Часть 2
26 апреля 2021 г., 06:17
Прошло несколько недель с того случая, а она всё ещё вспоминает это происшествие. Тот невероятно катастрофический промах в суждениях, который привёл её в кабинет Малфоя. Иногда она ловит себя на том, что лежит ночью без сна и гадает, что бы случилось, если бы он согласился.
Но потом она задаётся вопросом, как она вообще может себе это представить, и обычно этого достаточно, чтобы повернуться и закрыть глаза. Всё это не имеет значения.
На самом деле прошло уже достаточно времени, так что она почти забыла об этом крахе. Притворясь, что ничего не произошло. Почти.
То есть — до тех пор, пока они вдвоём не остаются в лифте.
По логике вещей, шансов на такой исход событий не было. Она работает на пятом уровне, а он на минус шестом. Их маршруты никак не пересекаются. Так что, похоже, Судьба играет против них, отправив его в Отдел тайн в эту пятницу, как раз когда она решает обсудить переезд с кабинетом Оформления и выдачи портключей.
Она чуть не выходит из лифта, когда замечает его в углу.
Но это было бы смешно. И трусливо.
И она опоздает на встречу с Родсом.
Поэтому берёт себя в руки и умудряется повернуться спиной, отгораживаясь от его острого взгляда. Она смотрит на золотую решётку дверей лифта и изо всех сил старается сосредоточиться только на том, что нервно бормочет себе под нос стоящий рядом джентльмен.
— … только временно. Это пройдет. Конечно, да. Так и должно быть. Конечно, будет нормально. Это не навсегда. Просто временно…
— Отдел магических происшествий и катастроф, — объявляет лифт, и мужчина убегает, оставляя её без объекта внимания.
В кабинке остаётся ещё один человек.
— Департамент по регулированию и контролю Магических существ.
Проклятье, теперь никого больше нет.
Нет, нет, всё в полном порядке. До офиса Портключей два этажа — ну и потом по диагонали назад, но это совсем не долго. Если ей удастся просто смотреть вперёд, то всё пройдёт…
— Иммобулус, — говорит Малфой спокойным, низким голосом.
Лифт резко останавливается где-то между этажами, и Гермиона чувствует, как желудок подскакивает к горлу.
На мгновение она тоже замирает: не произнося ни слова, не производя ни единого движения. Затем быстро моргает, избавляясь от золотых искр перед глазами, одной рукой нащупывает волшебную палочку, в то время как Малфой делает шаг вперёд. Появляясь на периферии её зрения, но всё ещё глядит прямо перед собой, а не в её сторону.
— Ты… — пискнула она, и боже, каким жалким вышел звук. — Ты только что… остановил лифт?
— Очень проницательно с твоей стороны, Грейнджер, — протягивает он, и ей приходится повернуться и увидеть, как он крутит палочку между пальцев. — Ты будешь шокирована, узнав, что не все мои заклинания такие.… — поток невербальной магии течёт к ней, когда он замолкает — маленькие языки пламени танцуют в воздухе, изящно складываясь в китайского дракона. Он вьётся вокруг неё, кружась против часовой стрелки вдоль талии, затем вокруг бёдер — вызывая визг, который она не может сдержать — как раз перед тем, как дракон падает пеплом — …примитивные, — заканчивает Малфой.
И она отворачивается, чтобы смотреть на стену. Не хочется, чтобы он увидел яркий алый оттенок на лице. Скорее всего, он пытается запугать, но ей начинает казаться, что, возможно, в самых тёмных, самых потаённых и неизведанных уголках её сознания он достигает чего-то совершенно противоположного. В этом нет никакого смысла. Никакого логического объяснения. И это совершено случайно. Должно быть, из-за нервов, жары в лифте и, возможно, недосыпа. Да, именно от этого.
Как бы то ни было, она не позволит ему увидеть этого на своём лице.
Ей нужно выбираться из лифта. Немедленно.
— Я опаздываю на встречу, Малфой. Ты хочешь что-то сказать?
Пауза. Молчание. Она чувствует необходимость добавить:
— Или ты часто ловишь ведьм в лифтах и пытаешься их поджечь?
Малфой издаёт смешок — она когда-нибудь слышала, чтобы он так смеялся? — и он снова двигается, чтобы небрежно прислониться спиной к решётке.
— Нет, это только для тебя, Грейнджер. Эксклюзивно.
По его тону она понимает, что это не комплимент. Ни в коем случае не дружелюбно, но в довершение всего она обнаруживает, что ещё сильнее отворачивается от него. Так подчёркнуто, что это смущает и граничит с ребячеством. Она берётся за одну из ручек, свисающих с потолка, хотя бы для того, чтобы пальцам было чем заняться, кроме как ёрзать.
