спокойствие.       Ну что же, если подумать, УМЫВАТЬ РУКИ – отнюдь не лишний для Майлза навык.       Хе-хе.       Майлз рассеянно улыбнулся.       Хорошая шутка.       Как травить анекдоты на похоронах любимой бабули.       На собственных похоронах.       Наконец, он закончил. Вместо подвального дерьма – теперь от рук пахло «Июньскими мечтами о Рождестве». Теперь, невольно вспоминая о подвальном дерьме, а затем – о дерьме повседневном, где-то посередине – наслаждаясь сладкой рождественской апельсинкой, Майлз подумал лишь одну мысль: господи, блять, боже, иисусе, я просто жуткий моральный урод, вот я кто.       …И бог, наверное, все-таки существовал. Но, как и положено всем без исключения жестоким-эгоистичным-бессердечным ублюдкам, – обладал невероятно избирательной слепотой.       Неутешительное подтверждение ужасной несправедливости Майлз разглядел сквозь засаленные занавески в цветочек: быстро обнаружившийся в потемках благодаря рыжей точке сигареты, другой жестокий-эгоистичный-бессердечный ублюдок заметил его тоже и приветливо помахал рукой, игриво перебирая пальцами, на первый взгляд и через мутное стекло – весь такой безвозмездно дружелюбный, что даже ненароком и забываешь, какая больная тварь сидит и энергично потирает в ладоши под этой социально приемлемой оболочкой.       Майлз нахмурился, но поспешил разгладить лицо обратно. Злить Тима отнюдь не хотелось. Выйдя из дома Доктора Зи и Атзы (почему она живет с ним, а не Майлз?!), Майлз увяз в хитросплетениях зыбких догадок: интересно, а как будет сегодня?       возможно, он сжалится, удолбает меня кваалюдом до отключки и сразу трахнет?       откажет себе в удовольствии потаскать за волосы, макнуть головой в унитаз, нарядить в бабские тряпки, как свою самую любимую куклу, и после всего в них же выбросить в темень улицы, но уже как мешок бесполезного-сломанного-во-всех-позах-попользованного хламья;       в неземном удовольствии – оставить парочку разверстых черным космосом же гематом: и за то, что рискнул заговорить, и за то, что посмел промолчать; за то, что мне приходится тебе угрожать, чтобы ты шевелился хоть как-то, за то, что ты – заставляешь меня тебя бить, чтобы ты стоял\сидел\лежал сука смирно;       за то, что так похож на одного моего хорошего знакомого-уебка своей белобрысой башкой, серыми глазами и псевдоатеизмом;       за то, что вообще-то на самом деле это ТЫ – вынуждаешь меня быть т а к и м;       и за просто так – возьми, мне не жалко, я очень щедрый.       Ночи наедине неизменно застывали на коже синяками; швами; сигаретными ожогами; кляксами крови; кляксами спермы; чужой спермы, но только его крови. Будет ли Майлз когда-то однажды получать от этого удовольствие? Вероятно, если это произойдет – ему будет уже на все наплевать; а на себя в первую очередь.       ...И тот-самый-случай с внезапным стояком, мягко говоря, очень напрягал.       Благо хоть на сигарету в запястье – достоинство Майлза не реагировало, какое-никакое свое достоинство – все же сохраняя.       Нет, ну зато есть к чему стремиться, правда же, Майлз? все орал и орал, и орал таракан в голове. Очень, блять, мило, Майлз, так, ебать, держать, педик.       Я жертва, убеждал таракана Майлз, как убеждал себя в том, что он – не педик, а стокгольмский синдром – стокгольмский синдром, а не паленая мимикрия латентной гомосексуальности и моральной вшивости под ущербное «да меня тут насильно как бы удерживают и типа всякое не слишком законное для моей ориентации и нашего законодательства-гражданского-долга-Конституции-боже-храни-Конституцию-храни-Америку-храни-Королеву-в-Великобритании-но-убери-Техас-со-всеми-его-ползучими-говорящими-ебанутыми-тварями делать заставляют».       Итак.       Есть неплохой шанс, что Майлз просто поехал крышей.       Все же год избиений, унижений, оскорблений, насмешек, придирок и всевозможного разноградусного насилия свое дело делал.       Но так как целых два отрицательных протагониста на одну историю – это ну просто жесть, Майлз выберет серую мораль, если вы не против.       Итак.       Этого Майлз не выбирал, но все же:       Майлз запутался в самом себе, как кошечка в клубке.       И тогда вроде бы все – вполне себе по-стокгольмскому.       «Тысяча и один способ не дать себя изнасиловать» – так бы называлась та книга, которую Майлз бы написал, если бы ему удалось вернуться домой после этого затянувшегося на год похищения, как удавалось всем тем людям, об ужасах похищений которых – раньше он только читал (из их же, в общем-то, книг; и иногда из документации).       И выглядело бы оно все как-то – блять – так:       Способ первый: насиловать себя самому.       Способ второй: читай способ первый.       Способ третий: читай способ второй.       Способ четвертый: ну ты понял.       Способ пятый: продолжай до тех пор.       Способ шестой: пока не поверишь.       Способ седьмой: сам-знаешь-во-что.       …Майлз тряхнул головой, жмурясь от мельтешащих роем трупных мух мыслей.       Итак, Майлз очень по-стокгольмскому запутался в себе.       …И сунул руки в карманы кофты – так глубоко, словно надеялся бы обнаружить там местечко и для себя целиком. Насупился, себя пересилив, прижался к ублюдку плечом, намекая на преданность. Ну вот же он я, хочется ему крикнуть, – бери; я так отдамся, я все-все-все сделаю, только, пожалуйста, не надо по лицу; ну не по лицу, умоляю. Не то чтобы прямо так надо, к примеру, по почкам, но со времен работы в неотложке и персонально – за этот год Майлз волей-неволей поднаторел в вопросах медицинской помощи. И он давно знает: и в каких ебенях тут присела челюстно-лицевая, и в каких – затаилась травматология; где в этом месяце шкерится от своих неудавшихся клиентов местный мозгоправ и даже где – вздернулся мозгоправ мозгоправа.       Техасская глубинка, кроме маньяков-психопатов, имела еще и крайне своеобразное чувство юмора.       На каждого человека в окру́ге приходилось по десять койотов, три аллигатора и одной преданной своему делу пуме. Порой было проще довериться исходящим алкогольным тремором рукам Доктора Зи, из доктора кошачьего-собачьего переквалифицировавшегося в доктора человеческого по одним лишь древним анатомическим учебникам и вместо врачебной этики питавшего нежную любовь к врачебной импровизации, – чем рискнуть выйти за пределы занюханного городишки в поисках челюстно-лицевой; или травматологии; или мозгоправа; или всего вместе.       Боже, храни медицинскую страховку!       Подумать только: в занюханном техасском городишке на всех людей вкупе – приходился всего-то один маньяк-психопат, но этого, как выяснилось, даже так – слишком много.       Майлз проживал в занюханном техасском городишке на правах гуманитарной помощи для всех тех людей, влияние маньяка-психопата на которых по большей части – было смертельным (ну то есть – для всех вообще); альтруистического характера и на перманентной основе.       Ну или пока Тим его не убьет.       ...Да все это на самом деле неважно.       …По лицу так или иначе – все равно прилетает, благо легко и ладонью.       Надо полагать, в их ебанутых отношениях намечаются первые позитивные подвижки.       Майлз, заметавшись загнанным зверьем на секунду, не нашел для себя перспективы удачнее, чем прильнуть к ублюдку всем телом и крепко-крепко обхватить руками на манер тисков. Ха, ха, ликовал мысленно Майлз, придурочно улыбаясь ему в ключицы, ну а что ты скажешь на это? Я, блять, наглухо ебнутый, понятно?       Придурочно улыбаясь в ключицы, ощущая живой жар, исходящий от ублюдка, вдыхая его запах в безвыходности – едкий чад и ржавая кровь с душком концентрированной душевной помойки.       Вероятно, Граф и Герцогиня и не мечтали о такой ауре неминуемой смерти вокруг себя.       Майлз зажмурился до заискрившей черноты.       (На повестке дня тем временем: самообман.       Самообман – это как ковырять запекшуюся корочку на ноге: содрал – а она завтра опять там же; содрал – а она все равно. Сидишь и упорно колупаешь коленку до какого-нибудь столбняка.       Например: до стокгольмского.)       – Чем занимался весь день, МайМай? – по-будничному непринужденно поинтересовался Тим, как будто пришел забрать Майлза из детского сада с игрушками, тихим часом и пиццей в обед, а не от Доктора Зи с его начинающейся деменцией и, ясное дело, шлюшим трупом в подвале. Вплелся пальцами в волосы и щекотнул. Майлз как-то… по-странному почувствовал его пах своим – нет, типа, не сказать, что он чувствовал его до этого момента, но что-то там определенно изменилось. И Майлзу сделалось очень, очень плохо; словно из него выкачали литра два крови. Он постарался отдалиться бедрами от бедер ублюдка, но будто бы сделал лишь хуже. Он огрызнулся, пусть и про себя: тер, бля, дерьмо, – распалившись в растерянности по поводу того, что происходило сейчас между ними внизу, – и на этот самоотверженный (придурочный, если откровенно, как сам Майлз и как его улыбка) жест израсходовал последние внутренние ресурсы, хоть и ощутил прохладным бризом перед тем на наносекунду – легенький душевный подъем; ну, или намек на этот подъем; короче говоря, ничего внятного он так и не ощутил; не считая все-таки, вероятно, подъема; да, именно это он и осязал на своем паху.       – Ч-ч-ч…ч-чем-то, – в тон своему нездоровью ответил он по итогу.       Ублюдок кратко усмехнулся.       Майлз окончательно понял, что ему однозначно не стоило с самого начала прижиматься к нему вот так тесно; да никак не стоило на самом деле; ублюдок себе не изменял и на близость Майлза выдавал одну и ту же реакцию; и этот случай, конечно же, не стал исключением.       Накатывающая паника страстно чмокнула в самое сердце. Заразила.       – Окей, – легко согласился Тим и забрался ледяной рукой Майлзу за шиворот. Майлз поежился, свел лопатки в попытке согнать касание, а потом распознал уже недвусмысленно и ярко, как в него вжались твердым членом. Майлз тихонечко взвыл. За год в оперативном режиме изучив повадки ебанутых и повадки всех частей тела ебанутых на A+, он вдруг, наконец, понял: сегодня – мне будет больно, очень больно и, в общем, да просто хуево.

🕸🕸🕸

      Тим не всегда был таким. Точнее – с Майлзом. Хотя, если подумать, возможно – и с философской точки зрения тоже.       …Майлзу порой хочется взглянуть на людей, сопровождавших его при жизни от и до: просто интересно, что надо делать с человеком, чтобы из него получилось, эм, ну вот э т о?       Но справедливости и старых добрых эмоциональных качелей ради, Тим все же и правда – с Майлзом таким был не всегда.       Ведь временами Тим был его заботливой мамочкой; когда обожрется валиумом и, улыбчивый-ласковый, варит на кухне какую-нибудь хитровыебанную стряпню (Майлз никогда бы не подумал, что ебанутым позволено готовить так вкусно) либо когда вполне себе трезвый, ну или минимально объебанный, лежит с ним в кровати в самом что ни на есть платоническом смысле, обнимает, целует в макушку, говорит нежно в волосы, так честно-честно: «Спокойной ночи, малыш».       Периодически Тим – был и его жестоким папочкой; конечно, все еще неровно дышащим по практике домашнего насилия, но случается – и просто в порнушечном контексте (хотя это, на самом-то деле, тоже входило в определение домашнего насилия; на самом деле – это всегда насилие; на то, наверное, папочка и жестокий; и, чего таить, ебанутый).       Ну и раз уж зашел такой разговор, в лучшем из своих маньячных настроений Тим – даже сам ебучий Морфеус, милосердно предлагает: гондон пупырчатый и гондон ребристый – какой возьмешь? Ни на что не влияющие детали очередного акта позора и боли – единственный легальный выбор, оставшийся в этой жизни у Майлза.       …Он вошел в дом и с порога погряз в мусоре и безысходности. Безысходность набросилась на него со спины большой хищной кошкой и вгрызлась в затылок; мусор же просто хрустел под ногами – жестяными банками и высушенными тараканьими панцирями.       Безысходность пахла мусором.       Мусор – соответственно, имел запах безысходности.       Не то чтобы тупые метафоры спасали.       В доме не пахло ничем.       Майлз был слишком сконцентрирован на факте нахождения Тима позади себя, чтобы тратить энергию на обонятельные процессы.       И Майлз пожалел (сначала себя, а потом), что все еще не налепил себе на спину листок с нарисованными глазами. Говорят – с тиграми и ягуарами трюк прокатывает; и с граклами, бывает. Граклов в Техасе – как Тима в занюханном городишке и пиздеца в жизни Майлза. Другими словами – непозволительно дохуя.       – Й-й-й… й-я с-схожу в ванную? – спросил он осторожно. Под кожей все будоражилось и вилось в невыносимом предчувствии хватки; сжавшейся в волосах руки; ладоней на пояснице, подталкивающих к первой попавшейся стене. Но ничего подобного не произошло, а Тим просто прошел мимо него. Майлз не смотрел; ему было не интересно, чем занимаются ебанутые перед тем, как кого-то изнасиловать. Он лишь ожидал услышать насмешливое «Почему ты спрашиваешь?», так и орущее в своей интонации издевательское «я знаю – почему», и мысленно уже смирился с тем, что лучше он будет тупым придурком в глазах Тима, чем наглым придурком, но вместо этого и того остального, что голова наспех сгенерировать еще не успела, он всего-то получил неряшливое:       – Ага, – и сразу же использовал подвернувшуюся возможность по полной, ни в чем себе не отказывая.       