Пирофобия

      Песок хрусткий и колкий. Он скрипит под ногами и забивается в рот и нос. Больно, почти что до слёз. Воздух же обжигающе горячий. Вокруг словно одно сплошное пожарище. Жаркое, жадное и жаждущее крови. Душно. И страшно. Неумолимо страшно.       Тыльной стороной перепачканной ладони Олег стёр с лица пот и всё тот же проклятый песок, липнущий к коже. И как его только сюда занесло? Совсем недавно он же ещё совсем мальчишкой был. Смешливым, драчливым, таким, каким и полагается быть мальчишке. Разве что одиноким настолько, что волком хотелось выть на полную болезненно бледную луну. А сейчас он — не повзрослевший по сути ещё, но и не ребёнок уже — горит заживо среди тонн подозрительно напоминающего прах песка. Непонятно, зачем и ради чего. Война — всегда дело идеи. Он же — солдат удачи. Такие тут на работе просто. Почти как клерки в нелюбимых офисах из блестящего пластика и прозрачного стекла, только среди дыма и копоти. И так, пожалуй, даже тоскливее. Тут даже каким-нибудь глупым едва живым растением в горшке, громоздящимся на рабочем столе, и кружкой с глупой надписью не обзавестись. Ничем, что пустит тоненькие ниточки связи. Сделает пусть и явно не любимое место «своим».       Волков тут чужой. В этом котле и под светом жгучих лучей такого же бледного как и повисшая над петербургским небом луна — хоть вой — солнцем он не на своём месте. Ощущение это зудит то и дело назойливой мухой. Даже когда нездоровый азарт заставляет кровь закипать в жилах, когда от выброса адреналина заходится торопливым стуком сердце и покалывает кончики пальцев. И пусть вряд ли Олег умеет делать что-то лучше чем убивать, не сидится ему тут, в полыхающей огнём войны Сирии. Тянет его что-то назад отчаянно.       Одно маленькое совсем, но навязчивое желание. Хотя бы мельком взглянуть на безлюдный пляж, где песок мягкий, а ветер ласковый. Где солнце рыжее-рыжее. Солнце его. Рыжее.       Ветер поднял песок и наотмашь бросил его в лицо. В ушах гудело, звенело и грохотало. Иногда Олег был совсем не против любым возможным способом оборвать этот звук. Он устал. Глупо было это отрицать. Они все тут устали.       Но если сослуживцы грезили домом, то Олегу моря бы. Большой и неприветливой воды. И чтобы ветер, свежий и прохладный, пах солью. А вода рыжая-рыжая. И обманчиво-тёплая. Солнце путается в рыбацких сетях и тонет в обугленных останках хижины. Пляж нелюдимый, но свой уже какой-то, до каждой песчинки изученный. С ним Волков сплетён не цветами и кружками, а кое-чем посолиднее. И фантастичнее. Настолько, что верить в такое в его возрасте как-то глупо даже. Но во что-то же верить нужно. Олег верит в шелест волн и крики птиц. И в солнце верит. Рыжее-рыжее.       Пламень по цвету с ним почти сливается. Но не целует кожу ласковыми лучами, а жжётся. И режет вспышкой по глазам. Волков не замечает его подозрительно долго. Один песок кругом. Колючий как битое стекло. Только шум нарастает и нарастает. Тревога даже свиться в груди не успевает. Это на сон похоже. На настолько нереалистичный, что даже не страшно совсем, кошмар. Песок словно вплавляется в кожу. Вспышка, грохот, удар. Гарь, дым — всё вперемешку.       Олег теряется. Он помнит белое солнце и собственные торопливые шаги, обрывки разговоров и смутных планов. Помнит, как долго шли от лагеря, как шутили по привычке совсем мрачно и не смешно. И недоброе что-то парило в воздухе над их головами. Потом закрутилось всё. Огонь, жар, треск стрельбы, короткие резкие фразы, грубые голоса и поблёкшие глаза.       Его выбрасывает из этого жутковатого калейдоскопа как рыбу на берег. И это всё ещё не страшно. Страх приходит с пониманием. Олег же понять физически просто не успевает. Ещё секунду назад ведь тревожно хмурил брови и вглядывался в неприветливую даль. А теперь уже где-то словно за этой далью. Настолько далеко, что почти у берега Финского залива, по которому он так скучает.       Вдох. Выдох. Песка уже полные лёгкие, кажется. Он скрипит на зубах неприятно. На языке же оседает металлический привкус. Вдох. Выдох. Боль.       И рыжее солнце вспыхивает перед глазами.       Каждый, даже самый лучший солдат иногда даёт осечку. И зачастую, чем лучше ты делаешь свою работу — тем дороже стоит тебе эта осечка. Олег же принципе играть любил только по-крупному. И ставки его росли с каждым днём.       Вот только, забавная ирония, Волков умудрялся быть столько же плохим, сколько азартным игроком. Всегда в пух и прах проигрывался. И эта игра исключением не становится. Ошибка совсем несущественна — всего один лишний шаг. Расплата же по температуре как солнце, а на вкус как свежая кровь.       Олег видит, как у него перед носом взрывается сверхновая. Тело тяжелеет. Дышать нечем. Жарко и душно так, как никогда ещё не было. Воздух свистит в ушах. Свист этот поразительно напоминает вопль. Секунды затягиваются. Волков успевает вспомнить и пляж, и солнце, и запах соли, и собачий лай, и прохладу ветра, и негромкие голоса, и треск костра, и каждый глупый детский страх, и каждую глупую детскую мечту. Он хочет вспомнить ещё что-то. Или посмаковать напоследок один из любимых фрагментов жизни. Но алые вспышки обращаются вдруг шёлком волос. Огненно-рыжих. И в эпицентре ужаса вырастает вдруг знакомый до боли силуэт.       Это ведь бред уже. Наваждение. Галлюцинация. Всегда им было. Но горячие ладони ложатся на щёки, опустив кончиками пальцев веки.       Свет гаснет. Боль затихает. Олег слышит море. И видит солнце. Рыжее-рыжее.