— Чего ты хочешь, Малфой?
Ещё одно раздражающее молчание. Даже не глядя, она может сказать, что он играет с ней. Наслаждаясь её дискомфортом.
— Ты права, — наконец говорит он.
— В чём?
— Поттер не предложил бы.
Это настолько неожиданно, что Гермиона не в силах ничего с собой поделать. Она смотрит на Малфоя, надеясь вопреки всякой логике, что румянец спал и всё, что читается на её лице — это смятение.
Теперь он несколько неправильно смотрится у решётки лифта. Малфой — всегда такой чопорный и напыщенный. Весь такой Чистокровный. Она часто задавалась вопросом, не вставлена ли у него где-нибудь метла, благодаря которой у него всегда такая прямая спина, идеально отточенный мерзавец. Только теперь он… расслабился. Каждый острый угол его фигуры сгладился, каждая мышца успокоилась. Она отводит взгляд от его предплечья, пытаясь убедить себя, что искала Метку, а не рельефные контуры мышц, тянущиеся вверх и исчезающие под рукавом.
Но когда она отводит взгляд, чтобы не пялиться, то всё равно задерживается на его лице. Спокойные, но настороженные глаза, острый подбородок и ослепительно светлые волосы, падающие на глаза. Теперь они длиннее, чем когда-либо были в школе.
Она сглатывает. Выдерживает его взгляд, поднимает подбородок и справляется с минутным замешательством, начиная говорить:
— Нет, не стал бы.
Малфой кивает. Подтверждая. Затем он приподнимает бровь и бормочет:
— Но ты почему-то предложила.
Она крепче сжимает поручень. Ждёт.
— Зачем ты это сделала?
Ещё глоток. Она переминается с ноги на ногу, чтобы выпрямиться.
— Как я и сказала. Это отв…
— Ответственность перед Министерством, — фыркает он и кивает, почти смеясь. Кончиком палочки царапает пятнышко у себя на шее, чем притягивает к себе её взгляд. — Да, я помню, — затем он взмахивает палочкой, снимая своё заклинание, чем её снова удивляет. — Финитэ.
Лифт рывком возвращается к движению, и слава богу, она вцепилась в ручку, иначе наверняка не удержалась бы на ногах. Они скользят в сторону и вниз, и всё это время он продолжает смотреть на неё.
То есть — до тех пор, пока лифт не останавливается, качнув её вперёд и объявляя: «Офис портключей».
Решётки начинают раздвигаться, и как раз в тот момент, когда она собирается пройти мимо него — выйти на твёрдую землю, — он вместо того чтобы просто стоять, начинает двигаться одновременно и чуть не входит в неё. Он оказывается ближе, чем когда-либо был, и такое чувство, что это выбивает из неё дух.
— По-моему, это полная чушь, — шепчет на ухо, и еë накрывает запах одеколона. Пихта, табак и то, что может быть едва заметным оттенком виски.
Он шагает назад, возвращаясь в свой угол лифта, и вздёргивает подбородок с таким выражением лица, будто ничего не было.
— Проваливай, Грейнджер.
Она, шатаясь, выходит и жадно глотает свежий воздух. Не шевелится до тех пор, пока не слышит, как лифт отъезжает, унося его с собой.
Боже милостивый!
***
Гермиона зовёт Джинни на «экстренные пивные посиделки». Это лучшее из того, на что она может решиться. И хотя она не раскрывает подробностей о том насколько необоснованные и психотически-гормональные эмоции обрушились на неё в этом лифте, всё же признаёт, что погрузилась в тёмные воды с Драко Малфоем. Джинни, на полпути к своей третьей пинте — похоже, это черта Уизли, способность так мастерски опустошать бокалы — говорит небрежно: — Я не удивлена. — Разве нет? Совсем? — в голосе Гермионы слышится гораздо больше отчаяния, чем ей хотелось бы. Но она тоже уже выпила две пинты. Джинни вскидывает огненную бровь и поясняет: — Что он не может вызвать Патронус. — Ах, это? Нет — это… — она икнула. — Меня это удивляет, — ещё один щедрый глоток. — Он был феноменален в Чарах. Почти догнал меня, а я думаю, он даже особо не старался. Джинни смазанным движением отодвигает пинту Гермионы подальше. — Феноменален, ммм? — В «Чарах», — невнятно бормочет Гермиона. — Важное уточнение. — Хорошо. Рассчитайте наш столик, — и, помогая Гермионе выбраться из паба по неожиданно опасному маршруту, она добавляет: — всё, что тебе нужно сделать, это забрать своё предложение обратно. И она пьяна, да. Но не настолько пьяна, чтобы не размышлять об этом всю оставшуюся ночь. «Возьми свои слова обратно. Возьми свои слова обратно». Что, если она не хочет забирать их обратно?***