Майлз зашел в ванную; но быстро вернулся в реальность и кое в чем все же отказал – не запер дверь. И наверное, сейчас он испытывал то самое чувство, которое должны испытывать люди перед смертью; ведь если это оно – Майлз все-таки не хотел умирать (а если Майлз не хотел умирать – есть вероятность, что Майлз все еще жив).       ...Раньше, заходя вечерами в ванную, хотя бы тот же год назад, Майлз думал: просто ли мне принять душ или, быть может, посидеть в ванне с пенкой и музыкой в наушниках? если с пенкой – то какой бы мне выбрать аромат? а если включить фильм вместо музыки? и какой фильм – если да?       Сейчас, заходя в ванную, Майлз еле ворочал мозгами, потому что мысли о том, что – именно ч т о – ждало его за дверью, забивали голову до краев и неугомонно кипели, никак не давая о себе позабыть, и так или иначе вот о чем думал отныне: промыть ли мне задницу, чтобы ублюдку было поприятнее совать в нее хер, или все-таки плевать – и пусть это будет взаимный дискомфорт?       Майлз закрыл глаза, пытаясь найти хоть одну положительную мысль с той стороны.       Мысль отчаянно не находилась.       Зато под пятно света вылезла самая неутешительная: как и всего остального взаимного – дискомфорта не будет. В конце концов, это не первый вечер, когда Майлз стоял вот так и глядел на чашу ванны, – и чем дольше он это делал, тем сильнее сжималось все внутри, тем более ничтожным он себя ощущал, не в состоянии отвести взгляд в захватившем ступоре.       Ведь пусть и затянутый кое-где желтым налетом – белый цвет теперь прочно ассоциировался со всем самым плохим.       Ведь больше это не был цвет чистоты. Теперь – это был цвет нестираемой грязи; цвет неотвратного стыда; цвет бездонного отчаяния; цвет морального гниения; цвет предательства себя самого; цвет «вон та черная плесень в углу имеет больше жизненных перспектив и шансов однажды доэволюционировать в человека, чем я, который уже никогда не станет ничем – помимо точки сброса чьих-то токсичных отходов».       Майлз никогда, никогда и никогда бы не подумал, что однажды он действительно искренне поймет, каково это – осознавать, что все, что было раньше, каждый день, каждая минута, совершенно каждый момент, отмеченный как худший в жизни, – будет лучшим в жизни. Целая прорва лучших моментов – вот что, оказывается, было у Майлза; все двадцать семь лет – сплошного счастья; безграничной свободы и чистоты. Двадцать семь лет жизни за человека – и внезапная смерть. Но это ведь слишком мало. Так же нельзя. Люди не должны умирать молодыми; у людей еще должна быть долгая, насыщенная всем самым хорошим – которое не-хорошим быть просто не может – жизнь.       У Майлза же теперь из долгого и насыщенного – одна только агония в этом чистилище.       Успокаивала (если честно – не очень) лишь слабая надежда – что после он попадет в рай. Даже если бога нет – Майлз все равно попадет в рай. Любое место, куда попадет Майлз, – будет лучше этого.       Майлз снял с себя одежду – тем медленнее, чем меньше ее на нем оставалось, – и залез под горячий душ.       Майлз смотрел на воду, заворачивающуюся в воронку над сливом, из-под сползших на лицо волос, вспоминал о своей прошлой жизни и последовательно погружался в панический ужас; и думал: вдруг я умру сегодня? вдруг это тот самый день? вдруг именно в этот день мне решат перерезать горло? вдруг именно этой ночью мне-       Щелчок – и свет в голове погас; прочная заслонка вклинилась меж чем-то внутри; оглушила.       Майлзу словно вкололи анестезию куда-нибудь в душу.       (Майлз... вроде бы благодарен.)       Майлз смотрел на воду, утекающую прочь, на свои ноги (вау, это правда мои ноги? мне бы этого, скорее всего, не хотелось), и, быть может, ждал, когда в ванную войдет ублюдок, чтобы его поторопить.       Если этого не произойдет – Майлз просто сварится в кипятке; и сделает он это безошибочно точно – очень охотно.

