Пирофобия

      Последний месяц тает как тонкая восковая свечка. Слишком быстро прогорают тёплые майские дни. Неизвестность ощерила уже зубастую пасть и щёлкала массивными клыками у самого носа. И вроде бы всё было как раньше: та же пахучая зелень, то же море, то же солнце, даже Серёжа, вон, тот же. Но, стоило приглядеться хоть немного внимательнее, слишком много мелких и не очень отличий вылезало на поверхность. Даже сами их с Разумовским отношения переросли во что-то совсем новое. И, признаться честно, Олег жалел, что этот шаг они смогли сделать слишком поздно.       Времени отчаянно не хватало. Как будто где-то над их головами кто-то завёл таймер, тревожно тикающий, отмеряя секунды. Из-за этого даже моменты неторопливой нежности были подёрнуты лёгкой тревогой. Всё как на прощание. Как в последний раз. Никто не знал, что будет дальше. А это «дальше» обсуждать не спешили. Если это игнорировать, оно ведь исчезнет, да?       Не исчезло.       Беспокойства в глазах становилось всё больше и больше. А объятия стали судорожнее. Поцелуи — более жадными. Возможно, их обоих снедало как раз это неведение. Вряд ли ведь жизнь могла их раскинуть настолько далеко. Наоборот же, и Серёже, и Олегу наконец раскрывалась в полной мере свобода. Теперь у них кроме «их» берега мог быть и «их» город, и их, без каких-либо метафор, квартира. Олегу полагалась льгота как сироте, можно было начать хотя бы с этого. Жизнь ведь не кончается этой весной. Дальше, наоборот, должно было быть что-то грандиозное. Но рушить привычный ход вещей всё равно оказывается до скрипа зубов непросто. — Представляешь, они хотят заставить меня танцевать на этом их подобии выпускного, — как-то поведал Олег, лениво перебирая волосы Серёжи, устроившегося у него головой на коленях, так же лениво читая книгу. Что-то из научной фантастики, кажется, — Сам знаешь, вальсы всякие, или что там вообще танцуют, — хмыкнул Волков, — Меня. И танцевать.       Серёжа положил книгу себе на живот, не закрывая её, и скосил глаза в сторону чужого лица настолько, насколько вообще позволяла поза. — Ну, ты выглядишь достаточно изящно, — между делом заметил Разумовский, — Точно не похож на кого, то, кто запутается в своих ногах. Или будет слишком неуклюжим, чтобы выглядеть не комично. Такие в меньшинстве. Вот и спрос высокий. — Тоже мне, нашёл танцора. — Я помню твои рассказы про дискотеку, — Серёжа по-кошачьи прищурился. Когда его лицо было спокойно и расслаблено, на нём то и дело мелькало очаровательное лукавство. Не злая насмешливость, а именно лукавство. Даже забавное слегка. — Я не танцевал, — мотнув головой, Олег отбросил чёлку, — Меня выгнали за драку. — Очевидно, это было достаточно изящно, чтобы сейчас ты стал кандидатом номер один. — Ага, забавно будет, если меня возьмут, а я смогу только нос кому-нибудь разбить. — Ты вообще не умеешь? — Разумовский поёрзал и слегка подобрался, опираясь теперь на свой локоть и слегка приподняв голову. — А ты как будто умеешь. — Не умею, — пришлось честно признать своё поражение. И сесть ровно, — Слушай, так ты прямо никогда не танцевал? В смысле, вальсы или что ты там ещё называл. Или попытка была? Признавайся. — Мне по твоему делать нечего? — Олег смотрел чуть исподлобья, словно подозревая уже, что Серый что-то задумал. Сложно было не заподозрить очередной его всплеск энергии, что случалось с ним не так часто, чтобы считать его сверхактивным, зато каждый такой всплеск вёл к каким-нибудь весёлым (или не очень) последствиям. Это была уже почти что традиция. — В таком случае, приглашаю вас, Олег Волков, на танец, — аккуратная ладонь, чуть испачканная кое-где графитом, оказалась протянула Олегу навстречу. Серёжа при этом смотрел несколько смущённо, слегка потупив взгляд и больно уж невинно улыбаясь. Значит не шутил. Действительно рассчитывал на танец. Иногда Волкову становилось до дрожи интересно, что же там за гремучая смесь в этой рыжей голове находится.       Серёжа всё то время, что Олег его знал, был тем самым человеком-идеей. Он генерировал варианты их совместного времяпрепровождения, искал способы нажить себе неприятностей, был ответственен за придумывание сюжетов игр в детстве, то находя их в книгах, то выдумывая самостоятельно. Волков же, не витавший обычно в облаках, размышлял уже над тем, как можно гениальные планы сделать реальностью. И направлял слегка ход Серёжиной фантастической мысли, которую иногда заносило, прямо говоря, чёрт знает куда.       Они оба выросли, но эта временами пугающая даже идейность Разумовского с ним осталась. Её бы в благое русло. Олег уже не раз говорил ему, что такой талант в землю зарывать нельзя. Его надо только окультурить немножко, направить на свершение какой-нибудь цели. И тогда можно прийти к чему-то, как бы громко не звучало, гениальному. Серёжа на это только отмахивался, заявляя, что Олег на него просто влюблёнными глазами смотрит, вот и видит то, чего нет. И вообще он самый обычный. Настолько обычный, что так же как и все его сверстники до сих пор не определился, куда же ему податься.       И вот в эти слова верилось уже с натяжкой. Вообще не верилось бы, если бы Волков в принципе Разумовскому чуть меньше доверял. Но какой ему резон врать о планах насчёт своего будущего? Это на упоминание прошлого у них негласный запрет, дабы не бередить старые раны. К тому же, Серёжа должен был уже так же хорошо как своё имя запомнить, что в любом своём начинании он может на поддержку Олега рассчитывать. И должен был привыкнуть уже не бояться даже самые абсурдные идеи выносить на обсуждение.       А это незнание, куда идти и что в этой жизни искать, было как-то совсем на него не похоже. Создавалось ощущение, что Серый попросту и не думал о будущем. Но это тоже совсем не его стиль. Ему тревожность его постоянная банально не даст.       