На пепелище

Лизочка, молодая воспитательница из детдома, как-то весенним днем внезапно потрепала Сережу по голове, взъерошив непослушные рыжие волосы, и сказала: - Тебя будто огонь в макушку поцеловал, такой ты рыжий, - и побежала дальше, по своим очень важным взрослым делам. А Серёжа почему-то эту фразу запомнил. Милая Лизочка не знала, да и не могла знать, что первым воспоминанием Серёжи был огонь. Горячее пламя, расползающееся по его комнате и лижущее длинными языками сначала синие обои со звездами, а потом и потолок. Следом – крик матери, громкая ругань отца и кислый дым, заползающий в нос, горло и не дающий дышать. Вторым - как его обнимает огромными сильными руками пахнущий гарью пожарный в потрепанной куртке, и говорит, что теперь он, Сережа, в безопасности. А четырехлетний Сережа плачет, цепляется за своего плюшевого волка и не понимает, почему нет рядом мамы, только какой-то космонавт с огромной бородой. У Сережи до сих пор сердце иногда пропускает такт, когда он чувствует запах дыма, хотя прошло столько лет. Столько лет, а огонь так и не ушел из его жизни, все еще преследуя его каждую ночь, словно пытаясь спалить его изнутри. Кошмары, в которых сгорало все – сначала его дом, потом его новые знакомые из детдома, куда его определили после того, как тётка отказалась от опеки, потом воспитательницы, потом его и еще четверых ребят комната. Все полыхало каждую ночь, а у него не было сил ничего сделать. Иногда Сереже очень сильно хотелось сгореть самому. С каждым годом кошмары становились все страшнее. Серёже было десять, когда он впервые почувствовал, что во сне он теперь не один. Кто-то тёмный и страшный стоял за плечом и не позволял отвести взгляд до самого конца – пока все, кого он знал, не сгорят дотла. Иногда мальчику казалось, будто он слышит тихий каркающий смех этого существа, от которого в страхе замирало сердце еще больше. Сережа ненавидел ночь. - Что тебе снится? – спросила уже не такая веселая и не такая молодая Лизочка, когда Серёже было уже целых двенадцать. У Лизочки были темные вьющиеся волосы и теплые чайные глаза, которыми она внимательно смотрела на маленького Разумовского, сейчас хмурящего брови и силящегося найти такой ответ, который не позволит воспитательнице потащить его к странному врачу, задающему слишком много вопросов. В прошлый раз так уже было, и он не собирался снова повторять эту ошибку. Лизочка подождала пару минут, в надежде, что Сережа соизволит ответить, но дождалась лишь серьезного взгляда из-под рыжей челки и упрямо поджатых губ. Она поймала Разумовского вечером, практически перед отбоем и вложила ему в руки обычный альбом для рисования и пачку карандашей. - Если не можешь сказать – нарисуй, - улыбнулась она и снова убежала по своим еще более важным и еще более взрослым делам. Серёжа остался стоять в коридоре, прижимая к себе заветный альбом. В эту ночь он впервые вырвался из цепких лап, сумев проснуться до того, как знакомые темные кудри окончательно поглотил огонь. Но у снов было одно свойство, которое делало их, даже самые страшные, намного лучше, чем реальность – они заканчивались. И выплевывали Серёжу обратно в реальность, где были скрипучие старые кровати, сквозняк из окна и бесконечные издевки. Чудик, предпочитающий листать книги и внимательно слушающий экскурсоводов в редких поездках, тихий заучка с идеальными тетрадями, измотанный кошмарами и с копной ярко-рыжих волос – не человек, а благодатная почва для издёвок. Не было такой недели, чтобы Разумовский не оказался на ковре перед директором со сбитыми коленками, костяшками или синяками. Сережа перестал считать порванные тетради где-то на втором десятке, а книги теперь читал только в библиотеке – выносить их оттуда было себе дороже. Сны были жестокими, но запертые, брошенные, озлобленные дети оказались еще большим кошмаром. А потом появился Олег.