🕸🕸🕸

      Ублюдок его все-таки торопит – но лишь стучит в дверь. Раньше Майлз бы подумал на этот счет: значит, возможно, сегодня все будет не так и ужасно? Но, разумеется, – не теперь. На данный момент Майлз наверняка знал, что все, что делал Тим, без каких бы то ни было исключений, – обязательно имело двойное дно; имело два разнополярных значения и целую кучу подсмыслов. Тим и конкретика – прямые антонимы. Даже его «малыш» в сторону Майлза – это либо порыв воспаленной нежности, либо – предвестник страшной, мучительной смерти. И если честно – лучше бы он оставался таким всегда: неприкрыто жестоким, неприкрыто больным и да просто-напросто ебанутым, чем иногда относился к Майлзу так, будто бы Майлз – все еще человек; будто бы они – в целом, равны; словно Майлз имел шанс, которым почему-то никак не хотел воспользоваться; а не хотел – да потому что ему, быть может, все это нравилось? ты что, Майлз, гребаный мазохист? ты, стало быть, – сам ебанутый, да, Майлз?       На самом деле Майлз был не совсем уверен, повезло ему или нет, что Тим в тот-самый-раз не заметил, что его член в ходе рядового насилия заинтересованно приподнялся. По сути, все могло кардинально измениться в обе стороны, но не в плане сторон «плохая» и «хорошая», а в плане «плохая» и «катастрофическая» (понятие хорошего рядом с Тимом надолго не приживалось). В то же время – какая разница, если это, несомненно, была элементарная случайность; типа... эрекция при стимуляции простаты – это абсолютно нормально; так по крайней мере писали; Майлзу не приходилось проверять это на себе ранее; хотя то, что он так тщательно искал оправдание своему стояку (и даже нашел), немного тревожило само по себе.       Майлз заверил себя тем, что предательство собственного тела не было продиктовано удовольствием от унижения, и всей этой стокгольмской херней для верности, а затем вылез из ванны и натянул спортивные штаны и футболку, найденные на стиральной машинке. Эта штука не работала уже вроде как вечность, но никому особо не мешала, к тому же тут было довольно удобно хранить одежду, которую по какой-то причине было не очень удобно хранить в шкафу, и трахать Майлза, впечатав ли в нее лицом, закинув ли на нее его ногу или усадив целиком. Майлз, блять, ненавидел эту херовину; просто потому, что способствовать издевательствам над ним – пожалуй, все-таки ее основная роль в этом доме. Настоящий, сука, памятник его бессилию.       Майлзу сделалось бы мерзко, но Майлзу все еще было никак.       Главного участника издевательств пнуть Майлз не мог, поэтому он пнул стиралку – чисто из вежливости к самому себе. И стало ли Майлзу легче? Майлзу вообще-то и так сейчас было очень легко. Майлз, конечно, может, и разучился действовать себе во благо, выворачиваясь желудком на вымытый пол, стесывая ладони в кровь, прижимаясь к ублюдку и, естественно, реагируя стояком на член в заднице, что бы там ни было еще замешано, – но сейчас Майлз ощущал это – легкость, которая возникает, возможно, при прыжке с небоскреба: уже поздно что-то решать; люди, к сожалению, летать не умеют.       Главное – вовремя осознать это в воздухе.       Все-таки – станет проще. Правда.