Прохладные пальцы Разумовского Олег мягко сжал в своей ладони, поднимаясь на ноги и утягивая следом Серёжу. Ветер тут же вплёлся в волосы. Они оба сначала посмотрели друг на друга, потом — на собственные ноги и в лёгком недоумении потоптались на песке. И снова переглянулись. Синхронно стаскивая кеды.       Песок казался уже не таким мягким как в детстве. То тут, то там чувствовались мелкие камушки — осколки здоровенных каменных глыб, кое-где выглядывающих из воды. Но ступни он грел робким ещё теплом так же приятно. — Хорошо, что мы тут одни, — Разумовский уже не выглядел таким воодушевлённым своей затеей. Олег в свою очередь пожалел, что у них не было музыки. Только аккомпанемент моря и крики чаек, не сильно похожие на мелодичный вокал. Но атмосфера создавалась донельзя уютная. Звуки окружившей их природы успокаивали. Вряд ли когда-нибудь Олег вообще сможет считать домом место, где не шумит море и не разрезают со свистом крыльями воздух чайки. Его дом тут, на берегу, рядом с Серёжей. И все здешние мелодии давно стали уже родными. Это, и правда, «их» место. Место, вырастившее их и воспитавшее. Сделавшее их теми, кем они есть.       Олег одну руку положил Серёже на талию, чуть смяв и мягкую хлопковую рубашку, и светлую футболку с лиловой надписью через грудь, (футболка раньше принадлежала Волкову, но медленно перекочевала уже в гардероб Разумовского. Олег мог только признать, что Серёже она шла) другой же рукой он, как и полагается, поймал чужую беспокойную ладонь. Волков чуть нахмурился, имея при этом исключительно сосредоточенный вид. Он судорожно ворочал в голове все воспоминания, которые хоть немного касались танцев.       И их, как назло, оказалось всего ничего. Из этого ничтожного количества приличная часть, к тому же, приходилась на неловкие парочки, топчущиеся на крохотном — метр на метр пятачке, где-нибудь на дискотеке. Нет, это ведь и не танец толком, они с Серым и лучше могут. Красивее и романтичнее. Они чувствуют ведь друг друга идеально, ловят каждое колебание настроения, всякий раз поразительно гармонично переплетаются конечностями. Они как одно целое уже. Как им может быть сложно просто ноги в такт переставлять?       Немного помедлив, Серёжа устроил свободную руку у Олега на плече и прикрыл глаза, слушая море, чаек, дыхание Волкова и собственное сердцебиение. Он не видел даже неловких парочек. О танцах только читал из книг, которые приносил Олег. Но информация там по большей части была безбожно устаревшая. Хотя разве вальсы со временем меняются? Вряд ли. Но так или иначе о танцах знал Разумовский непростительно мало.       И всё-таки переставлять ноги в такт оказалось совсем не просто. Чертовски сложно даже. Да, куда корректнее это будет назвать «чертовски сложно». Они шагнули как-то криво и не слаженно. И тут же зарылись ногами в песок, не способствующий лишней проворности в танце. Начать всё-таки пришлось со скованного переступания с места на место. Но освоились они всё же достаточно быстро. Здесь же перед ними раскрылась первая непреложная танцевальная истина: смотреть партнёру в глаза.       Глаза у Олега отливали холодной синевой моря. Море же тут, на этом пляже, напоминало плещущийся жидкий металл. Его воды даже в самые погожие дни не теряли до конца этот нелюдимый сероватый отлив. Похожие отсветы то и дело мелькали в глазах Волкова, придавая его взгляду особого магнетизма. У Серёжи глаза больше напоминали небо. Пронзительная синева с золотистыми солнечными лучами. Тут и простор, и глубина, и свет. Небо сливалось с морем у подёрнутой дымкой линии горизонта. Олег с Серёжей сжимали покрепче руки, переступая неуверенно по песку.       Шаги становились размашистее. Они оба нашли какой-то общий ритм. — Один длинный, два коротких. — Это какая-то морзянка уже. — Нет, Волк, это шаги. Считай шаги.       Олег исполнительно принялся бубнить себе под нос неразборчивое «раз, два, три». Это не слишком вносило ясность в общую картину их танца. Тот, похоже, оказался слишком самобытным для классических трёх четвертей. Ну и они попросту не умели в эти три четверти попадать. — Там должны быть повороты. — Вот так? — Олег крутанулся на месте, подняв в воздух песок и протащив за собой не ожидавшего такой резвости Разумовского. Тот неловко переступил ногами, а на его лице проскользнул чистейший шок. Светлое майское небо сверкнуло яркой вспышкой в глазах. Вряд ли это па можно было назвать верхом хореографического искусства, но вышло трогательно, и из-за этой трогательности по-настоящему прекрасно. — Нет, вот так, — Серёжа сам повернулся вокруг своей оси, коротко улыбнувшись. Он снова устроил руку на плече Олега. Олег снова обнял его за талию. Они поменялись местами, описав неровный полукруг.       Берег был пустой, с моря дул прохладный ветер. Две фигуры, малость неловко кружащиеся в импровизированном танце выглядели настолько живо, искренне, чисто и романтично, что на глаза впору было навернуться слезам. Пахло зеленью, морской солью и любовью. Чувство это зарождалось в этих двоих неумолимо долго. Оно распускалось подобно массивному тяжёлому бутону, вытачивалось как мраморная скульптура. Деталь за деталью. Штрих за штрихом. Чтобы гармонично, добротно, прочно. И пусть любовь эта стояла на совсем-совсем шаткой почве — слишком быстро таяло время, слишком много было недосказанности, она не теряла своего очарования.       Они были как из кино. Совпадающие красиво контурами тел, звонко смеющиеся, окружённые лёгкостью и беззаботностью. Пожалуй, это умение искренне предаваться радости, любить честно, остро, по-настоящему можно было считать их обоюдным талантом.       Вот только с этим поэтично красивым чувством жутковато сплеталось и отчаяние, и вселенское одиночество. У них никого ведь кроме друг друга не было. А друг друга всегда было отчаянно мало. Они сколотили себе маленький Эдем, где можно быть глупым счастливым ребёнком и одновременно с этим любить крепко, вдумчиво по-взрослому, но вокруг этого берега реальность клубилась удушливым туманом совсем неприветливая. Закрывать на это глаза с каждым годом становилось всё сложнее. Быть счастливым становилось всё сложнее. Олег ощущал, как грязь, которой вокруг оказалось столько, что впору захлебнуться, оседала на его коже, стекала мутными каплями с волос.       