Пирофобия

— Так он был тут всё это время! — почти что по-мальчишечьи восторженно улыбнулся Олег, потрепав по холке лохматого перепачканного сажей пса, — Совсем не изменился, — пёс, и правда, не изменился. Был такой же всклокоченный, с такими же умными глазами и флегматичным выражением на морде, и так же откликался, стоило Серёже только свистнуть. Совсем как в детстве. Разве что собака уже не казалась такой огромной. — Я так и не понял, когда он появляется, — рассеянно отозвался Разумовский, смущённо улыбаясь, — Иногда его не дозовёшься, — он пожал плечами. — Подожди, — Олег вдруг оторвался от почёсывания пса, подняв внимательный взгляд на Серёжу, — он не изменился совсем, а вот ты уже давно не тянешь на десятилетнего пацана. Как это работает? — А я как будто эксперт по части эзотерики, — развёл руками Разумовский, — Может, это ты просто слишком захотел, чтобы я вырос. А там же все эти энергетические поля, — он улыбнулся странно для этого разговора про призраков солнечно и сделал руками в воздухе замысловатый жест, очерчивая одну за одной восьмёрки и окружности, — Одно влияет на другое, мысли материализуются… — Верю, верю, — Волков рассмеялся.       Дела потусторонние после того непростого вечера сначала стали для них упорно игнорируемой темой, но позже начали потихоньку обсуждаться. Оба пытались со странной, пугающей даже правдой ужиться. Понять, какие именно чувства и мысли она вообще вызывает. Олег полез искать информацию о том, кто же всё-таки такой Сергей Разумовский. Теперь уже целенаправленно. С позволения этого самого Сергея Разумовского, который требовал и ему таскать публицистику. Интересно ему, видите ли. Информация стукнула по затылку больнее чем в прошлый раз. Снова всплыл этот проклятый пожар. И погибшие дети. И заставившее закусить изнутри щёку почти до крови: «Личность одного из погибших была установлена — им оказался недавно считавшийся пропавшим Сергей Разумовский». Рядом даже фото было. Держи, мол, Олег, не веришь всё ещё?       У Волкова на это только какой-то слабый совсем придушенный вздох вырвался. Лучше бы они оба с ума сошли. Сумасшествие это ведь всё ещё не так страшно как смерть. Сумасшествие можно держать в узде худо-бедно, а вот от смерти бежать бесполезно. Хотя, может, он и тронулся рассудком, раз мёртвых видит. Хотелось найти автора этой проклятой статьи и дать ему от всей души в нос. Просто чтобы глупости такие про Серёжу не писал. Да вот только не глупости это.       С этим приходилось как-то смириться.       Спасибо на том, что в одном-единственном аспекте их непростого бытия Олег был твёрдо уверен. Разумовского он меньше любить не стал. Не стал к нему вдруг меньше привязан или более холоден. К чёрту все эти ваши предрассудки о том, кто кого может любить, а кто — нет. В конце концов в этой стране их отношения и без факта смерти одного из партнёров осуждаемы. Так что плевать уже. Серёжа к тому же иногда живее самого Олега выглядел. Особенно, когда грянула пора аттестации, заставившая Волкова, призиравшего школьную программу как явление, засесть за учебники, что совсем не способствовало ни здоровому цвету лица, ни блеску в глазах.       