🕸🕸🕸

      Вернувшись, Майлз заключил, что к Тиму сложно испытывать любые чувства, даже мазохистские; даже стокгольмские.       Майлз смотрел на него и невольно понимал, что это тот самый Тим, который только-только пристрелил Вана, которого Майлз – нисколько не знал; Майлз не знал, почему он вообще это сделал, даже не догадывался, что он будет теперь делать с ним: может быть, подставит и заодно известит Ленни о его истинной личности, может быть, убьет за компанию, может быть – не сделает, черт, ничего; да это, боже, может быть все что угодно!       и что не угодно, конечно же, – тоже; даже, скорее, – наверняка.       ...Собственно, как-то так Майлз бы описал самого Тима, если бы его мнением внезапно начали интересоваться: это – все что угодно, чаще – что не угодно, но совершенно точно –       не человек.       И каждый раз, когда Майлз смотрел на него, – внутри все то, что разбиться еще не успело, разбивалось в пыль; рассеивалось и летало; неспешно оседало абсолютной неважностью.       Неважно – что испытывал к Тиму Майлз.       Потому что когда Тим смотрел на него – все становилось максимально неважно. И Майлз сам – становился очень неважным; очень крошечным; очень бесполезным и жалким; предметом мебели, который Тим подвинет, если будет мешать; одеждой, которую Тим наденет, если ему понравится; сигаретой – которую Тим выкурит и затушит, бросит на землю, придавит ботинком, размажет в пепел и ошметки обугленной бумаги; и, несомненно, плюнет сверху.       И неважно, если честно, что Тим будет делать сейчас. Майлз ощущал смирение – и было оно очень простое. Он определенно не питал к Тиму ничего стокгольмского; по крайней мере – в этот момент точно; если, конечно, стокгольмский синдром не выглядит так. Хотя на самом-то деле – Майлз как будто вообще сейчас ни к чему и ничего не питал; даже к себе. Майлз – да просто, наверное, есть: стоит; и Тим, так уж вышло, тоже есть: снимает рубашку; и вся эта ебанутая херня, между ними происходящая, – все еще на месте: непосредственно случится прямо сейчас.       Майлз не знал, как он должен отреагировать.       Майлз просто это, вероятно, переживет, как обычно.       Или нет.       Не так оно, действительно, уже и важно.

🕸🕸🕸

      Способ тысяча первый: привыкнуть м о ж н о ведь ко всему, верно?       Не так все сегодня было и плохо, думал Майлз, вылезая из душа. Кожа, мягкая и заалевшая после горячей воды, до сих пор хранила искусственное тепло; кожа вообще как-то ревностно любила хранить на себе все подолгу: и тепло, и запахи, и прикосновения. Почему я это делаю? спросил у себя Майлз, заглядывая в запотевшее зеркало; угадал багряные пятна под челюстью и на ключице. Зачем? представляя, как соскребает их лезвием, тщательно и до последнего напоминания;       а потом выскребает все то, что обнаружится дальше, –       мясо; сухожилия; вены;       и освобождает много-много крови.       Майлз мечтал о том, как проскребется рукой себе в шею и сожмет там что-нибудь крайне чувствительное; очень такое… живое;       и прольет на пол много-много крови;       темной;       тесно-тесно скользящей по телу;       густой.       Майлз бы хотел, чтобы кожа это запомнила.       Лично он запомнил бы свою смерть.       Это, пожалуй, будет немного больно.       Но в общем и целом – очень приятно.       И Майлз ради такого, конечно, потерпит. Да и не зря же у Майлза так отлично оно получается.       Он еще немного поскреб кожу полотенцем; оделся. Налил в стакан воды из-под крана и размешал порошок; выпил.       Постоял какое-то время.       И вышел из ванной, когда его, наконец-то, накрыло.       …А в голове все настойчиво зудела и зудела мысль: труп, блять; хах, труп; шлюший труп в подвале Доктора Зи.       Какого черта.       Майлз накинул свою куртку; наступил в ботинки.       Влажные ноги заскользили внутри.       И в груди сгустилось такое тепло, оранжевое и травянистое, что Майлз даже вспомнил о-       – Ну и, – остановили его вдруг, развернули; мягко погладили по пояснице и ниже, – куда ты собрался?       