***

Олег Волков не появился из воздуха, не въехал в их класс на собачьей упряжке и даже не свалился Серёже на голову. Он попал в детдом где-то в ноябре, когда на и так не блещущий буйством красок Питер окончательно налепили черно-белый фильтр, а Серёже стукнула чертова дюжина и Влад из соседней комнаты. Просто в одно утро на пороге их комнаты появился Олег в сопровождении воспитателя и занял пустующую шестую кровать. Кинул потрепанную спортивную сумку со спартанским набором вещей, хмуро глянул на соседей, ответил на рукопожатия, бросил короткий взгляд в сторону Сережи, оторвавшегося ради такого дела от книги и до самого вечера не сказал ни слова. От Серёжи ненадолго отстали. Все были слишком заняты сначала вынюхиванием чего-нибудь интересненького про новоприбывшего, а потом проверяя его на прочность. Через пару дней, когда стало ясно, что Олег не нежная фиалка и вполне может набить лицо и постоять за себя, все вернулось на круги своя, а Волков занял нишу в иерархии детдома, выбрав позицию вооруженного нейтралитета с привкусом хмурости. В тот день их вывезли на экскурсию в Эрмитаж, которую откладывали до этого неприличное количество раз. Так что Разумовский приклеился к окну большого экскурсионного автобуса и смотрел на проносящиеся за окном здания путанных Питерских улиц с громадами магазинов. Где-то между ребер восторженно трепыхалось сердце, предвкушающее встречу с прекрасным. Сидя на уроках истории, листая книги с крохотными репродукциями или читая о художниках для очередного доклада в школу, Серёжа все думал, что когда-нибудь, когда станет взрослым, он обязательно увидит все своими глазами, рассмотрит каждую деталь, невидимую из-за смазанных дешевых красок в книгах и затертой бумаги, что остановится перед полотном, к примеру, Айвазовского и будет смотреть так долго, насколько сможет. Или сам научится рисовать так, чтобы закрасить весь этот серо-белый мир с дурацкими подколками, фиолетовыми синяками на ребрах и облупленной штукатуркой в коридорах. Уже в самом музее, следуя за угловатой женщиной-экскурсоводом, в смешном длинном платье в белый горошек, по пятам, как за мамой-уткой, вслушиваясь в ее спокойный голос и задыхаясь от восторга, Сережа иногда больно прикусывал щеку чтобы проверить, а это точно не сон? И тут же себя успокаивал – огня нет, значит всё в порядке, это все правда происходит с ним. Искусство обрушилось на него лавиной, зал за залом, слово за словом, все постепенно сливалось в одно большое красно-золотое пятно, а в ушах звенело. Опускаясь на скрипучий черный стул в каком-то зале, Сережа чувствовал только зудящие от долгой ходьбы в неудобных ботинках ноги, бесконечную усталость и нежность ко всему миру в целом, создавшему все то, что он сегодня увидел. Чуть придя в себя и наконец начав воспринимать реальность, Разумовский покрутил головой, пытаясь определить – а что, собственно, тут происходит. Осмотрев сидящие в четыре ряда знакомые лица галдящих одногодок, он повернулся к белому экрану, на котором теперь большими буквами светилось «Итальянское Возрождение». - А это надолго? – вздохнула недалеко сидящая Лера, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки. – Не поездка, а скука смертная. - А, по-моему, красиво, - возразила рядом сидящая девочка, откидывая с глаз непослушную русую челку, - ЛизаветСанна сказала, что вернемся до обеда, так что, думаю, час. - Ммм, великолепно, лучше не бывает, - недовольно протянула Лера и что-то начала говорить, но Сережа уже отвернулся, выяснив все, что было нужно. Минут через пять, к экрану вышел невысокий грузный мужчина, нервно поправляя синюю рубашку и хлопая в ладоши, привлекая внимание подростков. Гомон стих не сразу, но мужчина остановился и, уперев руки в бока, терпеливо ждал, пока прекратятся последние смешки в углах. Сережа вздохнул и перевел взгляд на мужчину, представляющего собой гораздо менее впечатляющее зрелище, чем картины, висящие вокруг. Редкие сероватые волосы, темные усталые глаза, висящий над туго затянутым ремнем штанов небольшой живот – лектор не был образцом изящества или сошедшим с картины мучеником, поэтому внутри скреблась легкая досада, что придется тратить время на вот это. А потом мужчина заговорил, и все резко поменялось. Говоря об Италии, о художниках, цветах и красках, о символизме и сюжетах, мужчина размахивал руками, будто бы не в силах удержать эмоции, то и дело поворачивался к экрану, чтобы указать на какие-то наиболее значимые для него детали и говорил, говорил, говорил. А потом перелистнул слайд и на секунду замер, выдерживая театральную паузу, и объявил: - Сандро Боттичелли, - и снова принялся тараторить, будто боясь, что отведенное им время закончится раньше положенного, а он так и не успеет договорить. Сережа чувствовал себя губкой. Наполненной культурно одухотворенной водой по самое не хочу, уже слегка булькающей, губкой – столько информации пытался засунуть себе в голову разом, боясь упустить хоть слово. Вряд ли кто-то из воспитателей мог повторить и четверть того, что им сегодня рассказали. - В России находятся всего три работы Боттичелли, - в это время говорил мужчина, - две у нас, в Эрмитаже, вы могли их сегодня видеть. И еще одна в Пушкинском музее в Москве. Большинство, конечно же, во Флоренции. Теперь поговорим о его самых известных работах, которые… У Серёжи кружилась голова, то ли от счастья, то ли от того, что он с утра не смог заставить себя поесть. Реальность немного плыла перед глазами, но он упорно ловил её за хвост и возвращал на место – то, что происходило сейчас, было важно. Важнее всех исписанных тетрадок, кривых фигур в его альбомах и ноющего плеча – Ванька слишком сильно вчера приложил его о дверь. А потом слайд еще раз сменился и перед ним оказалось что-то невероятное. - «Рождение Венеры», пожалуй, самая известная картина Боттичелли, - с придыханием сказал мужчина, и Сережа кивнул сам себе. «Рождение Венеры», понятно, он запомнит. Обязательно запомнит и никогда не забудет. А потом вырастет, приедет куда-там-этот-мужчина-сказал, станет перед картиной и останется там навсегда. Или, может именно эта картина в Москве? Или вдруг тут, в Питере, буквально за стенкой? Тогда как Сережа её пропустил? Надо спросить, срочно выяснить, надо, надо, надо, надо… Тонкая рука взметнулась вверх быстрее, чем Серёжа сообразил – сейчас на него посмотрят все присутствующие. И дурацкий Ванька, уже поставивший подножку, и ребята из комнаты, и даже Лизочка. Сережа попытался опустить руку, но его уже заметили. - Что ты хотел? – обратился к нему мужчина, чуть морщась от того, что его прервали. - Я…- Сережа запнулся, спиной чувствуя прожигающие насмешливые и удивленные взгляды сверстников, - я хотел спросить где… - Говори громче, я тебя не слышу, - устало попросил лектор, снова поправляя рубашку и кидая взгляд на часы. Сережа сделал глубокий вдох и упрямо вскинул подбородок. Рыжие пряди у его лица подрагивали вместе с руками, сейчас комкающими джинсы. - Я хотел спросить, где находится эта картина? «Рождение Венеры» Ботл.. Болитчелли, - в конце Разумовский снова запнулся, нахмурился, поняв, что сказал что-то не то, но не успел исправиться, как лицо мужчины перекосилось. - Болитчелли, надо же, - хмыкнул он, - ну хоть название картины правильно выговорил, и то случайно, видимо. Сзади послышались смешки, от чего по спине Сережи тут же поползли мурашки, а на шею будто накинули веревку, тут же стало трудно дышать. С каждым новым смешком и нарастающим шепотом бледные щеки все сильнее краснели, Разумовский буквально чувствовал, как они горят. - Если бы ты слушал лучше, мальчик, - продолжал мужчина, пристально смотря на Сережу и заставляя того жалеть, что тот вообще решился открыть рот, - то знал бы, что большинство картин Боттичелли, - он специально выделил это слово, будто предыдущих фраз не было достаточно, - находятся во Флоренции. Конкретно эта – в Уффици. Можешь записать, кстати. Флоренция. Не Франция и даже не Филиппины. Фло-рен-ци-я. К концу его монолога вокруг уже смеялись. Сережа на мгновение обернулся, окидывая взглядом толпу, безмолвно ища поддержки, но увидел лишь море насмешливых взглядов и кривых ухмылок. И тут же отвернулся, внутренне подбираясь, нахмуривая брови и опуская взгляд в пол. Дальше он уже не слушал – в ушах шумело, а в глазах щипало от обиды. Он не мог видеть обеспокоенный взгляд голубых глаз, смотрящих на грустно опустившуюся рыжую макушку через два ряда. Олег Волков, до этого сильно не интересовавшийся происходящим вокруг, а рассматривающий жутко интересный деревянный паркет, внезапно включился и теперь, скрестив руки на груди, хмуро смотрел на шепчущихся вокруг подростков. - Что произошло? – он толкнул локтем в бок рядом сидящего Ванька и кивнул в сторону сжавшегося в комок Сережи. - Да Чудик опять позорится, не обращай внимания, - хмыкнул тот, - всегда знал, что у него в голове одни ссаные тряпки, и хорошие оценки он получает только потому что выглядит как жалкое чмо. Олег нахмурился еще сильнее. - Подробнее, трепло, - закатил глаза Волков. - Да перепутал имя этого, который голую бабу в море нарисовал, - отмахнулся слегка задетый Ванька, - а тот мужик на него погнал. Олег в ответ только хмыкнул. Ну конечно же, нет ничего смешнее на свете, чем смотреть, как добивают слабых. - Да и вообще странно, что Разумовский голос подал, - продолжил Ванек, - видимо, вид голых сисек так его поразил, что аж голос прорезался. Оно и понятно, он на голых телок только на картинках посмотреть сможет. - Завали, - раздраженно бросил Олег, слегка отодвигаясь от нового знакомого. Тот лишь удивленно посмотрел на парня, но отстал. Олег еще раз кинул взгляд на тощую сутулую спину Сережи и почувствовал глухое раздражение на всех вокруг, уже успевших забыть о Разумовском, которому сейчас явно было не весело, и переключиться на что-то своё. Захотелось как-то поддержать парня, пихнуть в плечо там, показать, что он не один и всё нормально, а тот мерзкий мужик просто очередной урод. Но Сережа сидел слишком далеко, да и они, к слову, за всю неделю не сказали друг другу ни слова, так что Олегу оставалось лишь вздохнуть и забить. Ничего, Разумовский сам справится, ему явно не впервой. Сережа же прослушал остаток лекции, считая минуты до конца поездки и на обратном пути, плетясь где-то в хвосте, пустым взглядом разглядывал высокие своды сияющего дворца – все это сейчас казалось раздражающим и излишним, а картины вокруг глупыми и никому не нужными. Натягивая серую, как небо Питера, куртку, Разумовский краем глаза в отражении зеркала заметил, как к нему сбоку кто-то подходит, и внутренне подобрался, ожидая едкого комментария или толчка. Хотя последнее мало вероятно, никто в здравом уме не начнет драку на экскурсии, кому захочется потом месяц безвылазно сидеть в бетонной коробке. - Не переживай так, - внезапно сказал этот «кто-то» и Сережа наконец повернулся, чтобы увидеть, что перед ним стоит Олег, - тот мужик хоть и взрослый, но оказался редкостной скотиной. Мог бы и нормально ответить. Разумовский удивленно хлопнул глазами, оглянулся вокруг, проверяя, не злая ли это шутка и не отвлекает ли его внимание Олег, чтобы кто-нибудь не украл его сумку, к примеру, и не напихал в нее сухих листьев вместе с дерьмом, или еще что-нибудь не менее жестокое. Но все были заняты своими делами и не обращали на них никакого внимания. - Но лекция все равно была интересная, - наконец ответил Сережа, запихивая руки в карманы куртки. - Не знаю, не слушал, - покачал головой Олег, закидывая на плечо непонятно зачем взятый с собой рюкзак. – Расскажешь? Серёжа удивленно склонил голову и уже было собрался спросить, что Волкову от него надо, пусть сразу говорит и сваливает, как звонкий голос ЛизаветСанны объявил, что им пора в автобус. - Уже не успею, - вежливо отозвался Сережа, делая шаг в сторону выхода и пожимая плечами. Пройдя пару метров, Разумовский с удивлением обнаружил Олега, шагающего рядом. - Ну, нам еще обратно ехать, а у меня рядом как раз свободное место было. Так что, все время мира наше, - объявил Олег и, легонько толкнув в плечо Сережу, улыбнулся. – Расслабься. Я не собираюсь над тобой смеяться. Ну, во всяком случае, пока ты не будешь путать буквы и в моей фамилии. Сереже оставалось лишь кивнуть. Чуть подумав, он робко улыбнулся в ответ. Мир вокруг вдруг стал не таким раздражающим, картины снова весьма увлекательными, а рядом идущий Волков другом.