Так или иначе, как бы то не было странно, полоса в их жизни началась белее некуда. Оба вынесли ценный урок: хранить секреты себе дороже. И нет, ничего не исчезает, если это игнорировать. История их не стала менее сказочной. Только теперь мистика совсем развеялась, всё превратилось в роман в мягкой обложке. И всех это, как ни странно, устраивало. До отъезда Олега оставались считанные дни. И они оба пообещали сделать их самыми счастливыми. — Апорт! — Волков кинул только что отломанную от нашедшегося недалеко от берега бревна палку. Пёс тут же понёсся за ней. — А он скучал, — улыбнулся Серёжа, со спины подобравшись к Олегу и устроив голову у него на плече, за талию обнимая руками, — Я тоже буду скучать. — Я зайду попрощаться. Встретишь? — Как будто у меня есть выбор. — Пару раз ты не выходил. — Ага, потому что те пару раз ты повёл себя как последний придурок… Ай! — Разумовский предпринял попытку увернуться от прицельного удара локтем, но не успел. Пользуясь тем, что соперник замешкал, Олег сгрёб его в охапку, приподнимая над землёй, за что тут же получил коленкой в корпус, — Поставь меня обратно! — Так ты же приведение, приведения по земле не ходят… Серый, твою же! И не пинаются. — Поставь, — Разумовский сдавать свои, пусть и довольно шаткие, позиции намерен не был.       Как выяснилось, зря. Где-то поблизости гавкнул пёс, сжимающий в зубах палку. Палка была с гордостью опущена на песок у ног Олега. Сам же пёс оказался где-то под ними. Волков, сражённый очередным Серёжиным пинком, попятился назад, собственно, туда, где и вилась ужом слишком дня своих лет шустрая собака. Дальше небо-море-солнце слилось в единое целое и описало крюк. И палку нашёл уже Разумовский. В паре сантиметров от своих зубов. Олега же нашёл пёс, лизнув шершавым языком его щёку.       Серёжа носом уткнулся Волкову в плечо и тихонько засмеялся. — Как дети малые, — отозвался Олег, обнимая Разумовского и почёсывая за ухом пса. Небо над головой сливалось с морем. Вечер был совсем прозрачный. Пёс фыркал, Разумовский тоже фыркал, песок путался в волосах и лез за шиворот. Олег почувствовал как ему снова десять, у него есть море, самый большой и самый интересный берег и самый лучший друг. И тут же перестали пугать и отъезд скорый, и армия, и разлука. Волков поверил, так искренне, как только ребёнок может поверить, что они всё переживут и совсем справятся.

***

      Вот только утром всё равно было горько. И сердце ныло болезненно. Пёс не пришёл. И Олег этому даже рад был. Тот слишком умным оказался. Он бы всё понял, Волков уверен в этом был, он бы всё понял. И скулил бы тоскливо-тоскливо. Олег бы не выдержал. Ему глаз Серёжиных хватает. Тоскливых-тоскливых. Может, и не надо было им сейчас пересекаться. Прощание рвёт душу в клочья. Разумовский поджимает губы и отказывается отпускать его руку. — Это просто срочная служба. То, через что все проходят, не бойся за меня, всё будет хорошо, — в который раз уже повторяет Олег.       Серёжа только головой упрямо мотает и крепче сжимает пальцы. — Я тут с ума сойду. — Пиши мне письма. — Как я их отправлю. — В руки отдашь. — Зачем они тогда? — Чтобы с ума не сойти. Я тоже буду писать, договорились?       Серёжа только плечами пожимает. Вот сейчас он, действительно, на призрака похож. Вся его фигура так и тонет в зыбкой утренней дымке. Даже пламень волос словно тускнеет. И Волкову тошно от этого. И остаться хочется. Хочется лечь на этот песок, устроив голову уже привычно у Разумовского на коленях и не вставать ни за что. Пусть синим пламенем горит и служба, и весь мир за пределами этого берега. И это так по-детски. Зато так честно.       Олег понимает, что, уходя, он ведь и себе на горло наступает. Не хочет он уходить. Вот только им не по десять лет. Появляется это омерзительное взрослое «надо». Приходится тешить себя совсем не взрослыми надеждами, что со временем всё выровняется, всё станет проще и понятнее. — Я должен был отдать его тебе раньше, — Разумовский торопливо хлопает себя по карманам. Если приглядеться, можно заметить, как нервно подрагивают его пальцы. Он весь сейчас как оголённый провод. Оцепенение спадает резко, но лучше от этого не становится, — Я думал приурочить к чему-нибудь, но всё так закрутилось… — негромко себе под нос проговорил он. И, кажется, нащупал всё-таки нужную вещь.       