Ленинградский детский дом №20

Антон сидит прислонившись затылком к холодному бетону, выкрашенному в какой-то синий цвет, Чехов не художник, не знает, как его назвать. Дом относительно целый. Будто бомбы падали вокруг, а не на него. В некоторых местах отлетевшая штукатурка, куски выбитого ударной волной стекла, да и всё. Даже лампочка на потолке целая. Антон лишний раз старается рукой не шевелить. Пуля застряла где-то в кости, возможно пробила её насквозь. Чехов может попрощаться со своей рукой, дорога в Вальгаллу ей заказана. Макс сопит ему в шею. Он судорожно извинялся и плакал минут десять назад. Но видимо потрясения сегодняшнего дня усыпили его на нервной почве. Он спит спокойно, ровно дышит. Это хорошо. Антон бы не простил себе, если бы с ним что-нибудь случилось. Сквозняк колышет чёрные кудри и ресницы. Зрачки аккуратно, будто балерины на сцене, перемещаются от одного края века к другому. Видимо Максим любуется на что-то очень красивое. Хотел бы сейчас Антон тоже закрыть глаза и провалиться в тревожный сон. Но боль в локте даже думать об этом не даёт. Нужно возвращаться. Будить Макса не хочется, но Чехов знает, что не донесёт его одной рукой. Антон переводит взгляд и видит, как некогда грациозные балерины бегают в панике от одного края века до другого. Максу опять снится кошмар. Опять всё повторяется. Чехов начинает паниковать. Что ему делать? Мальчишка и так толком не спал, но ему снится кошмар. Нужно идти назад в так называемый «дом», но на улице темно. А темнота Максима пугает. Та темнота кромешная, потому что фонари не светят. Электричества в городе нет. Максимум из окон томно светят буржуйки, но их света хватает осветить оконную раму. Война, помимо темноты, принесёт что-то ещё более страшное, а что, Антон даже представлять не хочет. Он там ходил. И его это никогда не радовало. Сквозняк всё так же свистит. Макс тихо дышит. Чехов сам не замечает, как проваливается в сон.

***

Антон просыпается. Он абсолютно не ориентируется во времени и пространстве, рефлекторно решает потянуться, чтобы размять затёкшие от сна мышцы. Но больной локоть даёт о себе знать и вместо приятного покалывания в мышцах, Чехов чувствует острую боль. Свинцовое изделие всё ещё внутри раздробленной руки. Антону хочется лечь в позу эмбриона и ждать своей кончины. Он так устал бороться за эту глупую и бессмысленную жизнь. Он всегда считал, что война закончится и тогда… А что тогда? Что изменится в жизни Антона, когда закончится война? Он всё так же будет в детском доме в Ленинграде, только не будут греметь за окном взрывы и выть сирены. Но всё же. Что светит Чехову? В институт он не поступит, из-за недостатка образования, спасибо Германии, как всегда вовремя. Антон конечно не хотел писать контрольную по истории, но не такой ценой же. Ценой жизни всех своих близких. Близких? Где Макс? Нет, ёбаный в рот, где этот пиздюк? Чехов оглядывается не находит Макса. — Нет, да он издевается?! — выражает своё негодование вслух. Антон еле-еле встаёт с холодного пола, опираясь на одну только руку. Это сложно знаете ли. Он осматривать подъезд и не находит никаких признаков Винниченко. Чехов облокачивается жопой на подоконник и поднимает голову вверх. Металлическая лестница ползёт к потолку, открывая вид на открытый люк и кусочек тёмного помещения там. Интуиция подсказывает Антону, что Макс там, но зная интуицию Антона, ей лучше не доверять, но почему-то хочется поверить. Чехов хочет сейчас найти щуку, которая «по-щучьему велению, по-моему хотению» поднимет его наверх, но Антон не в сказке, а на улице опять что-то грохочет, поэтому он делает глубокий вдох и аккуратно подходит к лестнице. Металлическая конструкция шатается от любого дуновения ветра, да и в принципе выглядит она хлипко, но делать нечего. Чехов хватается одной рукой за перила, которые, как в народе говорят «на соплях держится» аккуратно поднимается наверх и толкнув деревянный люк его макушка обдувается со всех сторон прохладным ветром. Пахнет весной и порохом. Антон залезает наверх и видит сидящего на краю крыши Максима. Тоха хватается за больную руку и подходит к Винниченко. — Макс! — зовёт он его, Антон замечает, как у парнишки трясутся плечи — Макс! — уже громче говорит он. Мальчик поворачивается. У него заплаканные глаза, опухшее и измазанное в грязи лицо. — «И где он только успел извазюкаться?» — думает Антон — Тош, прости меня, пожалуйста, я не знал, я правда не знал — Макс срывается на крик — Я, не знал, этот хлеб так вкусно пах, а я очень хочу есть — Винниченко заходиться новой порцией рыдания, чуть-ли не истерит — Я хочу к маме Антон садиться рядом с ним и прижимает его к себе здоровой рукой. — Ничего страшного — Чехов целует мальчика в макушку — Ты же не знал, да, если честно, если бы я не знал, я бы тоже купился — Антон сам не замечает, как начинает плакать — Я тоже очень хочу кушать и к маме я тоже хочу — Макс смотрит на своего друга — Но она не придёт не к тебе не ко мне, потому что… Антону не дают договорить. Максим сильно сжимает его в своих маленьких ручках. Чехов чувствует спокойствие, как-будто время встало, как-будто всю эту минуту, что они так сидят, война не идёт, люди не умирают под пулями. Всё хорошо? Всё не хорошо — Макс, нам надо уходить отсюда, нельзя светиться — говорит Чехов, опомнившись, минутная слабость отходит на второй план, нужно опять защищать Максима. — А мы, что лампочки, чтобы светиться? — не понимающие спрашивает Макс. Чехов натянуто улыбается. — Нет, но, иногда, ты действительно светишься — Антон улыбается уже более искренне. — Как лампочка? — Скорее как солнышко. Как одуванчик. Такой милый кудрявый одуванчик — Чехов улыбается своему сравнению и видит, как щёки (если их можно так назвать) краснеют, это видно, даже из-под слоя грязи.