Теперь совершенно ясно, что она сошла с ума. Потому что в понедельник утром, после почти бессонных выходных, она не без удивления обнаруживает, что отодвигает важные документы в сторону, и уделяет всё своё внимание чистому листу пергамента. Малфой, — пишет она. — Возможно, ты прав. Её перо колеблется добрую минуту или две, капая чернилами снова и снова на одно и то же место — чёрную дыру пунктуации. Она не может придумать, что ещё сказать или как это сформулировать. И, бросив натужные попытки, решает, что этого достаточно, отсылая всё как есть. Быстро взмахивает палочкой, наблюдая, как пергамент складывается в бумажный самолётик, а затем уносится прочь, чтобы найти свою цель. На минус шестом уровне. Она сводит себя с ума, думая об этом в течение следующих нескольких часов, накручивает локоны на палец, обкусывает нижнюю губу. Через несколько мгновений после отправки она понимает, что не подписалась. Что, если он не догадается, кто это написал? Что, если он не поймёт? Но потом, когда до обеденного перерыва остаётся пять минут, в её кабинет влетает кусок пергамента и чуть не бьёт по носу. Она хватает его в воздухе с большей силой, чем требовалось, расправляет и находит только одно слово, вернее букву. Выведенную тонкой изогнутой линией, которая кажется одновременно жуткой и совершенно малфоевской. — О? Вот и всё. Это всё, что он ей ответил. Под её предыдущей записью, с лужей чернил и жалким, полным надежды почерком. Ублюдок. Однако, ясно одно. Он знает, что это она автор записки. Гермиона сомневается, что он послал бы такое неопределённое и в целом дерзкое сообщение кому-либо ещё в Министерстве. Насколько она слышала, он относится к своей должности вполне серьёзно. И всё же к ней он относится по-другому. «Это только для тебя, Грейнджер, — эхом раздаётся его голос в голове. — Эксклюзивно.» Воспоминание об этих словах вызывает бессознательную дрожь, но она решает не обращать никакого внимания. Он имел в виду нечто особенное в мучительном смысле. В смысле идеальной цели. Так оно и есть. Тем не менее она ловит себя на том, что выписывает ещё одну короткую фразу на пергамент, чтобы отправить сообщение. Признаюсь, мне… любопытно. На этот раз его ответ приходит в течение тревожных пятнадцати минут. Используй чуть больше слов, Грейнджер, - требует он, и она выдыхает горячий воздух через нос, впиваясь взглядом в его отвратительный почерк. Хорошо. Он хочет играть именно так? Она будет откровенна. Прямой, как доска, отлично. Мне любопытно, почему ты не можешь справиться. Мне любопытно, почему некогда успешный студент, столь откровенно кичащийся своим магическим талантом, который никогда не отказывался от возможности покрасоваться и показать себя, мог бы найти такое важное заклинание настолько несговорчивым. Она без колебаний посылает этот ответ. На самом деле, теперь она чувствует себя более комфортно, чем с предыдущими сообщениями. Это всё равно что сидеть в знакомом кресле — возвращаться к своим старым привычкам. Колкости и издёвкам. Приятно к ним вернуться. И это всё? — прилетает к ней послание, написанное более тёмными чернилами, чем раньше. Она практически слышит его язвительный тон, лающий на неё. Ну…если он спрашивает. И, возможно, мне любопытно, какую форму примет Патронус. Это начинает тревожить её секретаршу Амелию — все эти послания летают туда-сюда, каждый раз с пергаментом более мятым и потрёпанным, чем был. Когда последний летит от Малфоя, Гермиона замечает, что девушка прослеживает траекторию с явными признаками удивления. — Обговариваю детали контракта, — поясняет Гермиона, демонстративно закатывая глаза. Амелия кивает и неестественно смеётся. И как только она отворачивается, Гермиона резко хватает пергамент. В этот момент ей не хочется анализировать свои эмоции. Не хочется думать о том, почему она может быть такой нетерпеливой. Даже взволнованной. Нет, она не станет думать об этом. Насколько же ты высокомерна, Грейнджер. Так уверена в себе? — насмехаются его каракули. — Что заставляет тебя думать, что ты когда-нибудь сможешь научить меня, прежде чем иметь возможность увидеть его? Она пытается не обращать внимания на то, как громко рычит, распрямляя уголки пергамента, чтобы нацарапать свой ответ. Её перо раз или два рвёт растрепавшийся материал. О, я могу научить тебя, Малфой. Держу пари, это займёт у меня меньше суток. И, возможно, она отсылает его слишком быстро. Возможно, он вышел на встречу. Возможно, письмо перепуталось с сотнями и сотнями