Dog’s days

      Я смотрю на хрупкий силуэт перед собой. В жилистых подростковых руках — дрожь, в зеленых глазах — страх. Этот человечек не дальше десяти метров от меня. На нем маска, такая же что и на мне, но в отличие от него, я не ощущаю страха от неизвестности, которую маска создает.       Мы в замкнутом холодном помещении одни. Эта комната раньше могла быть классом для таких же детей как и он, но сейчас это помещение, в котором каждые две три недели проливается кровь. Вместо окон зеркала, за которыми кроются наши «надзиратели». Передо мной самый молодой объект из всех, с которыми меня когда-либо ставили в спарринг. Это не проверка способностей, не экзамен, это убийство.       В груди ощущаю тяжесть, если бы я мог, то ушёл, но мои ноги прикованы к полу. Я не могу, а точнее, не имею воли, даже опустить глаза.       Я просто знаю, что я в черных тяжелых армейских ботинках, которые, возможно, добьют ребёнка передо мной через каких-то пятнадцать минут.       Я теряю ощущение пространства и слышу только голос, и это не мой голос. Все мои мысли это: «Желание» убивать, которое живет во мне постоянно. «Ржавый» душой я уже больше полувека. «Семнадцать» человек было убито мной за последнюю миссию. Из них шесть были гражданскими. «Рассвет» живет в моей голове отдаленным воспоминанием. Я солдат темноты. «Печь» во времена войны пугала людей также, как сейчас я. «Девять» ножевых были нанесены мною самому стойкому оппоненту. «Добросердечный» тот человек, который запретил на спарринге все оружие кроме собственного тела. «Возвращение на Родину», о которой я уже ничего не помню, это забытая мечта сержанта. «Один» — состояние, к которому невозможно привыкнуть, но когда ты инструмент чужой воли, это перестаёт быть проблемой. «Грузовой Вагон» последние слова, которые окончательно вытесняют из головы меня прежнего.       Он в моей голове. Я должен убить подростка перед собой. Где-то в глубине души я надеюсь, что меня остановят до того, как я завершу свою миссию.       По внутреннему радио раздается сигнал, который оповещает нас о начале бойни. Каждая мышца моего тела активируется. По пустой комнате раздается механический звук активации моей руки. Я бросаю взгляд в сторону объекта. В жилистых подростковых руках напряжение, в зелёных глазах — сталь.       В три широких прыжка он преодолевает расстояние между нами и замахивается. Он лёгок.       Я двигаюсь ему в противоход. Я ставлю блок на каждый из его быстрых ударов. Я хватаю его бионической рукой за плечо, он уходит вниз и выворачивается. Он резок.       Я подсекаю его в повороте ногой. Он перепрыгивает её, уходя в кувырок. Он пластичен.       Я надвигаюсь на него чтобы нанести удар сверху, пытаюсь успеть до того, как объект примет положение стоя и снова будет готов к бою. Я делаю несколько ударов, но кулаки лишь рассекают воздух. Он быстр.       Из кувырка он делает несколько уклоняющихся перекатов и проскальзывает у меня между ног, оказываясь позади. Я оборачиваюсь, но он выпрыгивает вверх ногами и попадет мне в голову, я дезориентирован на секунду. Он не беззащитен.       Объект пользуется моей секундной слабостью и наносит ещё один удар только уже кулаком. Короткий удар рассекает мне скулу, маска начинает сползать с моего лица. Я сбрасываю её из соображения убрать лишние помехи. Объект на микросекунду теряется, мне этого достаточно, удар. Хрупкое тело отлетает к стене и с глухим ударом бьётся о стену. Он оставляет на стене кровавый след, хватает себя за затылок, но не произносит ни слова. Он не сдаётся, я не имею возможности сдаться.       Я снова близок к нему. Я хватаю его за горло, поднимаю по стене. Он одной рукой немного раскрывает металлический захват до того, как рука намертво фиксируется на шее. Я наношу удар в живот. Он — сталь.       Объект делает удушающий захват ногами. Я не отпускаю руку, она не разомкнется даже если я начну терять сознание. Я бью его свободной рукой в спину, и попадаю в позвоночник. Первый всхлип боли. Захват ног сильно слабеет. Его рука выскользнет из металлического ожерелья в виде моей руки. Хватка у шеи усиливается. В зелёных глазах снова мелькает страх и мольба. Он растерян. Его руки тянутся к моему лицу, но он не способен дотянуться. Он инстинктивно упирается обеими руками в металлическую руку, но теперь он ничего не сможет сделать. Я в секунду пригвождаю его маленькое тельце к полу. В глубине души я надеялся, что он потеряет сознание от удара, чтобы мне не пришлось его душить, сдерживая предсмертные мышечные конвульсии из-за недостатка кислорода. Но взгляд снова сверлит меня, в глазах боль и ненависть. — Сержант Барнс — слышу сиплый шепот через маску. Я нервно сглатываю, но его манипуляции бессмысленны: я машина.       Я зажимаю объект ногами, а на шею добавляю руку. Я мог свернуть ему шею, но так я точно потеряю возможность спасти этого молодого агента, обман мозга, которым я обосновываю происходящее. Я душу его двумя руками. Я смотрю прямо ему в глаза. Его взгляд постепенно теряет осознанность. Я начинаю чувствовать неконтролируемое сопротивление его тела. Меня никто не останавливает. Зелёные глаза захлопываются.       С закрытием его глаз меня окутывает два противоречивых чувства, и одно из них — облегчение. Оно проходит холодом от плеч по всему телу вниз, и возвращается обратно к груди, освобождая меня на выдохе. Второе же чувство — стыд. Вскипающие ощущение в районе солнечного сплетения, оно распространяет жар по всему телу, жар, который призывает тебя провалится сквозь землю и перестать существовать. Именно это чувство, порожденное беспомощностью и безвольностью, которые не свойственны воину, полностью пожирает и засасывает, не имея никакого выхода вне.