На протянутой раскрытой ладони лежал крупный кулон, по форме напоминающий волчий коготь, украшенный кованной головой волка. В кулон был продет простой, но довольно толстый чёрный шнурок. Но выглядел он от этого не менее солидно. Металл кое-где потемнел, а кое-где поблёскивал. Серёжа вложил подвеску в руку Олега, накрыв её своей. Волков так и замер. — Я нашёл его на берегу. И решил, что он твой.       Олег крепче сжал в руке холодный тяжёлый кулон. Его островатые края чуть царапали кожу. Довольно быстро металл отогревался от тепла рук. Волков мимолётно коснулся губами костяшек Серёжиных пальцев, прошептал ласковое и смущённое слегка: «Спасибо» — и распутал шнурок, просовывая в него голову. Подвеска легла на грудь, почти гордо сияя в тусклом утреннем свете. Олег огладил её кончиком пальца. — Ты угадал, — он снова поймал Разумовского за запястье. Но на этот раз мягко совсем, больше теплом делясь, чем удерживая, — Мой.       Теперь смущённо улыбался уже Серёжа. Олег не удержался прихватил играючи зубами кончик его чуть порозовевшего уха.       Они не разбрасывались этими насквозь ложными «не скучай», знали оба, что скучать будут смертельно. Серёжа только попросил Олега быть осторожнее. Олег попросил почесать за него собаке пузо. На этом и разошлись. Будто и ненадолго. Будто Волков забежит через пару дней. Будто всё как обычно. Целовались только отчаянно. Пылко и горько одновременно. И эти поцелуи с головой обоих сдавали. Но никто и слова не проронил. Понимание и без слов повисло абсолютное.       Призраком в утреннем тумане в этот раз растаял Олег.

***

      Вернулся он румяным вечером. Было тепло и безветренно. Приветливо нашёптывало что-то море. Прямо с вокзала, прямо с вещами Волков рванул на пляж. Без единой мысли. Только со стучащим в висках пьянящим счастьем. Как же он ждал этого дня. День, такое ощущение, тоже его ждал. Хотелось раскинуть руки и крикнуть этому высокому затянутому кружевом облаков небу, как он соскучился. И морю крикнуть. И солнцу. Солнце было сегодня рыжее-рыжее.       По дороге в порыве каких-то неясных инфантильных чувств Волков зарулил в магазин. Смёл почти подчистую отдел со сладостями, заталкивая потом в сумку всё это богатство с ребяческой улыбкой на лице. Сумку, правда, он оставил валяться на песке. Ничего, у них теперь на всё времени хватит. Пока Волков, конечно, не придумает, как рассказать, что он службу решил продолжить. И теперь, похоже, жить им придётся вот так — от встречи до встречи. Тут, к бабке не ходи, понятно было, что контракт он подписывать будет скрепя сердце. Зная, что это сродни предательству. Вот только кроме службы пристроить себя было отчаянно некуда. Нужен он был тут только Разумовскому. И Олег соврал бы, сказав, что ему этого недостаточно. Вот только, каким бы ты любимым не был, окружающий мир вряд ли будет принимать тебя хоть капельку теплее.       Главное, в попытках с миром этим ужиться не потерять того, кто тебя всё это время любил.       От одного взгляда на знакомую фигуру сердце щемит. Серёжа сидел под деревом с книгой. Книга, правда, лежала неподалёку от него, накрытая расслабленной ладонью. Лицо Разумовского было закрыто упавшими на него волосами, голова была склонена к груди. Все изгибы тела мягко были очерчены прозрачной тенью и неровным пробивающимся сквозь листву светом. Поза дышала спокойствием и свежестью. Олег невольно засмотрелся. Это была не вязкая сонливость, а лёгкая дремота. Серёжа выглядел сейчас совсем трогательно. Даже жаль было рушить эту идиллию.       