***

      Песок под ногами мягкий, но прохладный, стоит зарыться в него пальцами поглубже. Сверху же он остыть ещё не успел — совсем недавно отгорел полдень, но время начинало уже клониться отчаянно к вечеру. Олег такое время любил. Оно казалось особенно уютным. Но только здесь, на улице. В стенах детского дома в эти часы становилось особенно тесно. И Волков был уверен, даже если бы он был чуть менее несносным ребёнком, он бы всё равно сбегал. Потому что как вообще можно не сбегать, когда тут, на маленьком диком пляжике, так.       Описать, как это «так», не хватало красноречия. Впрочем, за Олега всё говорило то, как он сбрасывал торопливо потёртые кеды и бежал, как могут бежать только дети — не куда-то и не от чего-то — просто бег ради самого бега, потому что от обилия энергии кружится голова, к воде. Вода манила своей монументальностью и не кажущимся чем-то неприветливым равнодушием. Ветер по-отечески трепал непослушную тёмную чёлку. Олег смеялся звонко, как могут смеяться только дети, раскидывал руки, подставлял чуть посмуглевший от неожиданно кусачего местного солнца кончик носа под становящиеся по-матерински тёплыми солнечные лучи, и чувствовал себя тут дома.       Одиночество, такое, какое детям, казалось бы, совсем несвойственно, разжимало слегка свои когтистые лапы. И ради этого стоило потерпеть глухую печаль и беспокойство в глазах воспитательницы, качающей перед ним головой. Олег не был глупым и бесчувственным тоже не был, знал, что та переживает. Она ведь тоже не глупая и не бесчувственная — замечала, как с виду активный, энергичный даже больше, чем следовало, от этого неусидчивый и невнимательный мальчишка, то ладящий со всеми, то разбивающий в день не по одному носу, на самом деле носит где-то за по-птичьи тонкими ещё рёбрами жуткое и слишком для ребёнка большое чувство. Олег Волков не был похож на обычных новеньких. Подавленность в нём была умело спрятана. Возможно, поэтому приняли его легче чем многих. Вот только себя обмануть, как ни старайся, даже если ты взрослый и умный, коим Олег себя никогда и не считал, не выйдет.       День был особенно ласковый. Он имел лёгкий привкус тёплого молока с мёдом. Солнце тоже сначала было медово-жёлтое. А потом стало огненно-рыжим. Его свет отражался от воды и падал отблеском на песок. Именно в тот вечер на песке и нашёлся мальчишка, тоже рыжий, будто осколок этого самого солнца. Он сидел, притянув к себе костлявые коленки. Волосы, длинные как у девчонки, чуть вились у шеи. Ветер дёргал их так как дёргают особенно хамоватые одноклассники девчоночьи волосы. А солнце чуть золотило макушку.       Олег опешил даже. Вот так глупо. Красиво потому что было. Жуть как красиво. Волков никогда себя особенно чутким до красоты не считал. А тут вот ёкнуло что-то. Узнай кто об этом, засмеёт ведь. Пришлось стряхнуть наваждение, как собаки стряхивают воду с шерсти — резко мотнув головой, растрепав ещё больше вихрастую чёлку. — Эй! — окликнул мальчишку Волков. Звонкий голос поднялся куда-то вверх, растворяясь в криках птиц.       Мальчишка обернулся. Забавно наморщил нос и сдул упавшую на лицо прядку. Что-то странное промелькнуло в его удивлённо распахнутых светлых глазищах. Он хлопнул пару раз рыжеватыми ресницами и даже рот от удивления приоткрыл. Не ожидал, ясное дело. Олег и сам не рассчитывал тут кого-то встретить.       Но, увы, такую гамму эмоций выдать он не смог. Лицо у пацана этого было слишком уж подвижным. Слегка нервным даже. Волков, если бы очень постарался, не смог бы заставить своё так же отражать не то что каждую эмоцию — тень эмоции. Он только улыбнулся широко. Только дети так могут улыбаться незнакомцам.       