***

- Еб твою мать, Олег, ну как так-то? – расстроенно протянул Серёжа, появляясь в дверях комнаты с аптечкой в руках. Олег вопросительно выгнул бровь, но тут же раздраженно зашипел, прижимая руку к наливающейся синевой скуле. Театральные пафосные жесты было решено отложить на неопределенный срок. - Где ты её раздобыл? - Олег кивнул на коробку в руках Разумовского, в которой он уже увлеченно копался, пытаясь вскрыть бутылку с перекисью и оторвать кусок ваты не размером с Тульскую область одновременно. - Ну, скажем так, - начал Сережа, наконец справившись с крышкой и теперь щедро поливая вату жидкостью, - я устал вечно бегать с третьего этажа на первый и по полчаса ждать хоть кого-нибудь возле медпункта, поэтому решил, что нам не помешает штатный набор первой помощи. Не вертись. - И так заживет, что за сопли, - фыркнул Олег, слушая шипение от соприкосновения перекиси с кровью. - Не скули. Опять кровавая битва с Леонидом была? – Сережа присел рядом на край кровати, от чего та жалобно скрипнула. Олег вздохнул. Сейчас опять начнется. - Была, - послушно признал он, краем глаза замечая, как нахмурился друг. – И нет, мы не перестанем драться и «разводить детский сад», пока этот уебок не научится держать свой поганый рот закрытым, а руки по швам. Бои с Лёней продолжались уже почти два года, с тех пор как Олег появился в детдоме, выбрал себе в друзья Разумовского и оказался втянут в межвидовую внутреннюю борьбу за место под солнцем. То, что солнце в Питере появлялось раз в полгода на три минуты и зачем за место под ним драться, было не понятно никому, но, видимо, таковы были правила игры, установленной задолго до его прибытия. Или все было банально проще. Олег не нравился Лёне за то, что не впадал в крайности и наотрез отказывался «выбирать сторону» при разборах, а Лёня не нравился Олегу со всеми своими закидонами «жизни по понятиям». Лёня понимал только язык кулаков, а Олегу было совершенно не трудно очередной раз надавать ему по роже. Единственное, Сережа с каждым разом ругался все больше, с недавних пор вообще вычитав про движение пацифизма и теперь активно продвигающий эту идею в массы. Массой был назначен Олег Волков, одна штука. - Ты ничего не добьешься, а он тебя однажды добьет, - отозвался Разумовский, чуть отодвигаясь и беря Олега за руку, чтобы обработать сбитые костяшки. Стирая с них кровь, он обнаружил практически нетронутую ранками руку. - Скорее всего я ему нос опять сломал, из него неплохо так хлестало, - почти гордо объяснил Олег, ловя вопросительный взгляд, но тут же идя на попятную. – Я несу мир и добро, как ты и говорил. В следующий раз он подумает, прежде чем хватать наших девчонок за задницы посреди школы. Потому что за это ему может прилететь, - Волков демонстративно сжал руку в кулак. - Пацифизм! Серёжа тяжело вздохнул, посмотрел в его честные голубые глаза и лишь покачал головой. - Мне кажется, ты неправильно понял идею. Олег пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся той самой улыбкой, благодаря которой им много что сходило с рук, а воспитательницы считали Волкова если не ангелом, посланным с небес, то кем-то вроде хаски в теле человека. Наблюдая, как Сережа методично касается ваткой его кожи, Олег слегка завис, наслаждаясь теплом, исходящим из-под худых пальцев, легким касанием острых коленей и вообще тем, каким расслабленным был парень рядом с ним. - У тебя дрожат руки, - тихо сказал Волков, когда Сережа уже наводил порядок в аптечке, - ты опять не спишь? - Все нормально, - слишком быстро отозвался Разумовский, не отрывая взгляд от пачки угля, старательно пытаясь впихнуть ее в не закрывающуюся коробку. – Ммм, тетрис, как я люблю. - Сереж, - Олег слегка пнул того коленкой, на что Сережа раздраженно тряхнул волосами и перевел взгляд на друга. - Я сплю, - упрямо ответил парень, - просто чуть меньше. Знаешь, много домашки, экзамены скоро, хочу нормально сдать. - Мы идем в десятый, нам не надо никуда поступать. И даже несмотря на это, ты можешь сдать свою несчастную физику с информатикой лучше всех, даже если половину отведенного времени будешь смотреть в потолок. Так что хорош. Кошмары опять? – Олег не понимал, чего Сережа так упрямится. О кошмарах знали все, кто жил с ним хоть неделю, Олег же спал на соседней кровати уже третий год. Сережа поджал губы и кивнул. Было грустно в этом сознаваться, но огонь снова вернулся, сжигая все надежды Разумовского на полноценный сон, к которому тот уже успел привыкнуть. С появлением Олега кошмары стали сниться реже, а потом окончательно сошли на нет. Последний год так вообще – Сережа перестал пугать окружающих черными кругами под глазами, меньше сшибал углы и даже научился улыбаться людям. Последнее Олег считал исключительно собственной заслугой. А тут пожалуйста, снова, приплыли. - Это все из-за тебя, - вдруг обижено выдал Сережа. Олег от такого заявления даже немного растерялся. – Ты заболел и на две недели загремел в медчасть, кстати, ходить в джинсовке в конце октября это тупость, Олег. Перед кем только выпендривался, непонятно, - Волков не стал перебивать и говорить, что гонял в ней до последнего, потому что именно Сережа как-то сказал, что в этой джинсовке он смотрится нереально круто, как настоящая рок-звезда. – А я сиди, волнуйся за тебя, как ты в своем там карантине. Еще и после стрелы с теми отбитыми из соседнего корпуса. Олег уже и думать забыл про все это. И про то, что накануне болезни поссорился с Сережей, пытавшимся уговорить не ходить на ту злополучную стрелу, о том, что там ему чуть не отбили почки, что они так и не увиделись, и не поговорили перед тем, как у него скакнула температура и его отправили на карантин. Олег просто вернулся, просто поздоровался с Сережей, пожаловался, как было скучно лежать последнюю неделю и что из развлечений были только придурошные сериалы по телеку и полное собрание сочинений Чехова, кстати, не хочет ли он послушать вольный пересказ "Дяди Вани". Сережа устало вздохнул и, закинув коробку под свою кровать, усевшись напротив Олега, прикрыл глаза. Кошмары и правда вернулись, но видимо, насквозь пропитавшись Сережиной злостью и отчаянием, теперь приняли совсем другой оборот. Злившемуся всю первую неделю Сереже снились мстительные картины объятого огнем соседнего корпуса, его отбитые жители с Диманом во главе. Сережа узнал потом, услышав от девчонок, кто именно так с чувством решил надавать Олегу. Кажется, Ленка, бывшая Димана, активно подкатывала к Олегу который, разумеется, невинно щелкал пастью и в упор не видел проявляемого интереса. Ну, или делал вид, кто его разберет, эту псину скрытную. Во сне Разумовский с наслаждением смотрел, как истерично орущий Диман несется по лестнице, пытаясь уйти от несущегося за ним огня, оступается и летит вниз, ломая ноги и цепляясь пальцами за скользкие перила. Как огонь настигает его, проглатывая целиком и расползаясь дальше. Не без удивления на следующий день Сережа узнал от тех же девчонок, что Диман сломал ногу, полетев с лестницы на соседней заброшке, куда старшие ходили курить. Узнал и почувствовал себя отомщенным, будто это он приложил руку к этому падению. А потом сны снова вернулись в привычном варианте, подкидывая страшные картинки объятого пламенем Олега. И вот на это Сережа решительно отказывался смотреть. Поэтому выбрав тактику не спать, пока не вырубит так, что сны чисто физически не смогут присниться, он теперь не жил, а существовал. Но теперь вернулся Олег и Разумовский буквально молился, чтобы это все наконец закончилось. Может, Олег - его кроличья лапка или портативный ловец снов? Может, пока он тут, в комнате, живой и дышит, кошмары боятся, что если сунутся, тот поднимет лай и откусит им жопу? - Я не знал, что ты так переживал, - наконец сказал Олег. Сережа приоткрыл глаза и сквозь челку посмотрел на очень виноватого парня, сверкающего из полумрака своими голубыми глазищами. - Все нормально, Волче, - парень устало потер глаза, - мне просто не очень вкатывает смотреть как ты горишь. Но если ты так просишь… - Именно, горю желанием посмотреть, как ты спишь, - с совершенно серьезной миной ответил Олег. Сережа тихо засмеялся. - Извращенец, - успел бросить ему Разумовский, прежде чем дверь в комнату распахнулась и в нее влетел их сосед Костик, тут же накинувшийся на Олега с расспросами про драку. Затишье закончилось и поэтому Сережа забрался с ногами на кровать, невозмутимо раскрыл книгу и бросил сочувствующий взгляд на Волкова. В ту ночь Сереже снилось как Лёня, запертый в горящей комнате, медленно задыхается от черного дыма, свернувшегося вокруг него кольцами и затягивающегося на его шее. Огонь же насмешливо плясал под ногами, будто бы издеваясь и празднуя еще одну маленькую победу. Через неделю до них долетела новость, что Леонид, которого на выходные забрала домой бабушка, наглотался дыма из-за начавшегося ночью в их квартире пожара и теперь надолго застрял в больнице. Сережа лишь пожал плечами, рассказав Олегу про совпадение. Волков тогда лишь нахмурился, странно посмотрел на Сережу, но ничего не сказал. Больше к этой теме они не возвращались.