Сказки не бывают бесконечными. И всё яснее Волков чувствовал, что и их личная сказка скоро закончится. Он в интуицию никогда особо не верил, но та у него, как выяснилось работала неплохо, и приходилось, если не считаться с ней, то хотя бы обращать на неё внимание.       Громко вскрикнула чайка где-то над их головами. Резво для того, кто уже довольно долго крутится юлой на месте, Олег шагнул в сторону, ловко переступил с ноги на ногу, покрепче обхватил Серёжу за талию и, сделав выпад, утянул того за собой, заставив рухнуть в свои руки. Разумовский только впился в его плечо и молчаливо ахнул. Рыжей вспышкой взметнулись в воздух его волосы. — Олег ты… — он смущённо улыбнулся, потеплев по-юношески кончиками ушей.       У Олега в глазах плескалось уже не Балтийское море. А тёплое, южное. Надо будет вывезти Серого куда-нибудь, где песок в солнечный полдень по-настоящему горячий, а солнце — высокое и румяное. Другое солнце. Южное.       Может, их сказка и заканчивается, но Волков сам себе твёрдо (так, как только он умел) пообещал, что собственноручно напишет им новую, даром, что с творчеством у него неважно. Это больше Серёжина стезя. Ну так он и не один писать будет. — Я, я, — смущение оказывается заразно. Они замирают в неудобной позе, не завершив движения, напоминая теперь фарфоровые фигурки. Сам момент тоже делается фарфоровым. Хрупким, тонким, но невероятно красивым.       Притянуть к себе Серёжу оказывается совсем несложно. Тот и сам подаётся навстречу. Они наконец оба твёрдо встают на ноги. Тут же, правда, сплетаются ещё прочнее. И долго-долго, смакуя и друг друга, и момент в целом, целуются. Май оседает на ресницах, а мелкие брызги волн — на коже. Олег даже не сомневается, что ещё долго ему будет сниться, как Серёжа доверчиво падает в его руки, как чуть запрокидывает голову, как горят на свету его волосы, как он удивлённо распахивает глаза и вскидывает брови, и как его цепкие тонкие пальцы ложатся на плечо. Ему будет сниться этот вечер. И этот танец тоже будет сниться. И даже если жизнь снова решит втоптать его в грязь, самое малое, что у него будет — этот момент. — Поздравляю, ты украл мой первый танец, — тихонько шепчет Волков, едва касаясь губами чужого уха. — Если тебя это успокоит, ты тоже.       Ветер даже не треплет волосы, нет, он гладит ласково по голове. Олег, опаляя прохладную кожу дыханием, ведёт носом по Серёжиной щеке. Они уже сидят на песке, вытянув ноги. Интересно, сколько в сумме времени они вот так провели? С самой первой их встречи и до сегодняшнего дня. — Олег, — вдруг подал голос Серёжа, на что Волков с ленцой приоткрыл глаза, чуть отстранившись, — Я так люблю тебя, ты бы знал. — Я знаю, Серёж.       Они выторговывают у неумолимо спешащего времени ещё один вечер.

***

— Я тут подумал, — кутаясь в уже по традиции одолженную ему куртку, нарушил воцарившуюся тишину Серёжа, — даже если мы, действительно, больше не сможем видеться… — Не говори глупостей, — с нотками недовольства в голосе перебил Олег. — Я подумал, — повторил Разумовский, обняв себя за плечи не то от тревоги, не то холода, — Что нам нужно разобраться кое с чем, — он испуганным зверьком глянул на Волкова, тот в свою очередь сел боком, дабы лучше видеть Серёжино лицо, — Я сам вряд ли когда-нибудь смогу. Но вместе мы ведь можем попробовать, — он очертил что-то руками в воздухе, будто так и не находя в себе смелости сказать, к чему это он клонит.       Олег не торопил. Боялся сбить настрой и спугнуть нечасто откровенничающего Серёжу. Разумовский в любой момент мог закрыться и отгородиться. И там уже бесполезно пытаться к нему лезть. Можно было только на скандал нарваться. Да и ясно было, что Серёжа какую-то непростую тему затронул. Олег понимал, на такое всем бывает нужно время. Особенно, если это вот такой добровольный порыв, а не просто ответ на вопрос. А зная, насколько Серёже сложно душу наизнанку выворачивать и всю свою подноготную выкладывать, Волков готов был до утра тут просидеть, лишь бы Разумовский сказал всё-таки, что его так тревожит. — Можешь развести костёр? — на одном дыхании выпалил Серёжа. Тон у него был такой, словно за эту внезапную просьбу он рискует как минимум по лицу получить. Разумовский сцепил зубы и вздёрнул подбородок, впившись маниакальным каким-то взглядом в лицо напротив.       Олег, мягко говоря, впал в ступор. Чего-чего, а этого он не ожидал. Волков свёл к переносице тёмные брови, заметно напрягшись. Нет, Серого, бывало, заносило, но в такую сторону — впервые. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — он нервно кивнул, — Сам посуди, сколько можно? Я же не могу всю жизнь провести с дурацким страхом. Что ты там когда-то говорил? Мне нужно просто понять, что бояться нечего, да? — Это без пяти минут издевательство. — А что ты предлагаешь? Просто убедить себя я не могу. Это начинает звучать как оправдание. Или, что ещё хуже, откровенный самообман. — Ты говорил, что тебе достаточно в красках себе огонь представить, чтобы в панику впасть, нет, ты серьёзно хочешь, чтобы я развёл целый костёр? — Нет, половину костра, — скривился Серёжа, — Да, хочу. Это должно было случиться. Мне уже не десять лет, я сам себя идиотом чувствую, — речь оборвалась слишком резко: тут, создавалось ощущение, должна быть ещё фраза. А может и не одна даже. Но тирада завершилась, так толком и не начавшись. Разумовский вдруг сдулся, ссутулился ещё сильнее и уставился на собственные по-турецки скрещенные ноги, — А ещё я устал смотреть на то, как ты вечно мёрзнешь. — Неправда, я не мёрзну. — Не ври, Олег, я никогда не поверю, что тебе тепло сидеть в одной рубашке.       