Хотя конкретно этот незнакомец, Олег был уверен, только таких улыбок и заслуживает. Забавный он. Голову по-птичьи склоняет набок и смотрит чуть исподлобья, насупившись. И молчит. А сам как воробей нахохлившийся. Такой не полезет драться. И вряд ли отпустит какую-нибудь гадость. Безобидный он совсем. Лишь бы не зануда ещё был. Если не зануда, то сбегать на пляж станет веселее даже. И среди ребят козырнуть можно будет при случае.       В пару прыжков Волков оказывается рядом. Бросает кеды поодаль. Туда же, где находит ещё одну пару ещё более поношенной обуви. Чужие светлые кроссовки все перемазаны сажей. Неужели рыжий этот тоже лазил по обуглившимся руинам? Тогда точно не зануда.       С размаху Олег плюхнулся на песок. Траекторию его движения проследили чужие внимательные голубые в желтоватую крапинку глаза. — Давно ты тут? — бойко поинтересовался Волков.       Вряд ли когда-нибудь ещё при знакомстве у него не возникнет даже намёка на смятение и на это вызывающее только желание по лицу себя стукнуть непонимание, что и когда стоит говорить, чтобы в лучшем свете себя выставить, и это при том, что проблем в общении с людьми Олег никогда не испытывал. У детей же всегда как-то проще и честнее выходит. Без попыток завернуть истину в шелуху общественных норм и стандартов. Взрослые зовут это примитивным. Но это не примитивность. Это искренность. Обоюдная, причём. И с первых слов противоположную сторону подкупающая. Искренность эта сносит на своём пути все хитросплетения недомолвок как таран. Потому и вера детская прочнее всегда. Взрослые зовут это наивностью. Но это, скорее, от зависти.       Потому что они-то не могут упасть на песок рядом с мальчишкой с самыми красивыми волосами, улыбаться ему, потому что он заставляет улыбаться, и заметить, обязательно заметить, как его губы тоже трогает ответная несмелая улыбка, они не могут и просто прикоснуться к тому, что им нравится. Боятся. И предпочитают только на расстоянии созерцать. — Давно, — негромко отозвался пацан, поёрзав малость неуютно на песке. Было видно, что чужого напора он остерегается. Будто ждёт чего-то недоброго в свой адрес. Но косится всё равно любопытно. Он будто воду холодную кончиками пальцев пробует. И никак не может определиться: прыгать в неё или подождать ещё пару дней, как прогреется. — А часто?       Мальчишка только плечами острыми пожал и снова обнял колени. Выглядел он при этом совсем как-то потеряно. Олег обычно проблемы чужие оставляет их хозяевам, но за этого вот как-то даже тревожно стало. Слишком уже печально его мелкая острая фигурка смотрелась на фоне большой воды. — Я тебя не видел раньше, — Олег вытянул перед собой босые ноги, зарывшись пальцами в остывающий песок. Море приветливо шуршало неподалёку.       Незнакомый пацан неприветливо молчал, закусив нижнюю губу. Улыбка его растаяла так же незаметно как и появилась. — Ну и чего ты морозишься, эй? — Волков подсел чуть ближе, намереваясь было бессовестным образом в лицо чужое заглянуть. Нет, действительно, чего это он? К нему вообще-то с самыми благими намерениями пришли. Мальчишка шмыгнул носом и отвернулся, мотнув шевелюрой напоследок, — Так ты ревёшь что ли? — Олег оказался настырнее, чем то вообще позволяли нормы приличия. — Нет, — буркнул его новый знакомый. Ладно, не знакомый ещё пока. — И чего шарахаешься? Я вообще-то познакомиться хотел. Это просто, знаешь, вроде как, моё место. Я сюда прихожу по вечерам. Нет, то есть, ты тоже можешь приходить по вечерам, — он задумчиво прикусил щёку с внутренней стороны, — Это даже хорошо. Но тогда нам нужно хотя бы познакомиться… — Серёжа, — рыжий пацан вдруг встрепенулся и протянул навстречу Волкову худую перемазанную сажей ладонь, закрытую наполовину таким же грязным фиалкового цвета рукавом. — Олег, — ни секунды не медля он сгрёб чужую руку. Теперь и его пальцы тоже были в саже.       