***

Олег пропал со всех радаров с самого утра. Ну, то есть когда Сережа открыл глаза утром, за Волковым тихо захлопнулась синяя дверь их комнаты, а до момента, как надо было выходить в школу, было полтора часа. Ни к завтраку, ни к первому уроку Олег не появился. На все вопросы, где его друг шляется, что от учителей, что от одноклассников, Разумовский делал скорбный вид и плел что-то про медпункт, плохое самочувствие и то, что Олег обязательно появится завтра и да, конечно, он понимает, как важно не пропускать занятия в выпускном классе, конечно он передаст ему задания, и нет, Олег совершенно точно не прогуливает, как вы могли про него так подумать? К последнему уроку Сережа окончательно махнул рукой, решив, что Олег уже большой мальчик и вот если не появится к вечеру, то уже можно будет бить тревогу, сейчас то что. Суббота, конец апреля, шелестящие яркой зеленью деревья и редкое для Питера солнце – мало ли куда сбежал Волков. Может, на свидание, вон, Ленки тоже сегодня нет. Эта мысль отозвалась недовольным ворчанием где-то в районе сердца, но Сережа себя одернул – Олег не его собственность, да и кто знает, что с ними будет через пару месяцев, когда они сдадут последние экзамены, получат выстраданные аттестаты и…? Они ни разу не говорили, что будут делать после одиннадцатого класса. Сережа давно написал заявление о намерении сдавать физику и информатику как дополнительные, это даже не обсуждалось, он давно для себя все решил. А вот Олег, как всегда, мутил воду, выбрав совершенно странный набор предметов, будто решал, что будет сдавать путем жеребьевки, вытаскивая название дисциплины из шляпы. Погрузившись в пучины рефлексии и расписывание мрачных перспектив, где Олег после выпуска торжественно жмет Сереге руку, вежливо кивает и больше никогда не выходит с ним на связь, Сережа не сразу заметил, как вокруг зашуршали тетрадями и сумками, заскрежетали стульями и класс начал стремительно пустеть. Шагая по пустынным коридорам и рассматривая идеально ровные, выкрашенные в теплый персиковый цвет стены, будто попытавшись придать насквозь холодному бетонному зданию чуть больше уюта, Сережа думал, как сильно он оказался зависим от Волкова. Один день без него, и Разумовский снова почувствовал себя прошлым, двенадцатилетним маленьким мальчиком, вздрагивающим от случайных прикосновений и бесконечно одиноким. На улице была отвратительно хорошая погода для того, чтобы идти в одиночестве. Сережа морщился от слишком яркого солнца, явно вознамерившегося выжечь глаза и не спеша шел, мстительно наступая на все встречающиеся на асфальте трещины носками старых кроссовок. Из планов на день были только бесконечные задания к экзаменам, неудобоваримые задачи и сочинение по литературе на десерт. План мечты, не иначе. Когда до жилого корпуса оставалось метров двести, не больше, стоило только пройти по узкой тропинке между двумя домами, сзади раздался свист. Разумовского будто обдало холодной водой, а желудок свернулся морским узлом, предчувствуя надвигающийся конфликт. Такого не было уже давненько. С тех пор как Олег за год вымахал сантиметров на двадцать, раздался в плечах и подружился с физруком, разрешающим тому проводить в спортивном зале гораздо больше положенного времени, жизнь Сережи стала удивительно спокойной и размеренной. Отбушевавшие подростковые гормоны свели практически на «нет» все бессмысленные побоища. Так, раз в месяц, на кураже кто-то с кем-то цеплялся, но не более. Все понимали – еще немного, и они никогда больше не увидятся, что им делить? Запах дешевого пива, табака и пота Сережа почувствовал раньше, чем обернулся и увидел приближающихся к нему Леонида со своей гоп-компанией. Разумовский судорожно вздохнул, крепче сжимая лямку рюкзака и сделал два шага назад, но это лишь раззадорило парней, поэтому Леонид стремительными скачками преодолел разделяющее их пространство и больно вцепился в локоть. - Куда-то торопишься, чудила? – спросил Леонид, смотря на Сережу остекленевшим взглядом. Разумовский с ужасом осознал, что на улице три часа дня, а эти трое уже практически пьяные в ноль. И вокруг никого. – Где потерял своего сторожевого пса, м? Сереже тоже не терпелось узнать, где там бегает Волков, когда он так сильно нужен. Олег не обязан быть с тобой все время и защищать от всех неприятностей – ехидно напомнил ему голосок в голове, - ты должен разбираться со своими проблемами сам. - Отцепись, - прошипел Разумовский, дергая рукой и пытаясь вырваться из цепкой хватки. Потом немного подумал и добавил, - пожалуйста. - О, какие мы вежливые, - заржал Леонид. Двое сзади захохотали вместе с ним, от чего Сереже стало еще страшнее. - Ну-ка, дай это сюда. С этими словами Лёня рывком стянул с Разумовского рюкзак, другой рукой отталкивая к стене. Сережа, не ожидавший подобного, отлетел в сторону и больно приложился острыми лопатками и затылком о кирпичную кладку. Дернувшись было обратно, к уже вытряхивающему под ноги, прямо в грязь, учебники Леониду, он почувствовал, как ему на грудь опустилась тяжелая рука, не дающая делать шаг и прижимающая обратно к стене. - Стой смирно, чучело, - усмехнулся бритый под ноль парень, глядя на Сережу. Разумовскому оставалось только нервно сглотнуть и вжаться в стену, переводя беспомощный взгляд на Леонида, уже порвавшего надвое пару тетрадей. - Ничего интересного, даже бабла нет, - протянул тот, копошась в его портфеле. - О, а это что? – с этими словами Лёня вытащил на свет увесистый блокнот с черной матовой обложкой. Блокнот выделялся на фоне обычных зеленых тетрадей, сейчас уже перепачканных пылью и грязью, и потрепанных учебников, выданных радушной библиотекаршей в начале года. - Не трогай, - панически выдавил из себя Сережа, умоляюще смотря на довольного Лёню. Тот был явно доволен, что смог найти что-то ценное и явно упивался картиной перепуганного Разумовского, не способного пошевелиться или что-либо сделать. Блокнот был подарен Олегом в прошлом году. С качественными листами для рисования, плотный и явно очень дорогой – Сережа хранил его как зеницу ока, таская всюду с собой и не доверяя даже запирающейся двери в их комнату. И рисовал там аккуратно, трепетно, выводя каждую линию и сохраняя даже самые неудачные рисунки, вырвать страницу из блокнота казалось не просто кощунством, а