других, летающих рядом. Или, возможно, он игнорирует. Но его ответ приходит только через несколько часов. Она уже заканчивает собираться, стараясь не думать об этом. Ещё больше стараясь не чувствовать разочарования, потому что это… ну, это просто смешно. Но как только она решила переступить порог кабинета, его ответ действительно бьёт её прямо в нос. И Гермиона благодарит небеса, что Амелия уже ушла, потому что никто не должен видеть, как она распрямляет этот сморщенный комок, некогда самолётик. Что-то нервное или нервозное трепещет в животе, когда она смотрит на его слова, но видит что-то необъяснимое. Докажи это. Глаза пробегают по тёмным линиям раз, другой, третий, пытаясь каким-то образом выявить его намерения по этой записи. Она проводит рукой по волосам, уже взъерошенным и спутанным оттого, что весь день возилась в них пальцами. Он серьёзно? Или он шутит? Может быть он считает, что это просто блеф? Не может же он… Глаза зацепляются за угол страницы, где та сильнее измята и согнута, так она замечает, что и на обороте что-то написано. Переворачивает бумагу так быстро, нижняя половина отрывается начисто. Да, — он написал. — Я серьёзно. Её дыхание сразу становится прерывистым, нервно вырываясь из горла. Нет пометок ни о времени, ни о месте, а значит, она может только предполагать, что он имеет в виду сейчас. Прямо сейчас. И она… Что ж… Чёрт, думает она. Теперь это полный провал.***
Она стучит дважды. Тихо. Потому что теперь она уверена, без всяких сомнений, что это худшая идея, которая у неё когда-либо была. Точно так же, как она уверена, что в любую минуту сердце может выпрыгнуть из груди и мокро шлёпнуться на пол возле кабинета Малфоя. По крайней мере, ему придётся прибираться. — Полагаю, ты всё ещё не Феликс? — сухо спрашивает он. И будь он проклят за то, что каким-то образом нашёл всю эту ситуацию забавной. — Нет, — хрипит она. Конечно, это походит на карканье. Не тот уверенный в себе, волевой, женственный голос, который ей следовало бы использовать. Нет, конечно, нет. На этот раз Малфой сам открывает дверь. И снова на неё обрушивается запах его одеколона, который взрывной волной преследует её, вырвавшись из кабинета. — Хорошо, — коротко говорит он, оглядывая её с ног до головы. — Феликс мне не очень нравится. И что это должно означать? Она моргает, глядя на него. Сегодня он весь в чёрном. Она не уверена, почему замечает это. — Собираешься стоять здесь и глазеть весь вечер? — протягивает он. — Если только ты не убёрешься с дороги, — язвительность, по крайней мере, срабатывает автоматически, когда он оказывается рядом. И слава богу за это, потому что остальная её часть почему-то подтормаживает. — Прошу? — с наигранной вежливостью предлагает пройти внутрь. Она усмехается и заставляет себя нырнуть под его руку, шагая с лёгкой небрежностью. Взгляд задерживается на столе, когда она слышит, как закрывается дверь, там обнаруживается маленький портрет Нарциссы и больше ничего личного. Только груды пергаментов. Перья. Пакетик мятных леденцов. И одна странная, изящная на вид чайная чашка, которой она раньше не замечала. Она не вяжется с остальными предметами. Это белый фарфор с тонкими золотыми и розовыми завитушками на таком же блюдце. И это так обезоруживает — найти подобную вещь на столе Малфоя, что она подсознательно тянется к ней. Раздаётся шлепок, с которым его рука перехватывает её запястье. И вот она уже чувствует жжение там, где соприкасается их кожа. Она резко втягивает воздух, инстинктивно отшатываясь от стола ближе к нему. Малфой так же быстро отпускает руку, делая два шага, чтобы отгородить её от своего стола. Смотрит на него широко раскрытыми глазами, заложив руку за спину, где как она чувствует, всё ещё расцветают красные отпечатки его пальцев. — Что не так с… — Не трогай вещи, которые тебе не принадлежат. Её удивляет резкость в голосе. Она пытается скрыть своё потрясение фырканьем и презрительным взглядом. — Чайную чашку, Малфой? Ты серьёзно? — Особенно её. Она фыркает, пытаясь вернуть себе небрежный вид, и плюхается в жёсткое кресло. — Это из разряда богатенькие мальчики и их игрушки? — усмехается она, закидывая ногу на ногу. Медленно жесткость исчезает с лица Малфоя, оставляя после себя саркастическую мину. — О, я люблю свои вещи, Грейнджер. Ты не ошиблась, — он долго смотрит ей в глаза. Достаточно долго, чтобы по-настоящему