Ладонь у Серёжи была костлявая и холодная. И как он только замёрзнуть тут ухитрился? Хотя, пожалуй, он вполне тянул на человека, способного даже в тридцатиградусную жару зябко ёжиться. Странный он, этот Серёжа. Каждый раз, когда Волков цеплялся взглядом за его лицо, хотелось улыбаться. Сам же Серёжа опускал смущённо глаза. И казалось, стоит в такие моменты даже попытаться перехватить его взгляд — мальчишка тут же вспыхнет щеками.       Нет, жутко странный он всё-таки.       Солнце клонится к закату слишком шустро. Словно именно сегодня торопится куда-то. И Олегу отчаянно хочется схватить его за покатые бока, обжигая ладони, и задержать на небе подольше. Уходить не хочется. Море всё так же шепчет что-то на непереводимом наречии. А Серёжа трещит на ухо как радиоприёмник.       Кто бы мог подумать. А ведь какие-то пару часов назад из него и слова нельзя было вытянуть. Но как выяснилось, достаточно было заверить его, что Олег не подначивать грубо и не за волосы его таскать пришёл. Он просто тоже любит посидеть на берегу. После этого признания пронзительные глазищи совсем по-другому на него посмотрели. С каким-то уважением даже. И вот Серёжа уже на песке рядом валяется, закинув себе за голову согнутую в локте руку. Другой же он описывает замысловатые фигуры в воздухе. И рассказывает что-то увлечённо про приливы и отливы.       И как можно хотеть отбирать его вещи и толкать больно под рёбра? Да, Серёжа (Разумовский по фамилии, как позже выяснилось) был не от мира сего. Но инаковостью своей только подкупал больше. Олег смотрел на него как на восьмое чудо света. Как же ему повезло прийти сегодня на пляж.       Они спелись буквально с полуслова. С полувзгляда зацепились. Будто намерено судьба их носами столкнула. Так просто, так естественно. Серёжа на каждую Олегову шутку смеётся звонко и заливисто. Ему с Волковым хорошо и спокойно. И тепло так, как никогда не бывает тепло от солнца. У Олега мягкий, но внимательный взгляд, а серые глаза поблёскивают синевой, отражая набегающие на берег волны. И он слушает, как никто никогда не слушал. Будто в его жизни нет ничего интереснее разговора о лунных фазах и движении воды. И невооружённым глазом видно, как у Волкова внутри энергия закипает. Ему бы побегать, поднять в воздух снопы брызг и песка, расшугать чаек, жадно вдохнуть солёный воздух, но он сидит. Слушает. Кивает. И улыбается. Лучисто-лучисто. И если у Серёжи улыбка отдающая по-лисьи хитрецой, то у Олега — открытая, честная. — Волк, — безапелляционно заявляет на прощание Разумовский, вычёсывая тщетно песок и из собственных, и из чужих волос. Олегу для этой процедуры приходится ссутулиться и склонить голову. Он уже успел вытянуться, скоро ещё и в плечах раздастся, Серёжа же пока не догонял его отчаянно, — Самый настоящий волк. — Потому что Волков? — Потому что волк, — Серёжа ситуацию совсем не проясняет, — Похож же, — Олег фыркает в ответ только. И хватает кеды, не завязывая, а просто засовывая в обувь шнурки.       Серёжа остаётся сидеть на пляже. Олег долго-долго машет ему рукой и убегает куда-то в синеватые сумерки. Воспитательница сегодня будет качать головой не так строго как обычно. Олежа с румянцем на щеках и застывшим в глазах восторгом обрастает таким очарованием, что отчитывать его не хочется. Редко когда в этих стенах можно наблюдать такое счастье на детских лицах. И нужно быть извергом, чтобы его с них сгонять. А этот конкретный ребёнок ещё все свои оплеухи получит. Уж кто-кто, а Волков, инициатор разного рода бесчинств, точно без них не останется. Слишком острое у него шило в причинном месте.