Мягкой поступью Олег подобрался поближе и опустился на корточки рядом. Невесомо совсем он накрыл своей лежащую на книжных страницах Серёжину руку. Пальцы у Разумовского были по обыкновению своему холодными. И как же Олег скучал по этой прохладе их прикосновений. — Просыпайся, Серёж, — в унисон ласковому шуршанию прибоя позвал Волков, со всей накопившейся за время долгой разлуки нежностью коснувшись губами рыжих волос. Волосы пахли морем и всё так же едва уловимо чем-то жжёным. И были такие же мягкие-мягкие. Олег и по ним тоже скучал ужасно.       Разумовского бы сгрести сейчас в объятия. Притянуть к груди. Своего. Родного. И рассказать, как же его недоставало. Как не хватало его болтовни ни о чём и обо всём одновременно. Его смеха звонкого. Его улыбок, то лукавых, то смущённых. Его глаз горящих. Его очарования. Как его, Серёжи, Олегу не хватало. Но тот сейчас сонный совсем. Его не напугать бы. Не растормошить слишком грубо. — Просыпайся, — повторяет Волков. — Олег? — рыжеватые ресницы вздрагивают, отбрасывая тени на бледные щёки, — Олег! — Серёжа перекидывает руку ему за шею и носом тычется куда-то в плечо, — Я так соскучился, так соскучился, — частит он. И смеётся. Негромко совсем. Но будто с облегчением.       У Волкова и самого скулы от улыбки сводит. И тепло делается, так как даже от тысячи солнц не бывает. Одно только солнце его отогреть так способно. Его солнце. Рыжее-рыжее. — Я больше, Серёж.       Наверное, стоило дойти всё-таки до дома, разложить вещи, выспаться, но рассвет они встретили вместе. Тот подкрался как-то незаметно. Но синеватая дымка светлой ночи, разрезаемая пламенем костерка, над которым Олег поджаривал воздушный и настолько сладкий, что всё во рту слипалось, зефир, совсем незаметно развеялась. По мнению самого Волкова зефир этот был просто преступлением против его вкусовых рецепторов, но Серёже нравилось. Впрочем, большая часть лакомства ему и отходила, учитывая, что жарил его только Олег, а Разумовский расправлялся с одной партией сладости быстрее, чем Волков успевал нанизать на палочку и обжарить другую. Олег не без иронии заметил, что они неплохо работают в команде. Серёжа только протянул ему обратно опустевшую палочку. Намекая, что командную работу стоило продолжить.       Широко зевнув, Олег принялся нанизывать зефир. — А я говорил, что тебе стоило идти отоспаться, — покачал головой Серёжа. — Тебя не устраивает что-то? — отозвался Волков, протянув лакомство. В лучах робкого утреннего солнца поблёскивала серебристая подвеска на простом чёрном шнурке, перекинутом через шею Олега. Поднявшийся ветер колыхал за его спиной пламя костра. Он же вплетался в волосы Серёжи. Чёлку Волкова, правда, не трепал больше. Не успела ещё чёлка у него отрасти. Да и вряд ли теперь отрастёт.       Серёжа этому уже успел возмутиться, взъерошив ладонью короткие тёмные волосы у Олега на макушке. Они и раньше не были особенно длинными, но густая чёлка, чуть спадающая на лоб Волкову всё-таки была невероятно к лицу. Она его чуть смягчала, оттеняла сталь глаз. Теперь же Олег выглядел неприветливо. Точно волк, не волчонок уже.

***

      Эта же сталь Серёже душу царапает, когда Олег приходит как-то одним неприветливым вечером с тяжёлыми мыслями и тревожными новостями. Тревожность эта сразу читается. Она и в ставшей вдруг странно грузной фигуре Волкова. И в его сведённых к переносице бровях. И походке, тоже потерявшей свою обычную лёгкость. Эта же тревожность клубится тяжёлыми почти фиолетовыми облаками у горизонта. Она же вспенивает воды моря. Мрачное что-то повисло в воздухе. И интуиция подсказывала, что не разрешится всё теперь так просто, как выходило до этого.       