Краешком себя Майлз почувствовал, как, кажется, наркотик сделал с его лицом что-то странное; типа, возможно, какой-нибудь улыбки или около того.       Самым дальним краешком себя – Майлз выбрал почувствовать себя клопом.       (Если размазать меня пальцем – получится такой длинный-длинный-длинный след из соплей и дерьма; вам понравится; вы будете размазывать меня целую бесконечность; снова и снова; вам ни за что не надоест; и мне, конечно же, ни за что не надоест; ну… или что иначе мне останется сделать.)       Майлз что-то сказал, но он не уверен.       Над ним, впрочем, просто посмеялись.       – Раздуплись, – и легко пошлепали по щеке, – ты неправильно надел ботинки, – после, боже, отдалившись. – На пять минут, МайМай.       МайМай… то есть Майлз!       Майлз – глянул на свои ботинки.       Пол плыл.       А Майлз – чувствовал себя таким пьяным.       И так по-трезвому все понимающим.       И его настолько по-реальному дико трясло.       Майлз вывалился за дверь, на мгновение вроде бы отключившись от свежести и свободы улицы.       В воздухе тягуче пахло соломой, жучьими внутренностями и овсянкой.       Наркотик снова сделал с его лицом что-то ненормальное.       ...До дома Доктора Зи и Атзы Майлз дошел за… некоторое время. Ноги, в конце концов, сильно путались; а ботинки он действительно надел как-то не так...       В конце концов – Майлз ощущал себя кашей из хитина, лапок и слизи на конце длинного-длинного-длинного следа; в сущности, кашей из соплей и дерьма; в сущности, выбора по-прежнему не было; так что Майлз терпел.       А налюбовавшись вдоволь кошкой, беззаботно вылизывающейся у забора, Майлз открыл искомую дверь (наверное, Атза вышла на ночную прогулку с Графом и Герцогиней; она никогда не запирала дом; она надеялась, что однажды к ней вернется Лакричная Конфетка) и упал внутрь.       И подумал: зачем я сюда пришел?       А затем понял, что это вообще-то не имело значения.       Значение сейчас имело лишь одно.       Шлюший труп.       Эм, и что-то с ним связанное.       Майлз сделал пару шагов и наткнулся на отстраненную прохладу холодильника. Один из магнитиков натужно проскользил под его неосторожными пальцами и шлепнулся под ноги плашмя.       А подняв голову уже в следующий раз – Майлз вдруг разглядел на холодильнике закрепленный листок. Такой, типа, обычный листок и рядом с рецептом капиротады с орехами и черносливом. Желтый, разлинованный и с мультяшными лягушками по углам.       Стало быть – да; Майлз наткнулся на обычный блокнотный листок с обычным заботливым напоминанием от Атзы.       И Атза писала (стоп-стоп! так она умеет писать?!):       «Доктор Зи у вас АЛКОГОЛЬНАЯ ДИМЕНЦИЯ       вам 66 лет и вы НАСТОЯЩИЙ ВРАЧЬ       вы проживаете с АТЗОЙ по данному адресу       (ЭТО Я :D у меня кудряхи и железные зубы (ЭТО ВЫ ИХ ВСТАВИЛИ СПС))       2 собаки в доме это ГРАФ И ГЕРЦАГИНЯ ЭТО МОИ СОБАЧЬКИ >:)       люди в подвале это НАПРОДАЖУ !!! НЕ ВЫПУСКАЙТЕ ИХ ПЛИЗ !!!       вы работаете на ТИМА       (у него черные волосы борода и татушка змейки на руке)       (ЭТО Я ЕЕ НАБИЛА ;D)       ВЫ ЛУТШИЕ ДРУЗЬЯ       человек с дредами и кучей татушек (НЕ МОИХ D:<) это ПИРО       ОН НЕМОЙ       человек с лысой головой и кольцом в ухе это ДИМИТАР       !!!ОН ВРЕДНАЯ ЗАДНИЦА!!!       человек с длинными волосами который заикается это МАЙЛЗ       ОН ПАРЕНЬ ТИМА       PS У МЕНЯ АЛЕРГИЯ НА ОРЕХИ       ПЛИЗ НЕ ГОТОВЬТЕ ЭТУ ------------------------>       ХРЕНЬ Я МОГУ СЬЕСТЬ ЕЕ ЕСЛИ       БУДУ ХОДИТЬ ВО СНЕ И УМРУ       PSS Я ВАС ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ»       ...Майлз попробовал прочитать текст, но он был слишком не в себе сейчас, так что бросил затею на половине.       Да и его явно заботило нечто поважнее.       Он отыскал в куче барахла на микроволновке стикеры и отодрал один; там же вызволив из завалов канцелярской херни маркер – черканул пару слов.       Налепил рядышком с запиской Атзы:       «ЗИ уб еРи труп Nз п0двапа»       О, так вот оно что.       Что же, Майлз и правда не очень хотел спотыкаться об него завтра.       Майлзу ведь немного усталось это терпеть, если честно.