***

— Серы-ый! — песок из-под ног разлетается ещё в радиусе нескольких метров. В одной руке Олег сжимает собственную обувь, а в другой что-то цветастое и с ярким длинным хвостом, трепещущим на ветру. Ветер сегодня особенно бойкий. А море беспокойное. Но пейзаж вокруг всё ещё разворачивается донельзя миролюбивый.       Серёжа как из ниоткуда возникает. Волков уже к такой его причуде привык. Разумовский как появился на этом пляже в один прекрасный день, так больше никогда не пропадал. То выныривал из-за обуглившейся постройки, то сидел на берегу, то просто возникал у Олега за спиной. Волков этому значения не придавал. Вряд ли вообще кто-то, сбегающий то и дело к новоявленному другу, может задумываться о таких мелочах. Олег был попросту слишком счастлив. Впервые настолько счастлив после того, как жизнь, жестоко над ним подшутив, закинула его в детский дом. Стало, как и должно быть, легко и свободно. По крайней мере тогда, когда его босые ноги касались здешнего песка.       Это было похоже на сюжет из фантастической книжки. Он просто выныривал в другом мире. Иногда Волков даже готов был поверить, что здесь, именно рядом с рыбацкими сетями и почти сгоревшей дотла хижиной, всегда будет тепло, всегда будет солнце, и Серёжа всегда будет ждать его, приветственно сгребая худющими, но, зараза, цепкими руками, утягивая в объятия. Разумовский вообще иногда бывал до неприличия сентиментальным. Над любым другим Олег бы обязательно за это подшутил. Но Серёже шло. Его живость не была напускной развязностью. Он, и правда, словно чуть тоньше чувствовал. А эмоциональность его проявляясь даже в сущих мелочах. Волкову, чего греха таить, это нравилось до чёртиков. Серый был настоящим. Олег не уверен, видел ли ещё когда-нибудь кого-то настолько настоящего. — Во-олк, — в ответ тянет Разумовский, наморщив умилительно острый нос, в отличие от Олега, не желая подставлять его солнцу. Солнце, впрочем, всё равно до него дотягивалось, и веснушки теперь вырисовались на нём совсем отчётливо. Наверное, живи он вместе с Волковым в детдоме, обзавёлся бы уже обидным прозвищем. А любители поострить — разбитыми носами. За это Олег мог бы поручиться. Потому что Серёже и веснушки, и выгоревшие местами до золотистого рыжие прядки были ужасно к лицу. Настолько, что Олегу совсем несложно было разбить за них пару носов.       Вообще за Серёжу несложно было разбить пару носов. Он, может, и странный был, и знал о нём Волков всего ничего, (в этом и надобности особой не возникало) но Олег по-детски эгоцентрично и несколько наивно нацепил на него ярлычок «мой».       Серёжа, кажется и не против был. Его одиночество даже не развеялось словно утренняя дымка, нет, его бесцеремонно разогнали. Волков буквально встряхнул его за плечи и вытянул из кокона липкой и мешающей полной грудью вздохнуть неуверенности то, что Серёжей Разумовским и являлось — сгусток концентрированного хаоса. Состояние это, причём, пусть и было заложено в него самой природой, обычно выхода никакого не находило. Серёжа такого себя стеснялся, боялся, что выглядит глупо, и в глупость эту его обязательно тыкнут носом. Больно и обидно. Он всегда придерживался бессмысленной по сути своей цели — быть лучше, всегда лучше, чем он есть. Но в итоге только зажимался, прятался и нервничал.       Нервничал он вообще больше нужного. Беспокойство то и дело зудело где-то на подкорке. И только у Олега фантастическим образом получалось прикрикнуть на беспокойство это так, чтобы то спряталось подальше. У Олега вообще был талант распространять вокруг себя энергичность и беспечность. Обычно сдержанный Разумовский с ним превращался в настоящую бестию. И, самое главное, им было весело. И веселье это, как с ним, к сожалению часто бывает, не блекло и не затиралось. Темы для бесконечных разговоров не кончались, ввязываться в авантюры было всё ещё ужасно весело, даже валяться на песке, то рассматривая бегущие по небу румяные облака, то толкаясь острыми локтями и коленями, каждый раз было ужасно весело.       Серёжа сгребает друга (его ведь можно уже так звать?) в охапку. Чуть ли не виснет на нём. Олег был бы рад ответить, но руки заняты. И он только тихонько смеётся. Волков после бега взмокший и румяный. И довольный до ужаса. — Да пусти ты, — он пытается стряхнуть с себя Разумовского, за что получает тычок в бок, — Ты как клещ, Серый. Пусти, — Серёжа отлипает всё-таки, — Смотри лучше, что я принёс, — кеды летят на песок, уже обеими руками Олег перехватывает своё яркое хвостатое нечто.       