Над морем собиралась буря. Чёрт знает, что дёрнуло Олега именно сегодня объявиться на пляже. Его не было тут несколько дней. Утянуло рутиной. И подготовкой к приближающемуся отъезду. Тот грянул как-то слишком внезапно. Волков и осознать не успел. Надо было Серёже сказать. Объяснить, что вообще происходит. А он, Олег Волков, снова с размаху и на те же грабли наступал. Опять молчание. Теперь вынужденное, конечно. Он закрутился, замешкался. Не привык ещё, чтобы всё и самому. Признаться честно, Разумовского в такие моменты не хватало отчаянно. Олег уверен был, с Серёжей было бы проще. Не такой тяжестью ложилась бы на плечи бытовуха. Вместе ведь всегда легче. А из них такой правильный и такой гармоничный дуэт выходил, что обидно было до скрипа зубов. Им бы вместе, рука об руку, а не вот так, словно не по-настоящему даже.       Но за молчание вина всё равно гложет. И за решение своё. За контракт этот, который теперь собственными руками порвать хочется. Нет, лучше бы пошёл в первую попавшуюся забегаловку столы драить. А теперь выходит, что он сам всё, чем дорожит, от себя отрывает. И сам же страдает из-за этого. Это же надо быть таким глупцом. — Олег, ты… Ты что наделал? — Серёжин встревоженный голос и заломленные руки только больше заставляют укорениться в невесёлых мыслях. Что ответить на этот вопрос отчаянно непонятно. И не сказать ведь, что как лучше хотел или что не знал, как всё выйдет. Это бредом ведь будет чистейшим. Он просто не знал, как по-другому можно. Да, идиот он, а что теперь делать? Волков с трудом выдерживает чужой измученный взгляд. И молчит. Снова молчит.       Теперь они могут считать, что квиты. Серёжино фатальное молчание обменяно на такое же фатальное молчание со стороны Олега. Вот только никому от этого не проще. — Зачем, Олег? Зачем? — в голосе столько чистейшего трагизма. И самой чистой, самой наивной обиды. Серёжа ведь поверить уже успел, что теперь их точно ничего не растащит по разные стороны. Вот и зря. Нельзя даже веры в такое допускать. Слишком это фантастично. Но Разумовский всегда был отъявленным идеалистом.       Сказалось на нём его вынужденное отчуждение. Он вырос вдали от мира. Вырос вместе с морем и солнцем. Единственным человеком в его жизни оказался Олег. Олег, который души в нём не чаял. Который носил самые интересные книги и пересказывал самые интересные части школьных уроков. И со слов которого даже самые жуткие или абсурдные вещи уже и не казались такими пугающими. Олег, сам того не зная, оградил друга от грязи и гнили, окружавшей его самого. Это было так странно, что для того, чтобы оказаться исключительно любимым, (и человеком рядом, и тем клочком мира, что был вокруг) пришлось умереть. Так странно и несправедливо. Но отпечаток свой это так или иначе оставило. Сохранило нетронутым тот свет, что обычно затухает в людях ещё до совершеннолетия. Серёжа был ребёнком ветра и солнца, потому, наверное, не потерял внутренней чистоты. Иногда, правда, она только против него играла. Слишком остро он чувствовал, слишком отчаянно верил, слишком крепко любил. — Ты же обещал. Олег, ты же обещал! — Разумовский сминает отвороты чужой куртки в приступе жгучей злобы и не менее жгучего отчаяния. Он дышит тяжело, с присвистом. Несложно заметить, как его эмоциями наизнанку выворачивает, — Ты обещал, что больше не уйдёшь! Веришь, мне даже на то, что ты в чёртову войнушку в детстве не наигрался, плевать! Я никогда тебя не осуждал и сейчас не стану. Ты лучше кого угодно знаешь, что со своей жизнью делать, но, Олег!.. — Серёжа чуть ли не воет, Волков не осаждает его. Понимает, заслужил. Надо было по-человечески сделать. Нет, всё-таки ничему его жизнь не учит.       Но от застывшей на Серёжином лице эмоции всё равно внутри всё холодеет. — Зачем? Ради чего? Ты тоже на тот свет отправиться удумал? Ты хоть понимаешь, как рискуешь? Олег, ты хоть понимаешь, что ты творишь? — он поджимает губы, жмурится, пальцы сжимает так, что проклятая ткань по швам трещит.       