Тут крыть Волкову было нечем. К вечеру температура совсем упала, спасибо, что хоть ветер успокоился, но теплее от этого не становилось. Похолодание налетело внезапно. Природа будто насмешливо решила, что с людей хватит ласковых тёплых деньков, нечего расслабляться. Раскатистые майские грозы сменили унылые дожди, которые тянулись дня три. Потом осадки прекратились, но вот тяжёлые хмурые облака небо заволокли плотно. Солнечный свет, если сквозь них и пробивался, то блёклый и тоже холодный. Весна стала какой-то не по-весеннему неприветливой.       Чего греха таить, Серёжина фобия была тут совсем не в кассу. И поднести руки к жаркому пламени иногда хотелось до безумия.       Но комфортом Разумовского Олег всё ещё жертвовать не был готов. Было бы откровенно жестоко провоцировать чужой страх просто потому что ему самому, видите ли, холодно стало. Учитывая ещё, какой это был страх. Это был уже даже не вопрос эмпатии, а совести. — Даже если и не тепло, это не значит, что я хочу тут тебя доводить своим желанием погреться. — Ты всегда ставишь мои интересы выше, надо как-то это менять. — Зачем? — Ты не даёшь мне любить тебя так же сильно, как ты любишь меня. — Знаешь что, Серый, — недобро прищурился Олег. Он запустил руку в карман собственной куртки и вытащил оттуда зажигалку, потом поймал Серёжино запястье и вложил в его ладонь небольшую пластиковую вещицу, — Начнём с малого.       Разумовский с недоверием посмотрел сначала на зажигалку, потом на Олега, потом снова на зажигалку. Последнюю он покрутил с сосредоточенным видом в руках. Потянулся было к колёсику, но, похоже, представил уже, как от движения его руки займётся огонёк, и сам себя отдёрнул. Это выглядело бы, возможно, даже несколько забавно. Но только на первый взгляд. Если не задумываться, что заставляет взрослого по сути человека опасливо коситься на безобидный источник огня. Похоже, Олег был прав, какой ему костер?       Зажигалка подозрительно безобидно ложилась в ладонь. Разумовский нервно закусил губу. Царапнул ногтем на большом пальце гладкий пластиковый бок ярко-оранжевого цвета. Снова потянулся чиркнуть колёсиком, накрыл его уже подушечкой пальца. Вспыхнула искра, вот-вот должен был загореться огонёк, но Серёжа вдруг крупно вздрогнул и почти истеричным жестом отшвырнул от себя зажигалку, тут же сжавшись и съёжившись. И руку, которой только что пытался разжечь проклятый огонь, прижал к груди, будто обжёгшись. — Тише, тише, — Олег вынырнул откуда-то из-за плеча, мягко собой укрывая, — Живой? — носом он уткнулся в лохматую Серёжину макушку. — Живой, — угрюмо отозвался Разумовский. — Давай я, ладно? — вероятно, эту недотерапию стоило свернуть, пока это не закончилось какой-нибудь панической атакой, но Волков был уверен, сам же Серёжа и не даст. Разумовский был из тех, кто, если уцепится за какую-нибудь идею, то потом удавится, но придёт к желаемому результату. И лучше в такие моменты наедине с собой его не оставлять. Чтобы он в фанатизм откровенный не скатывался. И не начал сам себе вредить, аргументируя это тем, что цель оправдывает средства.       Олег, отстранившись, поднял выделяющуюся ярким пятном на песке зажигалку, отряхнул её и перехватил поудобнее. Огонёк, который от ветра пришлось прикрыть ладонью чуть подрагивал и отбрасывал на пальцы Волкова рыжеватый отсвет. Так он имел даже вполне безобидный вид. Неуверенно Серёжа приблизил к пламени руку, прикоснувшись боязливо к щекотливому теплу. И даже задержал у него пальцы. Пока огонь был в руках Олега, Разумовский почти ему доверял. Даже несмотря на болезненно скребущуюся за рёбрами панику.       Они оба молчали. Только смотрели друг другу в глаза пристально и внимательно. Оба осознавали, что они сейчас ближе чем вообще когда либо были. И в моменте этом столько бесконечного доверия, что и представить сложно. Тут и поддержка, и признание своей уязвимости, и обещание никогда не давить на слабое место, и наивное желание переступить через то, обо что всю жизнь приходилось запинаться. Серёжа почти физически почувствовал, как у него появилось плечо, на которое можно опереться. Осознал, что любовь это не только про красивые слова, поцелуи и танцы. Это про маленькие совместные шажки, про преодоление, про отсутствие осуждения. Волков не высмеивает, не давит. Он будто связующим звеном выступает. Показывает Серёже заново недоступный ему кусочек мира. — Ты как Прометей, — слегка встревоженно отшутился Серёжа. — Пообещай, что никто не будет жрать мою печень, — отозвался Олег, чувствуя невольную гордость за то, что не забыл Серёжины пересказы древнегреческих мифов.       Гордость эта отразилась и у Разумовского в глазах. Значит, Волков, и правда, не дремал тогда, уложив голову ему на колени, а слушал. Мысль заставила коротко и торопливо улыбнуться. И как он мог сомневаться?       Олег потушил огонёк и снова протянул зажигалку Серёже. — Попробуешь? — Разумовский зажигалку взял.       Вышло уже куда смелее. Дыхание, правда, от попыток заглянуть в лицо страху всей своей жизни всё ещё предательски замирало. Вспышка, искры, огонёк, тоже боязливый совсем загорелся всё-таки. Олег тут же аккуратно спрятал его от ветра. Не хватало ещё, чтобы неудачным порывом свежего воздуха пламя наклонило к Серёжиным пальцам. Разумовский и так сидел едва живой. Отсвет пламени зажигалки плясал в его распахнутых глазах. И это было, как бы то дико не звучало, чёрт возьми, красиво. — Вот и всё, — Волков коснулся губами чужого виска. — Всё, — эхом повторил Серёжа. И торопливо вложил зажигалку обратно в ладонь Олега, — Это мой максимум. Ты прав, с костром я замахнулся. Убери теперь это от меня подальше, — он потёр переносицу, — Будем мёрзнуть дальше. Хотя, знаешь, спасибо, я согрелся. Я весь взмок, что уж там. — Дай себе время, — поразительно спокойно отозвался на этот заполошный треск Волков, сунув зажигалку обратно в карман накинутой на плечи Разумовского куртки, — Ты сколько с этим жил? Думаешь оно отпустит тебя за один вечер?

