Батор

      Электричка со скрипом отъехала от платформы и, постепенно набирая скорость, устремилась в Санкт-Петербург. Начал отсчёт последний для воскресного дня рейс. Вместе забежали в вагон, когда до отправления оставались считанные секунды, и проводники готовились захлопнуть тяжёлые двери.       Проверяющему в их вагоне они показали купленные только-только «горячие» билеты и, получив «пробивку», устремились дальше к сиденьям. Оставленный позади полусонный мужчина махнул на них рукой — на памяти за время службы по ночам встречались куда опаснее люди или… бесформенные хтони, чем уставшие подростки. Да и не его это дело, от кого и куда они бежали.       Вместе к выбору открылся целый полупустой вагон, и с наводки Олега они заняли сиденья почти на середине. Волков упал к окну, положил рядом рюкзак, а, заметив присевшего к нему Разумовского, спустил его в ноги, где скейт ударился об пол с коротким глухим стуком. Снегирёва села напротив, кинула вещи рядом и устало опустила голову на стекло.       Все трое молчали, тяжело дыша: марафон с побегом от батора до станции даже на скейтах — та ещё непростая задачка в их пригороде, где абсолютно везде побиты и дороги, и дорожки для пешеходов, и где отсутствовало освещение. Так что уже ближе к вокзалу Вместе отказались от досок как раз по причине ям и на своих двоих сначала бросились до касс, после — на платформу, где уже ждала «пыхтящая» электричка.       И всё равно верилось с трудом, но вот она правда: они ехали обратно в город, как будто сбежали не рано утром сегодняшнего дня, а только-только. Олег откинул голову на спинку сиденья, обхватил руками живот и, мельком осмотрев ржавый и полный пятен потолок, прикрыл глаза. Когда дыхание чуть выровнялось, он улыбнулся — широко и счастливо.       «Всё получилось», — выдохнул Волков, припоминая произошедшее за сегодня: ранний подъём, бесшумный уход, чтобы не заметили ни соседи, ни шнури, ни сотрудники батора, после признание Марго о возможной перспективе удочерения, ссора между ней и Серым, поиски работы, поиски Разумовского и, наконец, допрос с ментами.       Олег хмыкнул. «Да уж», — растянул он, резко садясь и потягиваясь. Приключений за день столько, что хватит, казалось, на следующие полгода.       Долгое, поистине долгое четвёртое февраля.       Хотя… Кого он обманывал? Приключения всегда будут насыщать их жизнь. Такова уж судьба баторцев, а особенно — Вместе.       Олег посмотрел на ночной пригород в окне и отвлёкся, услышав рядом куда более тяжёлый выдох. Скользнув взглядом по Марго, он поймал её уставший взгляд, улыбнулся, и подруга ответила такой же улыбкой, прикрывая свои глаза и сражаясь с отдышкой. Тогда Волков глянул дальше — сидевший рядом Разумовский подозрительно притих и затрясся, потому и начал смотреть на него Олег так же… приметливо.       Наконец, Сергей ощутил неладное, поднял голову, и их взгляды столкнулись. Олег хорошо знал такой: полный сомнения и неудобства, а ещё извинений. С таким Разумовскому не хватало только начать извиняться вслух — уж больно выглядел он потерянно и подавлено, словно оказался не среди друзей, а на допросе, и даже если среди друзей, то втайне подумывал, как бы улизнуть от них. «Ну дела», — хмыкнул Олег, когда товарищ опустил взгляд на руки.       — Всё хорошо, эй. — Он толкнул его плечом в плечо, на что Сергей только губами покривил, мол «издеваешься?»       Волков не издевался, говорил вполне серьёзно, а потому доставать не перестал.       — Скажешь, плохо, м? — Олег вскинул брови и изучил друга. Долго сидеть надутым Сергей не смог, а потому вскоре, перестав выжигать в противоположном сиденье дыру, всё-таки посмотрел на Волкова побитой собакой или птицей.       — Вы из-за меня переживали, и я… Я просто… — Вот снова отвернул лицо.       — Сергей.       — Ну что, Олег? — выдохнул он, поднимая голову, и его прорвало:       — Всё это из-за меня произошло! А я даже толком не помню, как вообще это вышло!       Сергей повернулся к Олегу больше. Последний спокойно ловил его взгляд, не мешал и позволял сделать то, что не случилось у психолога на участке, если верить словам Марго, — выговориться. Тогда Ирина Михайловна — участковая психолог — откачала его, вернула в чувства и отпоила чаем с кондитерскими изделиями, каких дала с собой. Отдать ей должное: она интересовалась, не напирала и пыталась вывести внутреннюю бурю из Сергея наружу, вот только воспитанник на контакт не пошёл, и вот сейчас, действительно, прорвало.       — Только помню, как голос твой услышал, увидел твои, — Разумовский указал растопыренными пальцами на свои глаза, — испуганные глаза и, — взгляд упал на Волкова и дёрнулся вправо на затихшую Снегирёву. — Марго видел. — Правая рука указала на подругу. Олег также посмотрел на Марго, перехватил её внимание и украдкой дёрнул ладонью, предупреждая от встревания в «монолог души». Снегирёва и не встревала, лишь наблюдала устало. — Я… Я мог её сильно стиснуть, помнил, как было больно. А потом всё внутри словно сжималось. Сжималось и сжималось. Ещё и душило. Было плохо. И больно. И страшно. Больно-страшно. И-и-и. И…       Сергею начинало не хватать воздуха. Он сгорбился на сидении, обхватил себя за плечи и клонился ниже и ниже, отчего на мгновение Олегу показалось, что вот-вот — и полностью упадёт на колени лбом, да затихнет. К удивлению Волкова, Разумовский ещё не плакал, только трясся и пытался делать вдох.       — Я заставил вас переживать, подставил вас с ментами и… и… И просто. Я… Я… просто нич…       Серый совсем свернулся на сидении и на колени не упал, нет, только свернулся в три погибели, зажмурился и затих, начав бормотать под нос дальше. Олег тяжело вздохнул — знал он это всё, накрывало так Сергея и раньше, только никогда это не доходило до такого длинного монолога, может, ограничивалось проклятьями в свой адрес, за что Волков не переставал Разумовского бранить.       Уж ненавидеть и отсылать проклятья можно на всех, кого не попадя, а вот себя любить надо. Так говорил отец, так напоминала мать, и этого не хотел понимать близкий друг.       Олег посмотрел на Марго. Подруга продолжала устало и удивлённо ставиться на друга, теряясь, не зная и не понимая, что делать. Её полный растерянности взгляд Волков поймал и кивнул в поддержке, затем отвернулся к Разумовскому, которого как-то надо было спасать, пока совсем не ушёл в самобичевание.       Сергей вроде бы прекратил себя бранить, стих, но не разогнулся.       — Эй. — Волков положил руку ему на спину, ощутил, как друг вздрогнул и будто попытался отстраниться, но не смог. Он осторожно принялся поглаживать по куртке, присел ближе, затем склонился, чтобы попытаться установить контакт. Закрывшийся в себе Сергей на контакт усердно не шёл.       Для Волкова и это было знакомо.       — Серый, посмотри на меня, пожалуйста, — попросил Олег, не убирая руки.       Что-то неопределённое раздалось от «согнутого рыжего коробка», и не пристало ходить к гадалке, чтобы понять, что было это «что-то» отрицанием. Олег помедлил, сделал вдох и на выдохе проговорил:       — Думаешь, что доставил нам неудобств? Но почему ты за нас решаешь, м? — продолжая водить по спине друга в успокаивающем жесте, Волков перехватил «микрофон» монолога, хотя пытался вывести друга на диалог, чтобы ему, прежде всего, проще стало:       — Мы же друзья, Серый. И у друзей принято помогать друг другу.       Ноль реакции.       Олег не отступал:       — Для нас главное то, что ты цел и невредим, Серый. Пожалуйста, не замыкайся в себе, посмотри на меня. Это наше общее, и мы решаем это Вместе.       Руку он остановил на уровне лопаток и глянул на Марго. Снегирёва по-прежнему молчала, да глядела на них странным потемневшим взглядом. Девчонка сама сгорбилась, сжав крепче руки, и Волков не стал её винить — подруга часто терялась при таких эмоциях, хотя бы потому, что сама не умела такие проявлять, а уж о поддержке не шло и речи. Олег посмотрел на спину Сергея и решил пойти по пути воспоминаний — так, как раньше успокаивал, когда друга накрывало:       — Вместе, помнишь? Как условились когда-то зимой, пускай я и не одобрил названия. А потом спасали друг друга от шестёрок, ты нам китризку показал. Стала для нас общей базой. Вспомни и то, как вместе придумывали план по побегу и уроки делали, хотя ты из нас, конечно, самый умный и смышлёный.       Олег сглотнул, набрал воздуха, ощущая, как самого начали захватывать эмоции наравне с дичайшей усталостью — сон в ментовской машине не совсем помог расслабиться, однако Волков продолжал вспоминать больше за почти четыре года совместных приключений.       — А знаешь, с чего началось? — Он мельком глянул на Марго. Подруга отмерла, тепло улыбнувшись, и Волков понял — подруга тут же вспомнила. — С того, что вы меня спасли. Как и сегодня мы тебя. Как и потом Марго спасали, когда её на солнце пытались кинуть. Мы вместе, Серый, и друг с другом. И никто из нас не является для других обузой.       «Ох, лирик грёбаный», — побранил себя Олег, подивившись и вправду такой сентиментальности. Лимит разговорчивости на сегодня он исчерпал полностью, да и говорить больше чего удумать не смог — всё остальное казалось каким-то дурацким. Тогда Волков глянул на Снегирёву, думая, что ей есть чего добавить, но подруга взгляд в пол опустила, сжала крепче руки и сама задумалась, будто слова Олега тронули что-то и в ней.       Прошло ещё несколько минут прежде, чем Разумовский начал постепенно «оживать». Очень медленно он поднялся, всё ещё пялясь в свои раскрытые руки, какие он только перестал сжимать. Волков провёл от плеча по спине до другого, подтолкнул друга к себе, и тот упал ему на плечо, где совсем прижался в поисках защиты и поддержки.       — Всё-ё-ё хорошо, — распевал Олег, обнимая также в ответ и слегка покачивая в объятиях, а также ловя себя на иронии — сначала одна со своими тайнами души, теперь Серый вдруг вздумал подумать, что кому-то там помешал.       Хотя кому? Вместе? Которые на то и Вместе, чтобы быть вместе.       Ироничность названия оправдывала себя и спустя четыре года.       Волков похлопывал друга по плечу и вскоре ушёл на распев какой популярной мелодии, услышанной у Игрока в баре — не колыбельная и успокоительная, конечно, но чем плох Кипелов со своей «Я свободен»? Вот и Олег подумал, что ничего плохого в песне нет. Он словил на себе улыбку от Марго. Подруга от неловкости перевела взгляд на вагон, заняла пост наблюдателя и ответственного по бдительности: пускай и электричка была полупустой, это не означало, что заходящие и блуждающие по вагонам забортовые не несли в себе потенциальной угрозы.       Сергей в объятиях вскоре перестал трястись, а когда Олег ушёл на распев предпоследнего куплета, так и вовсе хмыкнул. Волков тут же затих.       — Я не думаю, что Кипелов — то, чем успокаивают, — прогундосил Разумовский с характерной обретённой язвинкой.       — Ты ж успокоился, хотя, если не нравится, могу спеть Раммов, — в тон ему парировал Олег, пожав плечами. — Только тогда не жалуйся на мой поганый немецкий и его произношение. Даже Алла Ивановна до сих пор кривится, что жутко становится.       Сергей хохотнул — хороший знак! Затем завозился и расположился так, чтобы вскинуть голову и оказаться с другом почти нос к носу. Красное от переживаний лицо украсила язвительная улыбка, заплаканные глаза просветлели, и Олег не нашёл, чем вовремя парировать на смех, только переместил руку на его висок, где убрал выбившиеся из хвоста грязные и полные чердачной пыли волосы. Что-то в груди потеплело, язвить словно перехотелось, и Волков был не уверен, что появившиеся новые красные пятна были связаны с недавней истерикой. Ведь и его щёки слегка потеплели.       Сбоку кашлянула Марго, и оба отсели чуть в сторону. Олег хмыкнул, склонился, чтобы взять рюкзак, и мельком осмотрел Сергея — друг сидел рядом, преисполненный будто бы неловкостью, и избегал смотреть на него.       — Кушать хочется, — донеслось рядом.       Олег хохотнул — сладкое сладким от психолога, но все трое точно не ели ничего либо с утра, либо с обеда.       — Немудрено. Сейчас устроим, — потянув к себе на колени рюкзак, Волков закопался в него, приметив, как Разумовский распустил хвост и начал заплетать волосы по-новой.       Достав изнутри свёрток, Олег протянул его Сергею, на который друг удивлённо уставился с зажатой в зубах резинкой. Разумовский отмер, но сначала завязал прилизанный и почти идеальный в таких условиях хвост, а после взял протянутую еду.       — Вам купил. Холодная, правда, — обозначил Олег, достал себе и посмотрел на Марго.       Подруга клонилась, упирая локти в колени, и что-то ковыряла в полу носком ботинка. Выглядела она растрёпанно и устало, да и слишком уж тихо вела себя, отчего Олег подумал на что-то неладное.       — Марго? — позвал он.       Подруга замерла, сжала руки и глянула на него исподлобья. Волков покачал свёртком, на что Снегирёва кивнула и полезла за своим в рюкзак. Так же молча. «Странно», — выдохнул он, подмечая абсолютное усталое спокойствие, с каким подруга принялась сражаться со свёртком с едой. Покосившись на улыбчивого Сергея, — друг уже разобрался с бумажной обёрткой и поедал холодную шаверму с отчаянным удовольствием — Олег занялся своей, приметливо продолжая наблюдать за подругой.       