Волков к нему такому притронуться боится. Серёжа совсем хрупким делается. Его и так, кажется, вот-вот переломит собственными горечью и отчаянием. И Олегу его руки кажутся слишком громоздкими и неловкими. За Разумовского всегда больнее чем за себя, но сейчас особенно больно. — А если ты не вернёшься? — голос у него такой же ломкий и надрывно звенящий, — Если ты не вернёшься, Олег? Ты хочешь так же, да? Умереть, не увидев жизни? Не смей, слышишь меня! — здесь уже личная боль проскальзывает, — Не смей! — Разумовский встряхивает, насколько хватает сил в закостеневших руках Волкова за плечи, — Не смей умирать, — губы вздрагивают, горло сдавливает рыданиями, — Я прошу тебя. Нет, я тебя умоляю, — по телу судорога пробегается. Пальцы соскальзывают, руки повисают сначала вдоль тела, а потом Серёжа вдруг у ног Олега на песок падает, — не смей умирать. Слышишь? Ради меня, ради нас, ради чего угодно, Олег. Я не понимаю, зачем ты это делаешь, я не понимаю, чего ты ищешь на этой войне. Но не смей оставаться там. Ты нужен тут, слышишь меня, ты нужен тут! — он не выдерживает, прячет лицо в ладонях, но руки тут же от лица отнимают.       Другие руки. Тёплые. Твёрдые в отличие от его собственных, дрожащих. — Никогда больше так не делай, — серьёзно проговорил Волков. А у самого тоже губы трясутся. Не может он на плачущего Серёжу смотреть. Просто физически не может, — Ты не заслужил того, чтобы стоять передо мной на коленях, — Олег аккуратно ловит пальцами чужой подбородок, — И не заслужил того, чтобы что-то у меня на коленях просить. Тш-ш, не прячь глаза, Серёж, посмотри на меня, — совладать с голосом сложно, но Волков отчаянно старается, — Вот так, да. Я рядом. И я хочу, чтобы ты знал, я всегда буду рядом, даже когда в это совсем не будет вериться, — свободной рукой он перехватил чужую ладонь и устроил её на своей щеке. Чтобы не только глаза в глаза, но и кожа к коже. Совсем близко. И честно почти до слёз.       Хотя почему почти. До слёз. Глаза щиплет предательски. — Я должен был сказать раньше, прости. — Как будто это что-нибудь изменило. — Я успел бы объяснить, ради чего это всё. — Не надо, — покачал головой Разумовский, всё ещё тщетно пытаясь спрятаться за занавесью волос, — Просто пообещай, что вернёшься. — А ты ещё веришь? — Всегда верю. — Значит вернусь.       Обходится без прощаний. Оба слишком боятся, что так станет только тяжелее. Олег до кучи боится, что не сможет уехать, стоит ему заметить один лишь намёк на слёзы в Серёжиных глазах. Да и поняли они уже, что совсем не умеют прощаться. Слишком горько выходит. Будто, и правда, навсегда.

***

      На этот раз Олег возвращается с рассветом. Уставший, с заострившимся лицом, но идёт он лёгкой бодрой походкой. За его спиной золотится конец сентября. К запаху моря примешивается ещё и сухой, тёплый аромат опавшей листвы. Небо над головой чистое, ветер гуляет по пляжу совсем не по-осеннему ласковый. Солнце не встало ещё, но утро уже явственно ощущалось. Такой чистый свежий воздух бывает только по утрам. Такой чистый прозрачный свет тоже можно встретить только очень рано. Свет этот стекает по горящим на фоне бесконечной морской синевы Серёжиным волосам. Разумовский стоял у самой кромки воды, обняв себя руками за плечи. За его фигуру, тоже какую-то уставшую и заострившуюся, так и цепляется глаз.       Серёжа резковато оборачивается на шаги за своей спиной. Вздрагивает, распахивает глаза. Олег тут же его в объятия сгребает, на руки подхватывает. Серёжа всё такой же худющий под всеми слоями своей одежды, только теперь он не извивается и не толкается локтями и коленями. Волков кружит его, неловко зарываясь ногами в песок, как в самой слезливой мелодраме.       