***

      За один вечер не отпустило. Но проклятый страх слегка разжал хватку. Серёжа, правда, не признавался, что легче было только в обществе Олега. Один бы он и от вида зажжённой спички впал в панику. Это не фобия его отступила. Просто он Волкову доверял слишком сильно. И доверие это породило почти слепую веру в то, что в присутствии Олега ничего страшного никогда не случится. Тот всегда вытащит, выручит, успокоит. И огонь, зажжённый его рукой, чуть менее страшный. Пусть и от этого огня Разумовский держался на расстоянии. — Вот так сядь, — он за плечи сдвинул Олега чуть в сторону. Так, чтобы тот своей фигурой закрывал обзор на маленький костерок. Тепло от костра шло чисто символическое, свет, впрочем, тоже. Слишком светло было на улице. Летом так вообще ночь прозрачная-прозрачная станет. Потрескивали только сгорающие в костре веточки. Пламя переговаривалось тихонько с прибоем. — Не холодно же? — Не холодно, — Волков откусил от зарумянившегося ломтика стащенного из столовой хлеба кусочек. Хлеб хрустел на зубах. Серёжа всякий раз уверял, что хлеб этот был самым вкусным, что он ел. Олег шутил, что это неплохое начало для налаживания их взаимоотношений с огнём. Разумовский отмахивался.       Если бы всё дело было в золотистом обжаренном хлебе.       О причинах своего страха Разумовский никак не распространялся. А Олег был так искренне счастлив, что страх этот уже не таким крепким коконом по рукам и ногам оплетал Серёжу, что и не додумался разузнать. Может, потом как-нибудь. Когда всё это позади останется. И будет уже не болезненно дерущей за живое проблемой, а лишь воспоминанием, всё ещё неприятным, но слегка затуманенным минувшим временем. Волков по себе знал, так говорить всегда немного проще.       Пламя утробно клокотало. Серёжа почти научился игнорировать этот звук. Вслушивался в спокойный глубокий голос Олега, иногда отвлекался на шелест моря и крики чаек. И старался думать о том, что огонь тут только для того, чтобы Волков не стучал зубами и не ёжился на каждый порыв ветра. Проще было к костру привыкнуть, чем убедить Олега, что не нужно ценой собственного комфорта о нём, Серёже, заботиться, что вообще-то его, Олега, комфорт тут тоже всем очень важен. А ещё ему, Серёже, куда приятнее обнимать Волкова, когда того не потряхивает от слишком уже свежего ветра. И когда руки у Олега тёплые. Тогда все их движения будто ласковее делаются. Как мимолётные прикосновения незлого ещё весеннего солнца.       Разумовский забрался Олегу под бок, укладывая голову ему на плечо — совершенно невинный жест совершенного единения. Волков прижался щекой к рыжей, а в отсветах костра горящей ярче закатного солнца, Серёжиной макушке. Волосы у него были по обыкновению своему мягкими-мягкими, а пахли всегда странно — морем вперемешку с чем-то, подозрительно напоминающим удушливый запах гари. Причём, что было странно, появился тот будто с первой их встречи. Задолго до того, как они развели первый костёр, который можно было принять за причину столь странного запаха. Запах этот, правда, был почти незаметен, иногда Олег даже сомневался, не кажется ли ему. И он настолько плотно переплёлся с самим Серёжей, что давно перестал казаться чем-то ненормальным. — Волк, — тихонько, почти шёпотом, позвал Серёжа, щекоча дыханием, свежим, как морской ветер, Олегу шею.       Олег отозвался каким-то невнятным «мхгм?», что, наверное, вполне можно было считать за знак, что Волков внимательно слушает и даже готов отвечать. При этом, выглядел Олег каким-то расслабленно сонным. Пригрелся всё-таки. И в близости костра и в Серёжиных объятиях. Таким разомлевшим, хранящим в себе не заполошную энергию, а мерную, спокойную силу, он Разумовскому особенно нравился. В нём, действительно, что-то хищническое угадывалось. Настоящий волк. — Ты так и не сказал, куда ты дальше. Ну, после школы, детдома, вот этого всего, ты понял, — так же тихо поинтересовался Серёжа.       И тут Олегу бы стоило немного стряхнуть с себя свою расслабленную негу, собраться, подумать, быть к словам хоть немного внимательнее, но момент этому совсем не располагал. К тому же Волков всегда был из той категории людей, которую как не допрашивай — не расколются, а стоит мягко и вкрадчиво спросить — забудутся и всё выложат. Вот и он выложил. Так же негромко и лениво. — В армию пойду, куда же ещё.       Рассыпавшееся мелкими осколками неспешное очарование момента звякнуло надрывно разбитым стеклом. Серёжа резко отпрянул. Олег распахнул глаза. С большим опозданием до него дошло, что и как он ляпнул. Знал ведь, что Разумовскому идея эта не понравится. Потому и выжидал благоприятный момент, чтобы рассказать и объяснить, чтобы Серёжа правильно его понял, чтобы не надумал себе ничего и не увидел, не дай бог, в Олеге лжеца, который сначала на все слова Разумовского об отвратительности самой концепции организованного насилия головой кивал, а потом сам же в это насилие по уши влез. И ради чего, спрашивается, он момент этот искал? Чтобы во так неприятной правдой Серёжу и оглушить?       И без того бледное Серёжино лицо стало совсем белым. Нездоровым румянцем ложился на него отсвет пламени. Оно же горело теперь в распахнутых небесно-голубых глазах. — Что? — только и смог выдать он. — Послушай, Серёж, ты не так меня понял, я не поступлю никуда просто, куда мне ещё идти… — Я один тут останусь, — перебил его Разумовский.       