практически нравственным преступлением. Иногда, рисуя в нем, Сережа ловил гордый и довольный взгляд Олега, трактовать который не получалось, но очень нравилось на себе ощущать. Так что сейчас Сережа испытывал что-то между отчаянием и растерянностью. Леонид листал его блокнот, хватаясь грязными пальцами за белоснежные листы, бесцеремонно переворачивая страницы и ухмыляясь. - Мазня твоя, хуета полная, - с видом знатока объявил он, - нет чтоб телок рисовать. Так тут одни птицы ободранные и дружок твой. И то кривой, - Леонид зашарил по карманам, выискивая что-то, и после долгих поисков вытащил зажигалку. У Сережи болезненно ёкнуло сердце. - Не смей, скотина, - Разумовский дернулся вперед, в попытке спасти блокнот, но его сильнее придавили к стене, а Лёня заржал, вырывая страницу и поджигая ее. - Ты так смешно злишься, продолжай, - Леонид опустил глаза обратно к блокноту и, выдирая по странице, бормотал что-то про гребаных педиков с их рисунками, и что нормальные мужики такой хуйней не занимаются. У Сережи больно сжималось в груди каждый раз, когда Леонид отрывал кусок бумаги и чиркал зажигалкой, с наслаждением поднося к мгновенно вспыхивающей странице. Часы работы и лица Олега сгорали на Серёжиных глазах и это было очень похоже на один из его кошмаров. Но, к сожалению, это был не он. - Да перестань ты, хватит, - изо всех сил заорал Сережа, делая рывок вперед, но тут же получая кулаком в живот от рядом стоящего третьего парня. Тихо заскулив, Разумовский согнулся пополам и, сделав два рваных вдоха, предпринял еще одну попытку вырваться и выхватить у Леонида стремительно пустеющий блокнот, но его, как котенка, ногой отшвырнули обратно к стене. Именно в этот момент из-за угла вынырнула высокая фигура и раздался знакомый хриплый голос. - Что тут происходит? – Олег быстрым шагом приближался к гоп-компании, начавшей довольно скалиться в предчувствии нормальной драки. – Я спрашиваю, что вы тут… Сереж? – Волков наконец заметил свернувшегося клубком возле стены Разумовского, смотрящего сейчас на него пустым взглядом. Лицо Волкова разом помрачнело, в глазах появилась какая-то несвойственная для него жестокость и он, без разговоров, развернулся и со всей силы дал кулаком по лицу Лёне, стоявшему сейчас ближе всего. Сережа устало закрыл глаза, стараясь не вслушиваться в звуки ударов и падений, как хлюпает грязь под ногами и тяжело дышат дерущиеся парни. Он открыл глаза только когда кого-то впечатали в мусорный бак и в переулке раздался громкий треск – у кого-то явно будет перелом. - Вставай, - услышал Сережа над своей головой и, открыв глаза, увидел нависающего над ним Олега с разбитой губой и красным глазом. Он протягивал руку, второй же держа тот злополучный блокнот. Сережа послушно ухватился за теплые мозолистые пальцы и поднялся. Молча собрав учебники и остатки тетрадей, он, не оборачиваясь, пошел в сторону корпуса, точно зная, что Олег идет следом. Проходя мимо сидящего на кортах Лёни, по лицу которого будто повозили тёркой, Сережа испытал острое желание подойти и со всей силы вдарить коленом. А потом бить ногами до тех пор, пока Лёня не начнет кашлять кровью и умолять остановиться. Разумовский даже затормозил на секунду, но тут же одернул сам себя и прошел мимо. Других двоих не было видно. Уже поднимаясь на третий этаж, бездумно считая серые бетонные ступени, Сережа сбился на пятьдесят третьей и остановился, цепляясь за холодные железные перила. - Эй, - Олег легко тронул его за плечо. Сережа вздрогнул, судорожно втянул в себя воздух и резко развернулся, буквально впечатываясь в Олега, замершего на ступеньку ниже. Олег замер, встречаясь взглядом с растерянными голубыми глазами, рассматривая печальный излом тонких бровей и смотря на спутанные длинные волосы, сейчас перепачканные пылью. Сережа постоял так секунд пять, а потом нерешительно опустил голову на плечо Волкову, вдыхая его запах и прижимаясь ближе. Олегу ничего не оставалось, кроме как обнять Разумовского, мгновенно расслабившегося под его руками. - Ни на секунду тебя оставить нельзя, - тихо сказал Олег, легонько поглаживая острые лопатки Сережи большим пальцем. Рыжее недоразумение лишь обиженно фыркнуло ему в плечо. - Нельзя, - глухо согласился Сережа, цепляясь тонкими пальцами за жилистые предплечья. – Очень сильно нельзя. - Сереж, - вздохнул Олег, убирая руки со спины Разумовского и делая шаг назад. Сережа по инерции потянулся было за ним, но тут же взял себя в руки и остался на месте. У Олега от этого жеста в груди разлилось приятное тепло. – Я что уходил. Короче, я тут подумал, точнее вспомнил, - Олег принялся копаться во внутреннем кармане джинсовки, и, после десяти секунд копошений, вытащил что-то небольшое, что тотчас оказалось заляпано кровью, проступившей с потревоженных ранок на костяшках пальцев. – Да блин, вот хрень. Короче, вот, держи, прости, я кажется испачкал её, но… Волков неловко протянул маленькую прямоугольную открытку Сереже, который с недоумением взял её в руки и, переведя взгляд на рисунок, сначала замер, а потом растянул губы в совершенно блаженной улыбке. - Рождение Венеры? – Сережа нежно погладил глянцевую поверхность открытки и перевел взгляд на Олега. – Спасибо. - Заметил её на Невском после последней экскурсии, но тогда не успел купить. И никак не мог выкинуть из головы. Знаю, глупо, - таким смущенным Олега Сережа не видел никогда. Но от всего этого, от того, что Олег вспомнил, что не поленился доехать до центра, убив полдня, что сейчас стоял перед ним, старательно делая вид, что ничего такого странного не произошло, обычный жест, так все друзья делают – от всего этого Сереже было тепло и слегка волнительно. Кажется, происходило что-то из ряда вон выходящее. - Ничего не глупо, Волче, - Сережа мельком глянул на обратную сторону открытки, где сейчас темнело смазанное пятно от крови. – Это для меня много значит. Олег, легко улыбаясь, вытащил из Серёжиных рук открытку и, раскрыв до этого находящийся у него в руках истрепанный блокнот, вложил туда репродукцию и протянул Разумовскому. Сережа, чуть помедлив, забрал его и прижал к груди, словно боясь, что его снова попытаются отобрать. - Вот, теперь полный комплект, - сказал Олег, поправляя джинсовку и чуть подталкивая Сережу вперед. – А теперь пошли, нас уже, наверное, потеряли.