Прощания у них не выходят, а вот встречи — совсем наоборот. Потому что ждут этих встреч оба с замиранием сердца. Дни считают, скучают. В этих встречах любви столько, что та как стихия сокрушительна. И кажется, невозможно эту силу в человеческих телах удержать, но она умещается каким-то поразительным образом.       Они целуются долго-долго и трепетно-трепетно. Душат оба рвущуюся наружу жадность. Жадность перегорит слишком быстро, а этот момент долгожданного единения хочется прочувствовать, проникнуться им, проживать его раз за разом. Потому что не так много у них теперь кроме этих моментов есть. И от этого горько уже делается. Но горечь эта остроты чувств не притупляет. Наоборот даже, заставляет без остатка им отдаваться, потому что мало всегда. Просто чудовищно мало.       Песок как в их первую встречу в волосах путается, когда они смотрят куда-то вверх, в светлеющее неторопливо, будто нехотя небо. Грешным делом Олег думает, что хорошо бы им так каждое утро встречать. Но не на песке, а на хрустких простынях и кутаясь в одеяло. Вот только не придумали они до сих пор, как же это устроить. Хоть и обещали друг другу, что рано или поздно образуется у них всё. И тогда они ещё как заживут. Так, как и положено. Так, как и хотели долгое время. — Смотри, — Серёжа садится резко и одёргивает небрежно висящий на нём балахоном просторный кардиган. Волков как-то поинтересовался у него, где же призраки берут одежду. На что Разумовский только плечами пожал. Эзотерика. Он и сам рад был бы знать. Вообще рад был бы знать, что он такое, но сколько бы они с Олегом не шерстили интернет и литературу, однозначный ответ отчаянно не находился. А одна теория так и вообще зачастую шла вразрез с другой. Не пишут, к сожалению, научных трактатов про призраков.       Олег сел рядом, кинув вопросительный взгляд в сторону Серёжи. Тот в свою очередь указал на поднимающееся постепенно солнце. Горизонт уже совсем просветлел. Золотистые блики падали на серебристые воды залива. — Видишь звёздочку почти у самого горизонта?       Олег кивнул, завороженно проследив взглядом направление, в котором указывала выглянувшая из-под широкого рукава тонкая бледная рука. Звёздочка, и правда, нашлась. И вот-вот уже рисковала затеряться в лучах восходящего солнца. — Это Венера. Древние римляне звали её «утренней звездой», — как будто между делом заметил Разумовский, — Это третий по яркости объект на небе. И проще всего её разглядеть перед рассветом. Пока тебя не было, я почти всё небо над этим пляжем успел выучить, — в этих словах не было упрёка, не было сожаления, они были сказаны как что-то совсем естественное, но у Волкова сердце предательски защемило.       И проклятая Венера будто с укором смотрела теперь на него с неба. А он смотрел на неё, смотрел на розовеющий горизонт и на Серёжин острый профиль. И не мог ни слова выговорить, пока звезда совсем не погасла. Они так и смотрели на неё и смотрели, застыв в каком-то немом единении и думая не то каждый о чем-то своём, не то о чём-то общем. И только когда первые золотистые лучи упали на песок и на такую же золотистую листву, Олег притянул к себе Серёжу, склонив его голову к своему плечу, уткнувшись в горящие ярче любой звезды волосы носом и жмуря по-детски, будто желая спрятаться, глаза, и смог почти беззвучно прошептать одно-единственное: — Прости, — и в одном этом слове столько всего собралось, что даже страшно становилось. Волков провёл ладонью вдоль чужой спины, устроив руку в итоге на талии, — Прости меня, — повторил так же тихо-тихо.       Но потом снова ушёл. Снова не прощаясь. И снова сцепив до ноющей боли зубы.