И по одной его интонации ясно было, что плевать ему на собственный пацифизм, и на то, что вообще заставило Олега именно такой жизненный выбор сделать. Это всё потом, это всё вторично. Единственное, что сейчас вздохнуть ему нормально мешает — замаячившее близко совсем одиночество. — А что потом? Ты контракт подпишешь? Я же тебя совсем не увижу, Олег. А если горячая точка? Если случится с тобой что-то? — мёртвым каким-то голосом зачастил Серёжа. — Да подожди ты, Серый, подожди, боже, ты что, уже меня хоронить удумал? — Нет, Волков, это ты подожди! — Разумовский вдруг совсем взвился. Его передёрнуло даже, и какая-то нехорошая эмоция прикипела к его исказившемуся будто от боли лицу. Олег чего угодно ожидал, уже готов был и молчание Серёжино пережидать, и через обиды проходить, но к откровенной истерике он готов не был.       Истерике, причём, даже не из-за идеологических разногласий, а из-за детского почти наивного собственнического нежелания отпускать. Желания прижать к себе покрепче то, чем дорожишь, и не расставаться ни за что. Потому что только твоё это. И это так непохоже было на пусть и эмоционального, но рассудительного Серёжу. Не в его, Олег думал, духе цепляться до дрожи в руках за того, кого любишь и ревностно его не отпускать. Но Разумовский выглядел сейчас так, будто на его самую больную мозоль наступили. — Если ты уйдёшь, — губы у Серёжи нервно дрогнули, — у меня ведь никого не останется. У меня же никого кроме тебя нет. Я эгоист, да? — он нервно усмехнулся, — Я эгоист, — себе под нос повторил Разумовский. Выглядел он сейчас как сумасшедший. Жутковато поблёскивали светлые глаза, трагично были заломлены брови, — Но я не могу без тебя! Я надеялся, что ты, даже когда переберёшься в город, будешь приходить сюда. Ко мне. Ты ведь тоже любишь этот берег. И мы будем даже свободнее чем раньше, потому что сбегать больше не придётся. Я ведь совсем не против, даже если ты только изредка будешь заглядывать, — отчаянно выпалил он, — Я же не держу, — Разумовский уже сам не слишком понимал, что говорит. Всё то, что он не один год скрывал вдруг так и хлынуло из него. Язык только нервно заплетался. Подрагивали рыжеватые ресницы, будто ещё немного, и Серёжа заплачет, — живи в своё удовольствие, находи новых людей, развлекайся, только приходи. Не оставляй меня. Я загнусь тут, — он резко глотнул воздуха, чувствуя, как сам в своих же истеричных речах тонет, — А если армия, — продолжил Разумовский, приблизив своё измученное лицо к лицу Олега, — Если ты уйдёшь. Как же мы? Я не хочу без тебя, Олег, я не хочу быть тут один, — он вдруг кинулся Волкову на шею. Волков сидел в немом шоке.       Нет, это вообще на Серёжу похоже не было. — Что ты такое говоришь? — просипел Олег, переваривая медленно всё, что Разумовский ему высказал. Картина выстраивалась донельзя странная. Нет, через всплески эмоций они уже проходили, но это был полноценный срыв. И что самое страшное — Волков не видел его причины. Если бы на Серёжином месте был кто-то другой, он бы назвал такую вспышку неадекватной. Но нет, тут был Серёжа. И к непониманию неумолимо примешивалось беспокойство, — Что… Почему я должен приходить, Серёж? Я отслужу, вместе жить где-нибудь будем. Я не бросаю тебя, как тебе такое вообще в голову пришло? — он мягко положил руку Разумовскому на затылок, уткнув его носом себе в плечо, чувствуя, как Серёжу било нервной дрожью, — Мы же вместе с тобой не только здесь, пусть я тоже очень люблю этот берег. Ты чего? Я не понимаю. Почему ты вообще сомневаешься… — Только здесь, — не поднимая глаз, перебил его Разумовский.       Олег как от удара под дых вздрогнул. Он было попытался отстраниться, но почувствовал, как спину угрожающе обдало жаром. Проклятый костёр. Деваться было некуда. Абсурдность происходящего так и звенела в воздухе. Волков перестал уже хоть что-то понимать.       Зато явственно сейчас почувствовал то самое «что-то нехорошее», о котором не раз говорил Серёжа, когда они обсуждали обуглившиеся остатки хижины. Это «нехорошее» нависло сейчас у них над головами, смотрело откуда-то из-за всполохов пламени, отсвечивая на Серёжиной макушке. Олег ощутил, как у него пальцы предательски немеют. До сегодняшнего дня он был уверен, что никаких фобий у него не было. Нет, он опасался многих вещей, как и все люди, но страх этот был обоснованный, нацеленный просто уберечь его жизнь и здоровье. Без иррационального. Всё более чем приземлённо. Но сегодня до него дошло, что кое-чего он боялся всё же до глупого ступора и желания свернуться клубком в самом дальнем углу и не высовываться оттуда. Он боялся хаоса, непонимания происходящего и потери контроля. Было ли у этого страха какое-нибудь заумное название, он не знал, да оно и не нужно было. — Что это значит? — Что слышал, Волк, что слышал. Только здесь. — Какого чёрта, Серёж? Я не понимаю, — Олег сам отцепил от себя Разумовского, малость грубовато встряхнув его за плечи, — Что это всё значит? Посмотри на меня и скажи, что всё это значит? — Не заставляй меня говорить это ещё раз.       