Нечто было слегка кривоватым, видно, что склеенным из цветной бумаги самостоятельно. Склеенным, причём, любовно и скрупулёзно. Оно было рыже-зелёным. И по-настоящему здоровым, огромным просто. — Сам сделал, — с гордостью признался Волков, выглядывая горделиво из-за своего детища. — Ух-ты! — восторженно распахнул глаза Разумовский, которому удалось наконец рассмотреть, что же это Олег притащил. И от восторга Серёжа чуть на месте не подпрыгнул. А может, и подпрыгнул, это просто Олег, так и сиявший, почувствовав признание, не заметил, — Можно? — Серый протянул руки, дабы покрутить в них это режущее глаз своей дикой расцветкой безобразие, — Настоящий воздушный змей! — ветер треплет длинный цветастый хвост и отросшие Серёжины волосы.       Ладони у Разумовского, как оно обычно бывает, все перемазаны сажей. За что Олег уже пару раз называл его Золушкой. На свою же беду. Потому что каждый такой комментарий обязательно заканчивался катанием по песку. Серёжа прямо-таки зверел. Волков отмахивался от него в шутку. Он был крупнее и, очевидно, сильнее физически, но цели именно подраться с Разумовским никогда не преследовал. Если бы преследовал — не хохотал бы так громко. Хотя на это была и другая причина. Разумовский, гадина эдакая, прознал, что Олег щекотки боится до одури. И тут же становится совсем беззащитным, тщетно пытаясь выкрутиться. После этого открытия ни один их поединок не обходился без слишком уж настойчивого желания Серёжи впиться Волкову своими настолько худыми, что почти что острыми, пальцами в рёбра. Волков же волком на это выл. Говорят, у рыжих нет души, враньё всё это. Совести у них нет. Вот у этого рыжего точно. — Ты руки хоть отмой, — фыркает насмешливо Олег, — Что ты опять в хижине этой искал?       Серёжа вопрос игнорирует. Только закатывает всё такие же безбожно испачканные рукава ярко-фиолетовой кофты и старательно вытирает руки о штаны. Демонстративно машет ладонью у Олега перед носом и хватает змея, завороженно его рассматривая. Волков небрежным и совершенно естественным жестом стирает росчерк чёрной копоти с его щеки. И где только эта катастрофа ходячая умудряется каждый раз так извозиться? Сколько он сюда не приходит, Разумовский всегда по уши в пепле и саже. Олегу по большей части плевать, конечно. Он и сам особой чистоплотностью не отличается. Но почему именно сажа? Ни зеленоватых пятен от травы, ни грязи какой-нибудь. Но наседать с глупым вопросом как-то неловко. Да и Серёжа от ответа всегда увиливал. Будто стеснялся. А то, что если Серый стесняется чего-то, из ракушки его выковыривать не стоит, Волков уже понял. — Будем запускать? — не дожидаясь ответа, Серёжа принялся распутывать леску. — Нет, просто посмотрим, — Олег берёт змея и отходит на пару шагов назад, дабы процесс распутывания облегчить.       Вскоре змей вздымается в воздух. На фоне синего неба он выделяется ярким пятном. Олег хватает змея, хватает Серёжу и несётся вдоль берега. Разумовский хохочет над ухом, задирает то и дело к небу голову, засматривается на вьющийся хвост и запинается о собственные ноги. На это смеётся уже Волков. Счастье, жгучее, чистое и искреннее, поблёскивает как искрящаяся под прямыми лучами вода залива.       Берег кажется совсем тесным. Они слишком быстро меряют его шагами. Когда бегут обратно, змея держит уже Разумовский. Олегу не жалко. Слишком много лучистого восторга у Серёжи в его фантастических светлых глазах. Восторга и невероятной свободы. У них ведь на двоих сейчас только смех, ветер и некрепкая бумажная конструкция. И Это всё так упоительно, что сил хватает на то, чтобы проноситься до самого вечера.       Запыхавшиеся, они почти синхронно падают на остывающий песок. Серёжа раскидывает в стороны тонкие бледные руки, прикрыв глаза, а Олег деловито сматывает леску. Они научились правильно в обществе друг друга молчать. Чтобы без заставляющего цепляться взглядом за всё вокруг в отчаянных попытках подыскать тему для разговора, дискомфорта. Они молчали уютно. Словно перебрасывались лениво мыслями.       Серёжа что-то невнятно напевал себе под нос, покачивая ногой, закинутой на другую, согнутую в колене, ногу. — Притащишь его завтра? — перерывает всё-таки он свой импровизированный концерт. — Притащу, — немногословно заявляет Олег, — Тебе, правда, так понравилось? — он обычно на такие вот сопливые уточнения скупится, но сейчас в серебристо-голубых глазах мелькает чистейшая надежда. Волкову иногда банального одобрения и подтверждения, что его ценят, он нужен, ужасно не хватает, как бы тот не храбрился. Олег был из тех, кто своих не бросает и любит своих кошмарно. Но до безответных чувств он никогда не опустится. Гордый слишком. Но нужным быть всё равно отчаянно любит. Как поймёт, что очередное его слово или действие пришлось невероятно к месту, так тут же засияет. Разумовский смотрел на это всякий раз с таким восторгом, с каким ни на что, даже на змея того же, не смотрел. Он Олега обожал и Олегу поражался. Тот был как герой из книжки. Только настоящий. Самый-самый настоящий.       