***

После этого разговора Антон начал называть Макса «одуванчиком» и никак иначе, и тому даже такое было приятно. Но приятнее всего было услышать, что Красная армия разбила фашистов под Сталинградом и гонит их в обратном направлении. Совсем скоро и до Ленинграда дойдут. Антон ещё не думал, о том, что он будет делать после войны. Он думал только о том закончится она или нет? Это был для него самый важный и главный вопрос. Это был самый важный и главный вопрос всего человечества. А ведь серьёзно, что он будет делать после войны? А что будет делать Макс после войны? А Володя? А Настя? А что он умеет кроме как бояться? Что он умеет кроме как прятаться? Антон задумывается. А ведь действительно, он ведь ничего не умеет. Он даже школу не закончил. Куда ему идти? Тогда для него лучше, чтобы война не заканчивалась? Внутри Чехова что-то обрывается после этой мысли. Пропадают звуки, самолёты не жужжат так же громко, ребята не разговаривают. Цвета и без того серые, становятся будто чёрными. А ведь правда. Антон об этом никогда не думал. Он вообще не должен о таком рассуждать. Ему пятнадцать. Он должен думать о чём угодно, но явно не об этом. Явно не войне. — Тош? — этот голос звучал, как-будто из-под толщи воды — У тебя всё хорошо? — вроде такой родной голос — Почему ты плачешь? — Макс — А? -Антон, что случилось? — Максим наклоняется к нему вплотную. Чехов долго смотрит в его голубенькие глазки, подмечает, что они очень красивые, как васильки, который Вика собирала, когда они летом к бабушке ездили — Антон? — Чехов резко наклоняется вперёд и целует Макса, но не так как обычно просто коснувшись его губ своими, а прям с толком с чувством с расстановкой, запускает ему в рот язык и притягивает к себе, садя его на свои колени, и начинает мять его бёдра. Винниченко даже не дышит, двинуться лишний раз боится. Он чувствует, как начинают гореть его щёки, а глаза непроизвольно закрываются. Максим легонько двигает губами и чувствует, как Антон улыбается. Чехов отстраняется от него и между их губами тянется ниточка слюны — Антон, а что это было? — еле дыша, спрашивает Макс. — Любовь — отвечает Антон и целует его снова. И мысли о войне и будущем отходят на второй план, сейчас тут Макс и все те копившиеся полтора года чувства.