А вот тут сорвало уже Олега. Слышно было, как скрипнули его зубы. На скулах заиграли желваки. Разумовский словно издевался. Его сумбурный монолог бил больнее, прицельного удара в челюсть или в нос, ощущался больнее падения с дерева и оказался обиднее сломанной посреди лета руки. Волков почти забыл, как ощущается такого порядка боль. Забыл, как ноет от неё за солнечным сплетением и вышибает из лёгких воздух. Внутри плескались чудовищной силы обида и непонимание. Олег чувствовал себя последним придурком. Сама ситуация будто над ним смеялась. И он был в самой настоящей панике. А паниковать Волков не привык, вот и перерастала паника по уже заученной схеме — в злость. — Я не прошу тебя повторять это, — руки у Олега были сильными, иногда даже сильнее, чем нужно. Сейчас, вот, он рисковал наставить Серёже синяков, впившись стальной хваткой ему в плечи, — Я прошу объясниться, — прорычал он, — Что всё это значит, Разумовский? С каких пор я для тебя просто способ скоротать очередной вечер? Ты только на пляже этом меня любить готов, выходит? А больше я тебе не нужен. Тебе нравится, как я прибегаю к тебе как пёс, да? Какого чёрта, Серый? Какое «только здесь»? — глухо рыкнул Олег. Но глаза его при этом затопило беспокойством. Даже не болью, не горечью, а именно беспокойством. Он переживал, тоже нервничал ведь, но не знал, что с волнением этим делать. А ещё хотел наивно и отчаянно, чтобы последних минут просто не было. Нет, ему не нужна такая правда, без неё легче было. Спокойнее.       Он не хочет чувствовать этот неприятный оседающий где-то в желудке холод. И видеть страх, неизвестно откуда взявшийся на Серёжином лице. Он не хочет слышать их общие надломанные голоса и повышенный тон. И не хочет, чтобы чайки в небе вскрикивали так тревожно, а огонь потрескивал так недобро. — Я бы рад, Олег. Я, правда, очень этого хочу, — Разумовский шумно втянул носом воздух и поджал губы. Точно ведь реветь начнёт, — Но это невозможно. Я не могу быть с тобой не здесь. Потому что меня нет больше нигде. Меня нет, понимаешь? Бредово, да? Я сам знаю, бредово. Я должен был раньше сказать. Я и это знаю. Я не должен был держать тебя и давать тебе надежду, прости меня. Но и попытайся меня понять, ладно? Я не мог тебя отпустить. Не мог просто дать тебе уйти. Я и сейчас не могу. Я люблю тебя. Пожалуйста, не сомневайся никогда в этом, я люблю тебя очень-очень сильно. Знаешь, говорят, мёртвые не чувствуют ничего, но я чувствую… — Подожди, ты… Что?.. — Мёртвый. — Плохая шутка, Серый, завязывай, — нервно усмехнулся Волков. — Это не шутка, — Разумовский поднял всё-таки глаза. Теперь в них блестело не только пламя костра, а ещё и слёзы. Не задумываясь толком, что он делает, Олег смахнул сорвавшуюся всё-таки с ресниц слезинку, — Я мёртвый. Уже много лет как. Ты встретил меня уже мёртвым. — Ты с ума сошёл? — Олег аккуратно, будто боясь спугнуть, положил руку ему на щёку, внимательно всматриваясь в ставшее уже родным, но сейчас будто незнакомое, лицо. — Я тоже так думал. Когда очнулся тут на песке.       Олег хотел уже его прервать. Слишком боялся в Серёжины слова поверить. Истории про призраков это же не более чем истории. Им место в книгах и фильмах. А реальность есть реальность. Не должно тут такого быть. Нет, нельзя верить в то, что сидящий напротив тебя человек, тот, чьего лица ты сейчас бережно касаешься, тот, кого ты не раз в своих объятиях отогревал, мёртвый. Это же безумие. Какая-то идиотская несмешная шутка. Это не то что против законов природы, это жестоко. Так не может быть. Так не должно быть.       Но у Серёжи глаза такие честные-честные. Блестящие слезами и с затаившейся в них невероятной тоской. Олег не может ему такому не верить. Пусть и пытается осаждать себя, что просто помешательству чужому потакает. Он хочет не слушать. Но не может не слушать. Даже если это всё бред, Разумовский заслужил быть выслушанным, понятым и принятым. Волков затыкается до того, как Серёжа жестом просит дать ему договорить. — Мне сначала показалось, что ничего не произошло, — каждое слово неприятно драло горло как при сильной простуде, а язык еле-еле ворочался. Серёжа как сквозь боль говорил. И если бы не важность этого разговора, которую они оба чувствовали особенно ясно, Олег бы уже плюнул на всё, прижал бы к себе Разумовского, целуя ласково в макушку, и не отпускал бы, пока не почувствовал, как чужие плечи расслабляются, а дыхание выравнивается.       Живой-мёртвый — какая разница. Волков его любит так нежно и трепетно, что перед этой любовью понятие жизни и смерти делается ужасной мелочью. Олег готов уже любую правду принять, правда не пугает, когда знаешь, что ничто не заставит тебя разочароваться, развернуться и уйти. Он верит Серёже, верит в самого Серёжу безоговорочно. И он его не оставит, что бы там Разумовский себе не надумал. — Но запах гари стоял самый настоящий. Я на свои руки посмотрел, — его губы снова дрогнули, и, за эту маленькую деталь Волков тут же зацепился взглядом, на щеке, ближе к виску, появился выразительный тёмный росчерк сажи, — а они все копотью перемазаны. Я весь в копоти этой. Но ни одного ожога на мне не было. Больно тоже не было. Страшно только. Но страх, знаешь, такой, когда, засыпая, ногу с кровати свесить боишься. Глупый, совсем.       Олег придвинулся ближе, поймал нервную Серёжину ладонь. Мельком заметил, что та тоже вся в саже. Разумовский боязливо на этот жест улыбнулся. Знал бы Олег, как сейчас ему необходима эта незамысловатая поддержка.       