выбить её из колеи. Затем он отступает в сторону, давая ей снова увидеть чашку. — Но это единственное, что я люблю и к чему даже не прикоснусь. У неё в груди поднимается волна предательского любопытства, когда он садится за стол. — Почему? С лёгким раздражением Малфой отвечает: — Потому что это убило первых трёх человек, которые попытались, — он откидывается на спинку стула и скрещивает ноги, закинув лодыжку на колено. Её брови взлетают вверх. — Она проклята? Его взгляд расчётлив. Он ждёт мгновение, прежде чем кивнуть. — Единственное проклятие, которое я ещё не смог сломать. Тогда какого чёрта он держит это на своём столе, психованный ублюдок? — И ещё она моя любимая, — добавляет он, кривя тонкие губы. Гермиона ёрзает на месте, потому что его тон странный. Тёмный. Сложный. — Почему? — снова спрашивает она, уже мягче. Взгляд Малфоя, кажется, становится острее с каждой секундой. Проникая в глубь неё, как будто он пытается осмотреть её голову изнутри. — Мне нравятся вещи, которые я не понимаю. Она позволяет себе смотреть на него лишь на мгновение дольше, прежде чем чувствует, что действительно может что-то потерять. А что именно, она не понимает. Тогда, отведя взгляд, начинает разглядывать свои чулки. Теперь, конечно понятно, почему он выбрал специальность Разрушителя Проклятий. Работа полная загадочных, бессмысленных вещей. Требуется собрать всю волю в кулак, чтобы сосредоточиться на текущем вопросе, но каким-то образом ей удаётся откашляться и сказать: — Патронус — сложная штука. — О, я знаю всё о Патронусе, Грейнджер, — он наклоняется вперёд, уперевшись локтями в стол. — Я просто не могу его вызвать. Жаль, если ты проделала весь этот путь в надежде до смерти заучить меня своими лекциями. Одного Флитвика было достаточно. Она пытается выпрямить спину в этом ужасном, неудобном кресле, чтобы показать, что её ни капли не задевают его слова. — Практический метод — это единственный способ научиться заклинанию. Будь уверен, ты услышишь от меня очень мало теории. Он ещё больше наклоняется вперёд. — Обещаешь? Её глаза напрягаются. Она быстро поднимается и достаёт палочку. — Если ты пообещаешь не быть занозой в заднице. Малфой демонстративно откидывается на спинку, как будто само слово дунуло на него порывом ветра. — Сквернословие. Боже, боже. У Золотой девочки грязный рот. Кто бы знал? Она сжимает свободную руку в кулак. По крайней мере, это тот Малфой, которого она помнит. — Я уйду, — угрожает она. — Не усугубляй. Малфой вздыхает, как будто она испортила ему удовольствие, и следует её примеру, обходит вокруг стола и присоединяется к ней, и Гермиона изо всех сил старается не отступить, когда он оказывается слишком близко. — Я обещаю не быть занозой в заднице, — бормочет он, и то, как его губы складываются вокруг этого слова, словно он смакует его, заставляет её плечи напрячься. Заставляет её вздрогнуть. Она мужественно пытается это скрыть. Встряхивает головой и отворачивается, попутно увеличивая расстояние между ними. Выбирает нейтральный тон: — Хорошо. Тогда всё нормально. Я отношусь к этому серьёзно, Малфой. Достань свою палочку. Он вздёргивает бровь и выглядит не убеждённым, но выполняет её просьбу: — Какой у тебя план? Собираешься одолжить Дементора на вечер? Она открывает рот, чтобы возразить. Закрывает его. Смотрит в сторону, потом снова на него. — Знаешь, это неплохая идея. Могу я взять перо? — Грейнджер, я же не серь… — Да-да. Идеально. Перо и пергамент, пожалуйста. Она выжидающе протягивает руку и теперь, по крайней мере, чувствует себя в своей стихии. Малфой с ноткой неодобрения наблюдает, как она пишет прошение в Отдел Животных, Существ и Духов. Вряд ли это самая странная вещь, о которой она просила, поэтому уверена, что они выполнят её в течение часа. В конце концов, одно дело — просто вызывать Патронус, совсем другое — вызывать его, когда это необходимо. Если она действительно собирается научить его, то сделает это как следует. Малфой фыркает себе под нос, когда она отсылает письмо. — Конечно, у тебя есть разрешение на аренду Дементора. Она игнорирует это, снова занимая своё место в другом конце кабинета и садясь на маленькую скамейку, с которой намеревается наблюдать. — Так. Мы начнём постепенно. И это выходит ну очень постепенно. Малфой, кажется, теряет большую часть своего учтивого сарказма перед лицом бесконечных тридцати минут. И Гермиона