Ещё какое-то время помолчали. Передали слово тихонько шепчущему что-то хорошее, оба были уверены, что что-то хорошее, морю. — Я завтра пораньше прийти смогу, — на этот раз тишину нарушил Олег. — Буду ждать, — Серёжа приоткрыл один глаз. — Знаешь, Серый, — Волков отложил змея и улёгся на песок рядом, положив под голову руки, — иногда мне кажется, что ты тут живёшь, — признался он, тоже прикрыв глаза. — Тут хорошо, — невпопад отозвался Разумовский. Снова увиливает ведь, хитрец. В нём вообще хитрость эта, просто чудовищная, поразительным образом сочеталась с чистейшей наивностью. Серёжа мог на эмоциях такие тирады выдавать, выкладывая до неприличия много и о самом себе, и самого себя, а мог юлить до последнего. И зачастую эти его состояния зависели исключительно от переменчивого Серёжиного настроения. Временами Олег серьёзно задумывался, что в этой рыжей голове слишком много всего намешано. И он имеет дело не с одним Серёжей. У него тут уже целая пачка Серёж набралась. На любой вкус и цвет. Олегу, впрочем, все они нравились.       Даже эта их общая загадочность подкупала. Это было похоже на какую-то игру. Когда всё просто, неинтересно же совсем. Это как со змеем. Без порывов ветра он не летает. — И вообще, — почти обиженно продолжает Разумовский, — Кто бы говорил. Как будто ты тут не живёшь. — Я чуть меньше живу. — Это относительно, — парирует Серый. — Ой, заткнись, а, — за что получает прицельный удар пальцем в район рёбер и тут же ужом изворачивается, громко ойкнув. Скользкая тема как-то сама собой заминается.       Да и чего такого, что им обоим хочется сбежать куда-то? И в том, что это «куда-то» у них совпало. О жизни вне пляжа Олег и сам особенно не распространяется. Нет, рассказывает, конечно разномастные забавные истории, пересказывает детдомовские байки, но вот в конкретику не просвещает. Тем более, если она касается его жизни ещё до приюта. Не ему в таком случае осуждать Серёжу за то, что тот тоже темнит. Разве что нервничает он больно уж странно. Будто у него за плечами какая-то жуткая тайна, давящая на него с такой ужасной силой, что он уже едва-едва может её хранить. Олег бы хотел заверить, что он всегда может выслушать. Но выражение чужого лица, стоит прозвучать какой-то неуместной фразе, намекающей на эту самую тайну, заставляет Волкова, который трусом вообще-то никогда не был, неуютно поёжиться. И он не лезет дальше. Не потому что Серёжу бояться начинает, нет. Просто не хочет вытаскивать это страшное наружу, отдавая в его власть таким образом Разумовского. Нет, это его Серёжа. Делить его со страшным прошлым и настоящим он не намерен. И вообще друзья же друг друга такими, какие они есть, принимать должны не так ли?       Копаться в чужих секретах Волков намеренно не станет. Во-первых, он не подлец, а во-вторых, он был более чем уверен, что Серёжа тоже не стал бы за его спиной пытаться что-то о нём разузнать. Но разговор этот, а точнее, его отсутствие, против воли заседает в памяти, оставаясь в ней привлекающей внимание засечкой.       Но змея Олег всё равно на следующий день приносит.

***

      А ещё он таскает книжки. Библиотекарша всякий раз провожает его полным непонимания взглядом. Олег Волков, интернатская легенда, тот, кто подозрительно часто отправляется на ковёр к директору и к учёбе относится откровенно равнодушно, пусть и не являясь при этом глупым, наоборот даже, только на природной сообразительности и выезжая, и тут книжки. Причём совершенно разные. И классика, и фантастика, и энциклопедии. Ещё и всю литературу он возвращает исправно в срок и в первозданном виде. И тут же берёт следующую книгу. Но на умилённое: «Олежа, как на тебя смотреть приятно стало, за ум наконец взялся, » — только глаза отводит. Библиотекарша думает, что Волков стесняется просто. Не привык ведь к похвале, только одни упрёки, да упрёки. Но Олег попросту всякий раз отчаянно не находит, что сказать. Он ведь ни за что и не брался. И всех этих книг он знал только отдельные отрывки. Те, что Серёжа читал ему по вечерам вслух.       И так, пожалуй, любое, даже самое нудное и замороченное, произведение воспринималось куда лучше. И хоть ненадолго оседало в памяти. По крайней мере, на тот промежуток, чтобы Олег успевал при случае козырнуть знаниями на ближайшем уроке литературы, если те, конечно, приходились к месту.       Преподавательница удивлялась не меньше библиотекарши. Волков, и не царапает что-то на парте, а отвечает. Когда это такое было? Нет, вандализмом Волков заниматься продолжал. Но теперь его он иногда успешно совмещал с учёбой. Не настолько часто, чтобы его вдруг начали в пример ставить, а его успеваемость поползла вверх, но чуть чаще, чем оно обычно бывало.       