Олег знал. — Я тогда посмотрел на хижину ту. А там одни руины. Всё дотла сгорело. А я-то помнил её ещё целой. Там рыбаки хранили снасти. Не было там пепелища. Я всё смотрел на неё и рад был уже оторвать взгляд, но я был будто не в себе, как под гипнозом. И чем больше смотрел, тем больше вспоминал, — он замолчал ненадолго. Собирался с силами, — Я хорошо запомнил огонь. Такое сложно не запомнить. Огонь был повсюду. Я не понимал уже, где пол, где потолок, меня словно в само это пламя и бросило, — запоздало Волков заметил как в прозрачном весеннем питерском вечере по рыжим Серёжиным волосам побежали мелкие искры. То было не солнце уже — солнце село давно. Не отсвет костра — тот был бы статичным. Искры же срывались с отдельных прядей, оседали на плечах или затухали, падая на песок. Олег только и смог как завороженный разглядывать это наваждение. Сколько он не пытался сморгнуть поволоку с глаз — то не исчезало, — Возле меня кричал кто-то. Или это я сам кричал. Сложно было разобраться. Дышать нечем было, деться тоже было некуда. А если бы и было, сложно найти выход в такой западне. А когда потолок начал рушиться, так вообще невозможно. Это последнее, что я запомнил. Очень всё на сон похоже. Событий на двухминутный рассказ, но тянулись они будто целую вечность. И огонь этот… Всюду огонь… — Серый! — Олег, прежде чем успел понять, что вообще происходит, сбил особенно крупный всполох разгорающегося пламени с Серёжиного плеча, — Ты не чувствуешь что ли? — Что? — несколько потерянно отозвался Разумовский. — Огонь. — Что «огонь»? — Ты говоришь, а на тебе чёртово пламя, Серёж, — вымученно, будто ему горло сдавило, ответил Олег, — Хватит этого, ладно? Давай, скажи, что я с ума схожу. — Это вряд ли, — серьёзно покачал головой Разумовский. Слишком серьёзно. Ему бы веснушки его, те, что, когда он был младше, яркой россыпью рыжих пятен красовались на его щеках, чтобы не так серьёзно, — Так бывает, наверное. Все эти антинаучные истории про привязанные к определённым местам души, выходит, не такие антинаучные. Я тоже не верю в это. Это всё бред. Но я видел, — Серёжа высвободил руку, которую перехватил Волков и обнял себя за плечи, пытаясь задушить снова подобравшийся особенно близко приступ нервной дрожи, — как приезжала полиция и скорая. Как моё, моё, Олег, тело, или что-там от него осталось выносили оттуда! — он указал рукой в сторону сгоревшей постройки, — Я видел, как сюда приносили проклятые свечки и венки! И я ничего не мог сделать! — истошный крик унёс куда-то вверх порыв ветра, — Я хочу, чтобы это было бредом, — голос почти переходил в жутковатый по-настоящему потусторонний вой. И по щекам Разумовского пробежала уже не одна случайная слезинка, а градом покатились крупные солёные капли, размазывая ещё больше сажу по лицу, — Я хочу быть живым! — Серёжино лицо оказалось вдруг близко-близко. Волков снова обругал мысленно проклятый костёр, дышащий жаром ему между лопаток, — Я хочу любить тебя как живой. Быть с тобой как живой. Ждать тебя из армии твоей как живой. Но я мёртвый, понимаешь? Мёртвый!       Вот тут Олег не выдержал. Сгрёб чудо это рыжее в охапку и прижал к груди, но так уже, чтобы отстраниться просто невозможно стало. Пальцами Волков в чужих волосах запутался, другой же рукой провёл вдоль позвоночника, собирая этим прикосновением дрожь. — Тихо, — прошептал он в пахнущие пепелищем Серёжины волосы, — Тихо, тихо, — Разумовский птицей раненой бился, хрипел Олегу в плечо. Волков чувствовал, что и ему самому словно песка в глаза насыпали а поперёк горла ком предательски встал. — Я хочу видеть тебя, просыпаясь, хочу видеть тебя, когда ложусь спать. Хочу смотреть с тобой самые глупые комедии. Хочу носить твою футболку дома, я хочу быть с тобой, я хочу быть для тебя полноценным, быть для тебя живым, — в словах этих столько накопившейся невысказанной боли собралось, что у Олега сердце защемило, — Зачем я тебе мёртвый? Я боялся тебе сказать, с самого первого дня боялся тебе сказать, потому что живым не нужны мёртвые. Ты ведь ушёл бы. Назвал бы меня чокнутым и ушёл! А я не могу без тебя. Без тебя я ещё более мёртвый. Не оставляй меня, я прошу тебя, я люблю тебя, Олег. Люблю. Я клянусь, люблю так же, как любят живые. — Ну какой ты мёртвый, Серёж? — севшим жутко голосом медленно, почти по слогам проговорил Олег.       Его изнутри в клочья рвало. Тайной этой. Болью этой. Они оба как будто старый незаживающий рубец вскрыли. И от этого волком выть хотелось. Наверное, им обоим нужно время. Совсем немного времени, чтобы осознать, как сейчас их общий мир перевернулся. Они придумают, как в нём жить, обязательно придумают. Как только шок отпустит. Как только внутренности перестанет холодом сковывать.       Кто же знал, что их сказка именно так разрушится? Вполне фантастично, сказать нечего. Только вот горчит теперь на языке эта сказка. И больше лихорадочный бред, наступающий, стоит жар при болезни сильный схватить, напоминает. — Ты не мёртвый, — веско припечатал Волков, — Мёртвые не плачут, — Олег ласково совсем пригладил чужие волосы, — И знаешь что? — он улыбнулся, пусть и улыбки его никто не видел, — Призраков я никогда не боялся. Так что не думай, что я от тебя сбегу. Веришь мне? Я буду сюда приходить так часто, как смогу. Пока мы не придумаем что-нибудь. Всё будет хорошо, я обещаю.       Серёжа только прижался поближе. — Всё будет хорошо, — повторил Олег, упуская бессовестно тот факт, что ни черта он не знал, что же всё-таки «будет». Знал теперь только, что ему придётся смелее смотреть в будущее. В который раз он ощутил ответственность, лёгшую на его плечи. И впервые понял: именно она и заставляла из раза в раз плечи расправить.