изо всех сил старается сохранить невозмутимое выражение лица, выкрикивая: — Ещё раз, — снова и снова, наблюдая, как он ругается и рычит себе под нос, посылая дымок за дымком бесполезной синевы с кончика своей палочки. — Ладно, хватит, — говорит она, когда кажется, что он уже слишком расстроен. — Отдохни немного, —и она наколдовывает ему чашку чая. Малфой плюхается в это ужасное кресло, делает глоток и морщит нос. — Я не так себе это представлял. — Тогда сам разбирайся. Ты ведь умеешь колдовать, правда? Его взгляд леденеет, и через мгновение она отводит глаза. — В любом случае, я просто хотела понять, на каком ты уровне. Где наша отправная точка. — А есть Нулевой уровень? Она выгибает бровь. Странно слышать, как он принижает свои способности. — Нулевой уровень это когда вообще нет никакого отклика. Половина дела — это создание сущности Патронуса. Те самые голубые всполохи, которые ты видишь. Можешь в это не верить, но на самом деле ты уже на полпути. Малфой бросает на неё быстрый взгляд. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но в тот же миг раздаётся стук в дверь. — А… — Гермиона встаёт со скамейки. — Там должно быть наш Дементор. Она говорит это с юмором, но, судя по тому, как лицо Малфоя теряет то немногое, что на нём оставалось, он совсем не находит это смешным. Гермиона с любопытством наблюдает за ним, прежде чем открыть дверь. Они тщательно упаковали существо, не задавая никаких вопросов. Шар плывёт, окружённый сотворённым Патронусом, который, похоже, был заколдован надолго. Не телесный Патронус. Это потребовало бы слишком больших усилий. Нет — просто обычный синий, тонкий пузырь с призраком в чёрном рванном плаще. Один взгляд на лицо Малфоя, когда Дементор появляется в кабинете, и она чувствует потребность сказать: — Расслабься. Его глаза метнулись к ней, в них не было и следа обычного Малфоя. Только страх. Простой и ясный. — Дыши, — говорит она, подходя и становясь перед Дементором, чтобы заслонить ему обзор. — Мы не собираемся начинать с этого, — пауза. Она добавляет: — Я этого не сделаю. Пока ты не будешь готов. Он тяжело дышит. Не в силах оторвать взгляд, смотрит куда-то за её плечо. — А что, если я никогда не буду готов? Она делает шаг вперёд, полностью закрывая ему обзор, и его глаза неохотно останавливаются на ней. — Значит, я этого не сделаю. Затем она поворачивается и накладывает Чары дезилюминации, полностью скрывая Дементора из виду. Плечи Малфоя слегка расслабляются, но напряжение не исчезает полностью. Он всё ещё знает, что он тут. — Сосредоточься на мне, — говорит Гермиона, и он переводит взгляд на неё. Её щеки заливаются странным румянцем, когда она понимает, что только что попросила Малфоя смотреть на себя. Концепция. — Полагаю, ты знаешь, что нужно думать о счастливых воспоминаниях. Он усмехается. И ещё немного расслабляется. — Я же не слабоумный. Она складывает руки на груди и выжидающе смотрит на него. — Ну что ж. О чём ты думаешь? Малфой колеблется. — Это личное. Она просто выпячивает бедро и выгибает бровь. — Что, Грейнджер? Я не собираюсь выворачивать перед тобой свою душу, ясно? — Ты хочешь научиться? — Конечно, я хочу научиться. Кажется, даже он сам удивлён убеждённостью, с которой звучат его слова. Проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Закатывает рукава, очевидно, забывая, что он при этом обнажает свою Метку. Она старается не смотреть туда. Малфой вздыхает и трёт переносицу. — Неужели я слишком много прошу, только чтобы мною… не пользовались? Она издаёт странный возмущённый звук. — Ты думаешь, я пользуюсь тобой? — Я — нет — или… ну. Я просто… — чёрт возьми, он действительно в смятении. Его глаза бесцельно блуждают по комнате, прежде чем остановиться на ней. — Я просто не хочу обнажать свою душу, Грейнджер. Она пристально смотрит на него. На мгновение задумывается и тщательно подбирает каждое следующее слово. — Когда профессор Люпин учил Гарри, — говорит она, изо всех сил стараясь не задерживаться на мыслях о Римусе, — я помню, как Гарри сказал мне, что понятие «абсолютно счастлив» не всегда подходит. Малфой убирает руку от лица. — Он сказал, что его первые несколько попыток провалились, потому что он пытался думать о чистом счастье. Чистый восторг. В самой простой форме. — Она достаёт палочку. — Но Патронус — это не так просто. А иногда счастье — это не то, что нужно. Посмотри, я тебе