***

- Я забрал документы, - Олег поставил пакеты с продуктами на пол их общей комнаты в общаге и вылез из видавших виды кроссовок, безжалостно наступая на пятки носком. Сережа, до этого устало листавший учебник по какому-то очередному сложно выговариваемому предмету, замер. Потом аккуратно закрыл его, отложил в сторону и, медленно сел на кровати, опуская худые длинные ноги на пол. Провел рукой по волосам, убирая непослушные пряди, лезущие в глаза и вежливо спросил: - Что? Олег же, не обращая внимания на Разумовского, выкладывал на стол печенье, щелкал кнопкой электрического чайника, притаившегося в углу и критически осматривал кружку на предмет помытости. Кружка явно не соответствовала его санитарным требованиям. Олег поморщился, отставил кружку и наконец соизволил повернуться к Сереже. - Я забрал документы из универа и ухожу в армию. Как раз попадаю на весенний призыв, - терпеливо повторил он, глядя Серёге в глаза. Тот удивленно поднял брови, безмолвно предлагая продолжить начатый спич. Олег упрямо молчал, скрестив руки на груди в защитном жесте. Сережа тоже молчал. В окно издевательски дул противный мартовский ветер, еще слишком холодный, чтобы им наслаждаться, но уже не такой пронизывающий, как пару недель назад. Но все это не имело абсолютно никакого значения, потому что Волков однозначно сдурел и теперь нёс какую-то пургу под видом нормальной человеческой речи. - Почему? – первым сдался Сережа. Олег тяжело вздохнул и растерянно потер рукой щетину на щеке, разом теряя весь свой воинственный настрой. Сережины школьные страхи не оправдались и Олег, в конце мая впервые услышавший от Разумовского осторожные предположения, что они больше не увидятся что он, к примеру, хочет перебраться в Москву, лишь покрутил у виска пальцем и послушно подал документы в один ВУЗ с Сережей. На эконом, правда, а не на информационные технологии, но это были частности. Они даже выбили общую комнату. Ну как выбили. Олег просто взял на себя все дипломатические переговоры и уже к вечеру довольный перетаскивал их скромные пожитки на четвертый этаж вполне себе приличного здания. Они даже пережили первую сессию без хвостов, вдоволь нагулялись по праздничному Петербургу и снова вернулись к учебе. И тут такие новости. - Я полгода думал, - признался Олег, делая шаг назад и приваливаясь бедром к столу, - я не буду экономистом, мне вообще не вперлись все эти цифры и бумажки. Я не знаю, чего хочу. Единственное, что я умею – махать кулаками. Тем более, - он пожал плечами, - всё равно служить. Раньше, позже, без разницы. - Олег, - Сережа непонимающе качнул головой, - ты мог перевестись, перепоступить, уйти в академ, на заочку. Да что угодно, но ты сбегаешь хрен знает куда сидеть целый год в казарме. - Два года, - Волков переступил с ноги на ногу и отвел взгляд, - я решил сразу на контракт. - Ммм, решил он, - протянул Разумовский, раздражаясь. – Спасибо, что сказал прежде, чем начал собирать сумки, - Сережа внезапно замолчал, перевел взгляд на свои руки и через паузу уточнил, не поднимая глаз. – Тебя уже не переубедить, да? Олег вздохнул и в два шага преодолел разделяющее их расстояние, присаживаясь на корточки перед Разумовским. Сережа продолжал упорно смотреть на руки, поэтому Олег протянул руку и сжал холодные пальцы. - Я не сбегаю, Сереж, - тихо сказал он. – Помнишь, ты как-то сказал, что в армию по своему желанию идут только те люди, которым больше некуда идти или есть от кого бежать? Так вот, это не так. Я иду туда для того, чтобы хоть что-то стало проще. Выбираю путь и иду по нему, понимаешь? Я просто хочу, чтобы хоть что-то, хоть одна вещь в моей жизни стала простой и понятной. Я так сильно задолбался, - Олег уткнулся лбом в их переплетенные руки и выдохнул. Олег слышал, как тикали настенные часы, он сам пару дней назад поставил в них новые батарейки, до этого они полгода показывали без пятнадцати семь. Сережу это устраивало, он даже шутил, что наконец живет моментом. Теперь Олег слышал мерные щелчки стрелок и сейчас больше всего на свете хотел, чтобы время остановилось, законсервировалось в этом моменте, где есть он, Сережа и эта крохотная душная комната с обоями в дурацкий цветочек и деревянной скрипучей дверью. Но время безжалостно текло, заставляя жить, принимать решения и надеяться, что не совершаешь еще больше ошибок, чем пытаешься избежать. Олег сдержал дрожь, когда Сережина рука опустилась ему на голову, зарываясь в отросшие темные вихры и нежно перебирая пряди. Олегу сейчас было практически жизненно необходимо прижаться щекой к худому бедру, сжать сильнее острые колени, почувствовать под руками родное тело, вдохнуть слегка соленый запах кожи. Но он привычно затолкал скребущееся в груди желание на уже родную цепь, как заталкивал поглубже подобные мысли раньше. Сережа не оценит таких порывов. У Сережи на уме одни формулы, строчки кодов и очередная идеалистическая дребедень, выдернутая из контекста пар по философии. Сереже не нужен Олег так, как тот нужен ему. Он даже попытался отвлечься от своей нездоровой привязанности к Сереже, когда понял, что готов разорвать в клочья любого, кто подойдет к Разумовскому ближе, чем предполагают границы обычного приятельства. Начал встречаться с Катей, совершенно очаровательной нежной девушкой с их потока. Специально выбрал кого-то, кто не был хотя бы отдаленно похож на Сережу. У Кати были веснушки, зеленые глаза и нездоровая тяга к театру, в который она таскала Олега чуть ли не каждую неделю. Не то чтобы Волков сильно духовно обогатился после всех этих вылазок, но Питер посмотрел. Сережа, будто прочитав мысли Олега, спросил: - Катя знает? – и чуть сильнее сжал волосы Волкова, от чего тот чуть не заскулил. От неожиданности, конечно же. Он себе подобное никогда не представлял, честное слово. - Мы расстались, - пробубнил тот не поднимая головы, - еще на прошлой неделе. - Дурак ты, Волче, - вздохнул Разумовский, продолжая гладить Олега по волосам. Волков мог поклясться, что почувствовал, как Сережа начал было склоняться к нему, будто желая прикоснуться губами к макушке, но на середине резко передумал и выпрямился обратно. И правильно. Нечего ему давать надежду. А дальше все завертелось с бешеной скоростью. Подача заявления, медкомиссия, сборы, судорожные прощания с откуда-то вылезшими новыми знакомыми, грустный взгляд Разумовского, преследовавший Олега и днем, и ночью, последняя ночь перед отъездом. Сережа смотрел на него таким печальным взглядом, что Олег чувствовал себя последней паскудой на планете, но уже ничего не мог поделать. Когда они уже стояли на перроне, не замечая снующих вокруг парней в такой же зеленой, как у Олега форме, смазанных прощаний, доносящихся со всех сторон, переругиваний опаздывающих на свой поезд людей, Сережа вдруг вытащил из знакомого черного рюкзака дешевый телефон и протянул Олегу. - Не забывай там про меня, Волче, - тихо попросил он, смотря на Олега своими невозможными голубыми глазами, - и возвращайся скорее. Олег только потом, в поезде, разблокировав телефон, открыл контакты и нашел там только один номер – Сережи. Впрочем, ему больше и не нужно было. Но сейчас он не глядя забрал телефон и шнур от него, сунул в карман и, чуть поколебавшись, крепко обнял Разумовского. Олег предпочитал думать, что тихий всхлип, прозвучавший где-то в районе плеча, ему причудился, а тонкие руки не сжимали его за шею так, что невозможно было дышать. - Я напишу, как доеду, - разжимая объятья, сказал Волков, привычным жестом пытаясь зачесать волосы назад, но натыкаясь на колючий ёжик, которым обзавелся накануне вечером. Сережа кивнул, подал сумку и не сводил взгляд с уносящегося поезда до тех пор, пока тот окончательно не стал едва различимой точкой на горизонте.