Как-то одним таким вечером, когда Серёжа негромко и не слишком разборчиво читал Тома Сойера, а рядом с ними спал, положив лохматую голову на лапы большой пёс, который в какой-то момент просто возник рядом с Разумовским и теперь неизбежно составлял им компанию, (пёс был уже старый и совсем не игривый, но всегда охотно давал потрепать себя за холку, когда был в настроении, мог приносить палку и следил за ребячеством облюбованных им детей всякий раз невероятно внимательно) Волков вспомнил вдруг совершенно случайно старую сказку, кажется, Андерсена, которая была в том сборнике, что он отдал Серёже, сказав, что возвращать не надо — книга была его, а не библиотечная. Разумовский тогда только удивлённо хлопал ресницами. И вцепился как утопающий в спасательный круг в простенькую неброскую обложку с золотистым «Сказки» на ней. Сказка же была про огромных глазастых собак и огниво, высекая искры из которого, можно было этих собак призывать. Сюжет Волков помнил смутно, но вот проклятых собак вспоминал каждый раз, стоило Серёже, громко свистнув, подозвать к себе пса.       Тот объявлялся будто из ниоткуда. Выбегал не то со стороны моря, не то со стороны деревьев, оббегал рыболовные сети и обязательно сшибал в порыве своей собачьей любви Серого с ног. Пёс был всклокоченный и тоже перемазанный сажей. В этом они с Разумовским поразительным образом сходились. Может, поэтому Серёжа так ему понравился, что тот магическим образом всякий раз оказывался рядом, как по зову того сказочного огнива, только услышав голос Разумовского. И Олег самым ужасным образом этого пса понимал. Он тоже обожал Серого, и тоже вечно около него отирался.       «Волк и пёс, » — смеялся Серёжа. Олег легонько толкал его в плечо а пёс тыкался в бедро влажным холодным носом.       В одном только так полюбившаяся Олегу параллель с почти забытой уже сказкой никак не хотела выстраиваться. Серёжа ужасно боялся огня. И если летом это никак не мешало, то ближе к осени усложняло их вечерние посиделки. Разумовский всегда ещё и мёрз, да так, что от малейшего ветерка начинал отбивать зубами чечётку. Волков кутал его в свои куртки, но помогало это слабо. Но на одно только предложение развести костёр Разумовский реагировал чистейшей паникой. — Не переживай, я сам всё сделаю. Я разожгу, я же потушу, — вернулся как-то к не раз в довольно жёсткой форме отметаемой идее Олег. — Нет. — Да тебя трясёт уже. — И что? — Поэтом надо костёр развести. Погреться. — Нет. — Ты можешь даже не садиться к нему близко. — Нет. — Почему? — Просто нет. — Ты боишься, что это небезопасно? — Нет. — А почему тогда? — Потому что нет. Мы не будем ничего разводить. — Будем мёрзнуть? — Да. — Серый, мать твою!       Разумовский молча отвернулся, почёсывая пса за ухом и обняв руками согнутые колени. Олег попытался было разглядеть выражение его лица, но не давали сумерки и всклокоченные волосы Серёжи. Вся его фигура же, это Волков уже без труда мог рассмотреть, напряглась и заострилась. О своей странной фобии Серый уже говорил как-то. Но мельком и вскользь. Так, что о масштабе проблемы Олег не задумывался даже. Причины же, он не сомневался, он ни за что из Разумовского не вытянет. Тот только шумно сопел, поджав обиженно губы. — Серёж? — Чего тебе? — А чего ты дуешься? — Я говорил, что боюсь, — глухо из-за не способствующей разговорам позы ответил он. — А если я пообещаю, что никому этот костёр не навредит? — Волков с тихим шорохом подобрался чуть ближе, — Послушай, может, тебе просто, ну знаешь, убедиться, что это так. На деле. Если ты увидишь, что опасности нет, так страшно уже не будет. — Ты ничего не понимаешь. — Ты ничего не говоришь. — Я говорил, что боюсь огня. — Я помню. — И ты предлагаешь мне разводить костёр. Смеёшься, да? — Неправда, — обиженно насупился Олег, — Я просто подумал, что вдвоём не так страшно будет. — Всё равно страшно.       Олег стыдливо опустил глаза, жалея уже, что вообще предложил. Серёжа прав ведь был, пожалуй, прозвучало как насмешка. А он ведь знал, как болезненно Разумовский насмешки воспринимает. Он лучше мёрзнуть будет. — Серёж? — Ну что ещё? — Не бойся, — Волков притянул его к себе, окунув в собственное тепло. — Придурок, — смущённо буркнул Разумовский, но заёрзал на месте, удобнее в чужих объятиях устраиваясь. Каждое предложение погреть замёрзшие так, что их кончики начинало слегка покалывать, пальцы над огнём заканчивалось примерно так. И никогда сущность чужого страха не становилась хоть сколько-то понятнее.       Олег мог только принять факт его наличия. Вот он Серёжа Разумовский, его друг, и он очень сильно боится огня. Поэтому ему, Олегу Волкову, приходится отогревать его каждый вечер собственным теплом. — Может всё-таки расскажешь? — и в каждый такой вечер Олег робко пытается вытянуть правду. — Нет, — и каждый раз Серёжа только поджимает губы. — Я тебе газировку принесу. — Всё равно нет. — Мне говорили, что если страх полностью осознать и понять, его можно перебороть. Ты же хочешь перебороть? Это же не круто совсем даже спичек шугаться, Серёж. — Олег, отвали, — лбом он легонько боднул Волкова в плечо. — Нет, правда, я же не издеваюсь. Я помочь хочу. — Вот поэтому и отвали. — Ты идиот, Серый. — Ты тоже, Волк.