кое-что покажу. Не было никакой необходимости об этом просить. Малфой и так не сводит с неё глаз — похоже, ему не грозит опасность отвлечься. — Патронус отнимает много сил. Существуют различные уровни эмоциональных затрат, необходимые для его создания. Когда речь идёт об одном Дементоре — когда угроза достаточно мала — я вспоминаю тот день, когда получила письмо из Хогвартса. Это моё самое сильное счастливое воспоминание, и с ним всегда срабатывает, — она набирает в грудь побольше воздуха и тихо и отчётливо произносит: — Экспекто Патронум. Как всегда, привычная и неизменная, выдра выплывает с кончика палочки, и Малфой пристально следит за ней. Кажется, его присутствие вызывает любопытство у зверя. Патронус плавает, вьётся небольшими кругами около его ног и туловища, прежде чем Гермиона позволяет тому исчезнуть. — Устойчивая телесная форма, — говорит она. Не упуская из виду, что Малфой уже выглядит побеждённым. Неуверенным. — Но, — быстро добавляет она, — мне потребовались недели, чтобы добиться этого, пользуясь только этим воспоминанием. — Как и Гарри, я думала, что счастье означает счастье и ничего больше. — И ей приходится приложить усилия, чтобы сделать уверенный шаг навстречу ему. — Я спрашиваю о твоих воспоминаниях, Малфой, потому что думаю, что у тебя может быть та же проблема. Смотри, если я думаю о другом, то я получаю другой результат. Она закрывает глаза. Сосредотачивается на одном воспоминании, к которому ей редко приходится прибегать, слова заклинания сами собой слетают с губ. Патронус вырывается из волшебной палочки с такой силой, что она отшатывается, и именно вздох Малфоя заставляет открыть глаза. — Это не… — выпаливает он и замолкает, вытаращив глаза. — Нет, не выдра, — и она смотрит вместе с ним, следя за грациозной фигурой горного льва, который крадётся по комнате с хищным взглядом. Охота. Он почти сразу же находит зачарованного Дементора, рычит и скалит зубы. Она позволяет ему исчезнуть. — Я не понимаю, — тихо говорит Малфой, уставившись туда, где только что был патронус. — И я тоже очень долго не понимала. В книгах об этом не говорится, — и она чувствует внезапное, странное желание признаться ему в чём-то. — Я узнала, что не всё, что нужно в жизни, можно найти в книгах. Что-то мелькает в глазах Малфоя. Она не уверена, что может понять. — Достаточно сказать, что мне необходимо обратиться к другой стороне себя, чтобы сделать то, что я только что сделала. Следующий странный порыв сильнее, и она обнаруживает, что делает два шага навстречу ему — входит в его пространство. — Я права, Малфой, предполагая, что у тебя недостаточно счастливых воспоминаний, чтобы подпитываться ими? Его глаза становятся настороженными так быстро, что это почти шокирует. Но она уже каким-то образом подготовилась к этому. Ожидает этого. А когда он усмехается и начинает говорить: — Ты ничего не знаешь… — она обрывает его. — Ты что-то подавляешь. Его глаза сужаются до щёлок. — Ты нашёл мощное воспоминание, возможно, чисто инстинктивно, — она становится ещё более уверенной в своих словах, когда озвучивает их. — Но ты не позволяешь себе признать, что это то, чем ты должен питаться, — ещё один шаг к нему. — Ты боишься этого. Стыдишься… Он приближается к её лицу так быстро, словно кобра нападает на свою жертву. — Пошла ты, Грейнджер, — рычит он. — Пошла ты со своими мелкими домыслами. Со всем этим, — он скрежещет зубами и тычет холодным пальцем ей в ключицу. — Ты ничего обо мне не знаешь. Требуется каждая лишняя унция воли, чтобы сделать ещё один шаг к нему, теперь их тела прижимаются друг к другу. — И ты обо мне тоже ничего не знаешь, — шипит она. Они так близко, его горячее дыхание овевает её лицо — его яростно вздымающаяся грудь касается её собственной с каждым вдохом. Она думает, что если моргнёт, то ресницами коснётся его подбородка. Но в этом-то всё и дело. Она не может моргнуть. Ни за что на свете. Не тогда, когда он так на неё смотрит. Там есть ярость — это точно. Но есть и ещё что-то, чего она боится и не может распознать. Некое мерцание. Намёк на что-то горячее, нервное и совершенно опьяняющее. Это Малфой! — сознание кричит предупреждение в её голове. — Посмотри на себя. Что ты делаешь? Это Малфой. Так оно и есть. Это Малфой. Малфой, который внезапно наклоняется. Малфой, который опускает подбородок. Малфой так осторожно прижимается носом к её носу, как