***

Кошмары вернулись в эту же ночь, как уехал Олег. Первые пару месяцев Сережа почти с удовольствием наблюдал, как полыхает огнем сначала тот злополучный поезд, увезший Олега хрен пойми куда. Волков в этих снах стоял рядом и, держа Сережу за руку, наблюдал за горящим разваливающимся поездом вместе с ним. Потом, как только Олега окончательно распределили куда-то под Владимирскую область, и он смог выторговать пару часов с телефоном и отзвониться Разумовскому со скудным докладом что, как и каким образом, во снах начала гореть абстрактная военная часть. Сережа первые два месяца молча кипятился, пару раз порываясь поехать к Олегу, любой ценой выторговать встречу с ним, а потом демонстративно открутить голову за то, что посмел вот так взять и кинуть его тут одного. Еще через три месяца злость притупилась, уступив место грызущему одиночеству. Олега не хватало от слова «очень». Сережа раньше даже не замечал, сколько всего они делили на двоих – быт, совместные вечера, учебу. Даже демонстративно молчать целый вечер в углу, щелкая мышкой и пялясь в экран дешевого ноутбука в кредит было приятнее, когда в комнате был еще кто-то живой и дышащий. Но теперь кровать Олега пустовала, к Сереже так никого и не подселили. Вслед за одиночеством пришло осознание собственного эгоизма. Прокручивая на репите всю их жизнь, день за днем, кадр за кадром, Разумовский понимал – это он всю жизнь цеплялся за Олега, висел мертвым грузом, требуя защищать, терпеть, смиряться с его выходками. Это он принимал как должное то, что Олег вечно решал его проблемы, делал жизнь проще ничего не прося взамен. Олег был нужен ему, а не он Олегу. Волков мог прекрасно существовать без него, удали его из уравнения, Олег бы ничего не потерял, даже выиграл. В этом Сережа убедился, когда все же накопил денег и смог примчать в очередное увольненье Олега. Они встретились возле КПП, когда веселый Олег выходил вместе с сослуживцами, радостно перешучиваясь и хлопая друг друга по плечу. Увидев его, Олег на пару секунд замер и разом переменился в лице. С него пропала вся веселость, в глазах появилось что-то такое тоскливое и голодное, а рядом стоящие парни переглянулись. Сережа тогда ничего не понял, послушно проследовал с ними в ближайший бар и весь вечер смотрел как Олег методично напивается. Под конец вечера, Волков, напрочь забыв про своих друзей и весь обратившись во внимание, слушал про Сережины идеи новой свободной соцсети, преданно смотрел в глаза и будто нарочно постоянно сталкивался с ним коленями под столом. Вернувшись обратно домой, в Питер, Сережа долго не мог выкинуть из головы как легко Олегу было рядом с парнями из взвода и как тот сторонился его, расслабившись только после того, как выпил. Он так сильно ненавидел их всех, не зная имен и не видя половины лиц. Только потому что отобрали Олега, сами того не понимая, лишили его самого светлого, самого важного. Сережа варился в своей бессильной злости, презирая себя за эгоизм, а весь мир за то, что тот оставался равнодушен к его боли. С каждой их встречей, с каждой неделей это было все очевиднее. Кошмары стали еще более жестокими и стали приобретать вполне себе конкретные лица и черты. Те самые парни, которых видел Сережа рядом с Волковым, те самые серые бетонные коробки их части, мерзкие черные ворота, отрезающие его от самого дорогого человека в его жизни, все то, что отбирало у него Олега, все это во снах полыхало, искрилось. И Сережа не чувствовал ничего, кроме мстительного удовлетворения. Убегая от себя, от клокочущей злости и накатывающего волнами одиночества, Сережа ударился в учебу. Строчка за строчкой, код за кодом – его жизнь теперь состояла из бесконечных символов, языков программирования и вполне конкретной задачи – убежать от самого себя как можно дальше.

***

Олег вернулся под конец Сережиного третьего курса только для того, чтобы сказать, что он подписал новый контракт, опять на два года. Сережа устало смотрел на повзрослевшего Волкова, кажется, раздавшегося в плечах еще сильнее, с военным загаром ровно по воротник и рукава камуфляжной футболки, с почерневшими ногтями и идеально ровной спиной. И чувствовал, как в груди еще сильнее завязывается тугой узел тоски. Перед ним стоял совершенно другой человек, практически чужой, но смотрел как прежде, все тем же светлым открытым взглядом, словно не было этих двух лет редких переписок, отрывистых встреч и многонедельного молчания. Понимание обрушилось на Разумовского все там же, в душной комнате с обоями в дурацкий цветочек, в середине чертова апреля. Это было так неожиданно и вдруг просто, что Сережа открыл было рот, чтобы сказать единственно правильные слова: «не уходи, я без тебя жить не могу, только существовать». Но в итоге выдал всего лишь: - Я буду скучать, - и отвернулся, чтобы залить мерзкий кислый растворимый кофе кипятком. Шурша печеньем, Сережа думал, насколько сильно его жизнь пошла по пизде, если он сейчас воюет с пачкой «Юбилейного», вместо того, чтобы просто развернуться и запрыгнуть на Олега. Сжать ногами узкие бедра, закинуть руки на сильные плечи и потереться своей щекой о колючую щетину, чтобы до красноты, до раздражения на следующее утро. Втянуть запах солнца и пыли, которые, кажется, пропитали Олега насквозь, пройтись языком по шее и наконец узнать, каково это – хотеть кого-то настолько сильно. Сейчас все это казалось таким правильным, таким логичным, словно последний паззл наконец встал на место, и теперь картина развернулась перед Сережей целиком во всем великолепии – ему вообще нахрен никто не нужен во всем мире, включая этот самый мир. Только Олег. Высыпая печенье на тарелку, Сережа логично рассудил, что как бы заманчиво сейчас все ни звучало в его голове, Олег уж точно не оценит. Не после того, как сбежал на два года подальше, а потом шугался каждую встречу как от привидения. Сережа сейчас вот еще постоит, сделает пару выдохов и устроит внутреннюю истерику с пощечинами вечерком, когда Олег заснет. А лучше через пару дней, когда Волков будет катиться на своем поезде в очередную жопу мира и точно ничего никогда не узнает. А Сережа просто переживет. Олег уехал через два дня.