***

      И не вернулся больше. Не бросил сумку под дерево, не пробежал в пару шагов ставший вдруг совсем узким пляж. Не подхватил Серёжу на руки. Не коснулся бережно губами его виска. Какая горькая ирония, его тоже сожрало пламенем. Но только не пламенем пожара, а беспощадным огнём войны. И огонь этот так же застилал жаром и светом глаза. И так же было некуда от него деться. И так же страшно было.       А ещё обидно. Горько, тошно и обидно. Не за себя даже — за Серёжу. В прошлый раз Разумовский вложил ему в руки целую гору писем. Коротких и длинных. Радостных и таких, что щипало нос предательски. Олег бережно хранил каждое. Слишком много жизни и любви было в каждой строчке. Почерк у Серёжи был неровный и размашистый. Кое-где перечёркнуты были целые предложения. И в этом столько честности предельной было, столько искренности. И Олег жалел, безумно жалел, что все эти эмоции выплеснулись в итоге на бумагу. И он не слышал Серёжиного голоса, не видел его глаз в эти моменты. Каждое это письмо напоминало, как же он скучает по Разумовскому во время каждого своего отъезда. И как глупо и жестоко они постоянно разбегаются. Хотя вместе же должны быть. И жизнь будто за своеволие это их каждый раз наказывает. А они оба как придурки последние. Будто боятся того огня, но не войны и не пожара, а того, что разгорелся между ними. Подступаются к нему и тут же боязливо руки отдёргивают.       Но оба всё равно в пламя падают. Вот только не работает с ними как с фениксом. Сгорают оба.       Но среди жгучих всполохов и обрывков истошного крика Волков успевает выхватить знакомый силуэт. И руки знакомые. Только это уже в полубреду каком-то. Олег не уверен даже, не чудится ли ему.       Пока лица ветер вдруг не касается. Свежий, ласковый. Как он и хотел все эти сменяющие друг друга невыносимо долго дни. Через силу он делает вдох. И распахивает глаза. Глаза режет светом. Солнце. И что-то огненно-рыжее. Он на этот огненно-рыжий идёт как на единственный ориентир. Руки к нему тянет. Всем существом своим к нему тянется. И чем ближе подходит, тем больше всего в памяти вырисовывается. И он выплывает на поверхность как из омута.       И видит наконец солнце. Его солнце. Рыжее-рыжее.       Как сквозь вату в ушах пробивается голос. — Олег! Олег! Олег, пожалуйста… — голос невнятный совсем как сквозь слёзы. Лица боязливо касается прохладная рука, — Волков, хватит, ты же дышишь, хватит, Олег, не издевайся, — руки уже знакомые его обнимают. И он почти как собственную слабость ощущает их дрожь. И как к его груди кто-то припадает, — Олег, очнись, очнись пожалуйста, — и шепчет сорвано.       И шёпот этот ощущается больнее любой раны, принесённой в подарок с очередной командировки. Тупым ножом по живому режет. И каждая впитывающаяся в ткань его одежды слезинка страшнее пятен собственной крови становится. Молчать сейчас, как бы ни было паршиво, преступно. Не заслужил Серёжа вот так его оплакивать. Жестоко это. С него и одной смерти хватит. Вот только по собственной смерти он так не убивался. — Тогда тебе придётся с меня слезть, — хрипло, каждое слово горло дерёт нещадно, отзывается Олег, — И объяснить, что ты тут делаешь, Серый. — Это ты что тут делаешь? — Разумовский подскочил даже, — Ты же… Ты же уехал. А потом я вижу тебя тут. Что это значит? И у тебя… — его передёргивает вдруг, — Лицо всё как у меня. Тогда. В саже.       Волков кое-как взгляд фокусирует на Серёжином лице. То всё посеревшее словно. И в глазах панический ужас осознания застыл. — Ты же… — он вдруг за плечи Олега на себя тянет. Тот успевает только рукой опереться о землю, — Ты же не мог. Олег, ты же не мог… — еле-еле побелевшими губами выговаривает Разумовский, прижимая к груди Волкова, как тот сам обычно его прижимал, пытаясь от Серёжиных собственных переживаний оградить, — Не мог, — Серёжа по волосам его гладит, утыкая себе в солнечное сплетение и не давая и слова вставить, — Какой же ты идиот, Олег. Какой же ты придурок. Нет, ты не мог ведь. Ты обещал мне! Ты обещал. Глупый, господи, Волков, какой ты глупый. Зачем ты всё это делаешь, Олег? Зачем? Ты обещал мне, что вернёшься, и мы как и все жить будем. И где мы теперь? Что ты наделал, Волков? Что ты наделал?       Олег очень хотел сказать какую-нибудь слащавую мерзость об их воссоединении, но вовремя захлопнул рот. Это как насмешка прозвучит. Жестокая насмешка. И он только щекой ближе к чужой груди прижимается и слушает сердце.       И впервые задаётся вопросом, почему у призраков вообще бьётся сердце.