будто одно неверное движение может разбить их обоих. И это всё ещё она. Та, что тянется вверх. Та, что поднимается на цыпочки. Она, которая соединяет их губы вместе — и даже когда она это делает, часть её знает, что потом она никогда не сможет этого забыть. Он издаёт какой-то звук, когда касается её губ. Что-то подавленное, болезненное и слишком обременительное для её собственной способности сохранить равновесие. Она обрушивается на него, почему-то удивляясь, когда Малфой ловит. Прижимает её к себе, губами жадно исследует каждый уголок её губ. Её язык. Её рот. Её грёбаные зубы. Это пожирание. И она ничего не может сделать, кроме как стоять и позволять ему это делать. Помочь ему это сделать. Её пальцы сминают его рубашку так же, как его застревают в её кудрях, запутываясь достаточно болезненно. Настолько, что у неё слезятся глаза. Почему она хочет, чтобы он сделал это жёстче? Она прикусывает его нижнюю губу, потому что на вкус он как обжигающий ром с горьким послевкусием, и это опьяняет — сводит с ума — и, должно быть, срабатывает какой-то переключатель. Малфой отпускает её волосы и тянется к бёдрам, прижимая так сильно к себе, как будто хочет раздавить. Он вырывается из плена её рта и переходит к шее. Она ощущает его язык и засосы, безумные движения языка на её горле, скользящие вниз по всей длине, прикосновения зубов, и неожиданно она издаёт такой протяжный звук, который ему, кажется, нравится, и… Что… Что она делает? Что они делают? Что такое? Она паникует. Вырывается, чувствуя, как его пальцы отчаянно цепляются за подол юбки — пытаются притянуть назад. Она делает единственное, что приходит ей в голову. — Финитэ, — выдыхает она, взмахивая палочкой в сторону зачарованного Дементора, а затем, отшатывается в сторону. Дементор появляется как раз в тот момент, когда оболочка Патронуса с него падает, его больше ничего не останавливает на своем пути к Малфою. Малфой, который — взъерошенные волосы, распухшие губы и смятая рубашка — кажется слишком медленным, чтобы понять, что происходит. Но затем холод заполняет комнату, страх просачивается сквозь кожу Гермионы — сокрушая пылавшее мгновение назад возбуждение в ничто и оставляя за собой прах. Глаза Малфоя расширяются от паники, и его рука дрожит, когда он находит свою палочку. Дементор чувствует его тепло. Чувствует страсть, даже когда она исчезает из его глаз. Он бросается на Малфоя, как на маяк в темноте. — Экспекто Патронум! Гермиона замечает, что у неё волосы встают дыбом на затылке, потому что… она знала. Она знала. Яркий синий свет вырывается из палочки Малфоя, взрываясь перед ним, пока она не перестаёт видеть его лицо. И она надеется на простейшую форму шара. Ничего больше. Но… Лебедь. Более широкий и изящный, чем все, что она видела в реальной жизни. Огромная птица расправляет крылья. Бьёт спокойными, грациозными взмахами, пока Дементор не отступает под его светом. И ей наконец удаётся привести свои мысли в порядок. Вовремя, чтобы создать заклинание пузыря, поймав существо в ловушку. Лебедь взлетает в воздух и взрывается, обращаясь в маленькие голубые вспышки света, которые, падая, гаснут. Погружая кабинет в полумрак. Кажется, им обоим требуется добрая минута или около того, чтобы перевести дух. Малфой неподвижно стоит у стола. Рука с палочкой безвольно повисает в воздухе. Гермиона заставляет себя встать, даже чувствуя, как колени начинают дрожать в тот момент, когда она переносит на них вес. Она не может придумать, что сказать. Не может придумать, как ответить на это, или… или, что ещё хуже на то, что было до этого. Всё, что она знает, это то, что ей нужно уйти. Она прямиком направляется к двери. Покачиваясь на ногах, она произносит заклинание, чтобы заставить Дементора последовать за ней, но Малфой говорит прежде, чем она успевает сбежать: — Ты поклялась, — тихо говорит он. И он смотрит в пол, когда ей удаётся повернуться, его распахнутый остекленевший взгляд расфокусирован. — Ты поклялась, что не сделаешь этого, пока я не буду готов. Она судорожно сглатывает, рука дрожит на дверной ручке. Проглатывает чувство вины, потому что… нет, она отказывается чувствовать себя виноватой. Не тогда, когда она была так уверена. Не тогда, когда она была права. Задыхающимся голосом, совсем не похожим на её собственный, она произносит: — Каким-то образом я знала, что ты готов. Дементор исчезает следом за ней.