***

А вернулся через два года уже в новенькую квартиру в центре Питера, принадлежащую молодому перспективному владельцу новой популярной соцсети «Вместе» Сергею Разумовскому. Просто позвонил в дверь, зашел, кинул под ноги спортивную сумку и вновь посмотрел на Сережу тем самым взглядом. Сережа лишь тяжело вздохнул, сделал неопределенный жест в сторону гостиной и ушел на кухню. - Если ты пришел сказать, что подписал контракт еще на два года, то я прямо сейчас вышвырну тебя на улицу как поганую псину, - сказал Сережа, выруливая из-за угла с двумя кружками кофе пятью минутами позже. Олег обнаружился на диване, утопая в его мягкости и тонне подушек так, что была видна только небритая морда и все те же честные голубые глаза. - Есть еще вариант контракта на пять лет, - весело отозвался он. - Тогда я тебя пожизненно заблокирую не только в своих контактах, но и во всем приложении в целом, - Олег знал, что Сережа не серьезно, но у того в голосе все равно проскользнуло что-то нерешительное, словно тот, и правда, мог такое сделать. - Расслабься, - Волков потянулся вперед, цепляя кончиками пальцев белую керамическую кружку и пододвигая ее к себе ближе, - я туда больше не вернусь. - Набегался? – по задумке, должно было прозвучать ехидно, но получилось скорее жалко. Сережа поморщился. Ну что он за тряпка, и часа не прошло, а он уже готов предложить Олегу не только кофе и гостевую комнату, но и начать уговаривать остаться тут на подольше, желательно навсегда и с пропиской. Они еще немного помолчали. Сережа отстукивал неровный ритм по кромке кружки, раздумывая с какой стороны подобраться с вопросами, которых накопилось так много, что сейчас они слиплись в один огромный комок, вычленить из которого ничего адекватного не представлялось возможным. Разве что паническое «ты правда вернулся?», но это был уж совсем какой-то бред. Олег же в упор рассматривал ушедшего в свои мысли Сережу. Господи Боже, как же он скучал. По его ворчанию, нервной привычке дергать ногой, по огненно-рыжим волосам, вечно искусанным губам, бесконечно длинным ногам вечно непомещающимся под столами, слегка дерганым движениям и вот этому спокойному, обволакивающему голосу. Зря он думал, что армия может что-то сделать с этой его нездоровой привязанностью и огромной, практически космических размеров, влюбленностью. Стоило сбегать так далеко, чтобы понять, что Сережа – единственное, о чем он будет думать перед лицом смерти. Теперь осталось только придумать, как корректно донести до самого Разумовского, что Олег не против свернуться клубком у его ног и пролежать так до конца жизни. На любых условиях. - Как долго я могу рассчитывать на твое гостеприимство? – Олег отставил кружку и потянулся, привлекая внимание Сережи. Тот перевел взгляд на Волкова и выгнул бровь. - Олег, тебе там голову повредили, или что? – Сережа возмущенно цокнул. – Ты можешь оставаться столько, сколько посчитаешь нужным. - Ну, может у тебя тут личная жизнь, и ты не планировал видеть тут меня на постоянной основе, - Олег пожал плечами, краем глаза наблюдая за сменой эмоций на обычно спокойном лице Разумовского. Сережа же балансировал на грани истерики и абсолютного непонимания всего. С одной стороны, отчаянно хотелось заорать что-то вроде «все, чего я хочу – повесить на тебя ошейник и никогда больше не отпускать дальше, чем на два метра», а с другой – смертельно оскорбиться, что про него вообще можно было так подумать после стольких лет дружбы. - Мне двадцать четыре и у меня своя соцсеть. Конечно же, у меня так много времени на личную жизнь, три раза уже развелся, - огрызнулся Разумовский, с вызовом смотря на расплывшегося в улыбке Олега. - Ну вдруг, - протянул тот. А потом помолчал и все же спросил: - Сублимировал, значит? Вспыхнувший румянец на щеках закатившего глаза Сережи был лучшим ответом. Волков подавил смешок. Раскладывая свои вещи в гостевой комнате, Олег думал о том, как быстро они вернулись на ту точку, от которой ушли. Будто не было пропасти в четыре года, в несколько миллионов долларов и пары тысяч выстрелов. Будто они снова встретились и сняли жизнь с паузы, поставленной росчерком в военном контракте. Стянув с себя футболку, Олег замер, уставившись в окно, где темным ковром растекался родной Питер, снова привычно дождливый и холодный, каким был и два, и четыре года назад. Практически всегда. Сбоку с тихим щелчком открылась дверь, впуская сквозняк и Сережу, держащего в руках два свертка с полотенцами. - Так, тут еще зубная щетка, новая, видишь, Олег, как я тебя ценю. Мочалка, и я принес твои старые футболки, которые ты любезно… Голос Сережи сорвался так резко, что Олег подобрался за секунду, разворачиваясь и, нащупывая рукой нож в заднем кармане, принялся шарить взглядом по комнате, выискивая опасность. Но ничего не было, только замерший бледным изваянием Сережа, осматривавший Олега паническим взглядом с головы до ног. - Что случилось? – осторожно спросил Олег, делая шаг к двери. Сережа странно вздрогнул и перевел отчаянный взгляд на мужчину. - Ожог, - выдохнул Разумовский, бледнея еще сильнее, - откуда он? Олег поморщился. Он планировал рассказать об этом примерно никогда. Особенно Сереже, зная о его особых отношениях с огнем. Надо было так глупо попасться в первый же день, когда они оба еле стоят на ногах от усталости. - Сереж, давай завтра, - предпринял попытку Олег, но судя по взгляду напротив, это было бесполезно. Зная Разумовского, тот до утра накрутит себя как спагетти на вилку, строя теории одна другой хуже. Конечно же, Сережа упрямо помотал головой и зашел в комнату, сбрасывая свою ношу кучей на краю кровати и садясь рядом, приготовился слушать. Олег почувствовал себя слегка неуютно, стоя в одних штанах посреди темной комнаты и ощущая на себе серьезный взгляд. Чуть подумав, он натянул на себя футболку обратно и сел в кресло, напротив. - Ну, собственно, из-за этого я и вернулся, - небрежно начал он. – Это была наша последняя операция, в которой все изначально пошло…ммм, не так, как должно было, - Сережа одними губами подсказал напрашивающееся «по пизде», на что Олег только хмыкнул и кивнул. – Случилось сразу и все. Радист, который не проверил оборудование перед выходом и потерял связь. Ну, или проверил, но хреново. Потом второй отдел не появился на точке вовремя, из-за чего мы застряли на лишние четыре часа. А потом нас заметили и не знаю, каким хреном мы вообще там выжили. Одну машину подорвали практически сразу, - Олег заметил, как на этих словах вздрогнул Сережа, но упрямо продолжил. Раз захотел сказку на ночь, так пусть слушает. – А по нам палили километров пять, в итоге водитель все же не справился с управлением, и нас перевернуло. Машина загорелась, я пока вылезал, ожидаемо слегка загорелся. Ну а потом сутки ждал подкрепления. Меня и второго выжившего еле нашли, сказали, что чудом. Сережа смотрел на Олега не мигая. На какую-то долю секунды Волкову даже показалось, что голубые глаза полыхнули чем-то опасным и золотым. Но моргнув, все исчезло. Разумовский молчал. - Там вообще всем не повезло, кто участвовал. Один отдел тринадцать часов отстреливался сидя в скалах, другой попал в песчаную бурю. Так что считай, я еще легко отделался, - добавил Олег, сам понимая, что это звучит как очень слабая отмазка. Сережа медленно встал, разгладил помявшуюся домашнюю футболку и, переведя взгляд на Олега, подошел к нему. Склонившись так низко, что рыжие пряди щекотно касались лица Олега, он, не отрывая взгляд, практически прошипел ему в лицо. - Если в твоей светлой голове еще хоть раз возникнет мысль вернуться туда, то знай, я охуительно сильно против. И вышел, раздраженно хлопнув дверью в повисшей тишине. Олег подумал, что это самая горячая вещь, которую он видел в своей жизни.

***

Всю эту ночь Сереже снилось, как ярко полыхает перевернувшаяся машина и Олег вместе с ней.