Она сидела молча, так же ковыряла носком сапога застывшую на полу жвачку, и даже когда Олег с Сергеем вяло разговорились — не проявила внимание и интереса к разговору. Сидела себе пришибленно тихо, медленно поглощая шаверму, причём также «не по-своему»: обычно подруга быстро разбиралась с едой, как делали все воспитанники батора, а сейчас будто бы тянула.       На подъезде к первой остановке электрички странность в поведении заметил и Сергей, там оба и стали, переглянувшись, присматривать за подругой. Она, конечно, внимание приметила, покосилась на них и вяло улыбнулась, будто отмахивалась.       — Всё хорошо? — с заботой в голосе поинтересовался Олег.       — Да, — устало моргнув, Марго качнула головой, напомнив тем больше «игрушечного болванчика» — уж больно медленным вышло движение.       — О чём думаешь? — осторожно спросил Сергей, и Марго потупила взгляд обратно на так и не отодранную ею жвачку.       Не ответила и замолчала. Причём надолго. За это время и электричка отъехала от следующей станции, и оба Вместе доели свою шаверму. Олег не торопил и пригвоздил взглядом Сергея не делать этого. Марго заговорила сама так тихо, что её едва было слышно за стуком колёс:       — Об удочерении.       Олег набрал в грудь побольше воздуха. Понятно теперь её поведение: больная и тяжёлая тема. На вдохе Марго разогнулась, обхватила двумя руками свой свёрток с едой, потерявший половину от длины, и внимательно посмотрела сначала на Олега, потом на Сергея.       — Я думаю, стоит … принять предложение, — так же тихо шепнула она.       Сергей с коротким выдохом улыбнулся. Олега же встревожили глаза подруги — слишком тёмные для её обычно светлых, были на мокром месте, да и голос её не понравился. Дрожал.       — Так будет лучше для всех. — Марго откусила ещё немного, желая скорее занять чем-то свой рот и не говорить.       Олег же проявил упорство и, несмотря на испытываемую радость и облегчение Сергея, спросил:       — Уверена?       Марго приметливо изучила его, прожевала и кивнула, после перевела взгляд в окно, подсев к нему ближе. Говорить, очевидно, она не хотела, вот только и Сергея было поздно останавливать. Разумовский прямо-таки загорелся тем, что подруга приняла его сторону в споре, а потому рядом посыпались разные фразы, в которых он часто упоминал, что она не пожалеет, что они будут помнить и что всё обязательно будет хорошо.       Олега это порадовало и не только потому, что Серый отвлёкся от своей паники, но и за Марго. Семья для детдомовца — это всегда шанс на лучшую и нормальную жизнь, особенно если это обеспечивает человек, который так долго присматривался к воспитаннику. Как было у Марьи Марфовны и Марго. Тем более, в таком возрасте уже мизерный шанс обрести семью — все хотели маленьких, и никому не нужны были неугомонные и уже почти сформированные подростки.       Но было в этом кое-что, от чего Волков не мог успокоиться и расслабиться так, как сейчас отвлёкся Разумовский. На душе было неспокойно, словно обострилось чутьё, подсказывая, что крылось за этим решением нечто другое, тёмное и не озвученное.       Олег присмотрелся к подруге. Марго вяло реагировала на слова Сергея, редко кивала и больше пялилась в окно. Тихая. Слишком тихая. И даже когда Разумовский очевидно нарушал границы, Снегирёва смолчала, хотя всегда другу тут же прилетало что бойкое. «Может, потому что день такой?» — подсказала рациональная часть, напомнив за приключения, какие выпали на четвёртое февраля.       Резонно.       Да и скорее озвучить такое при Сергее, с которым она поругалась утром на эту тему, далось ей также непросто, как и само решение об удочерении. «В любом случае, — Олег смял обёртку, кинул её в боковник рюкзака и принялся облизывать пальцы, на которых осталось чуть соуса, — мы всегда останемся Вместе, и если что будет, так расскажет…»       Правда — как показал сегодняшний день — она такая: рано или поздно становиться явью. И исключений не бывало. Главное, чтобы не было поздно.

<…>

      Тем временем в городе Санкт-Петербурге, вступившем в ночную жизнь, уставший сотрудник правоохранительных органов, наконец, достиг своего старого-старого жилья. В него Громы перебрались, когда умер тесть, чтобы жена могла досмотреть пожилую мать, да и любила она эту старую квартиру, в особенности окно, с которого открывался вид на крыши Петербурга.       Константин едва разделял романтизм супруги, однако не мог не отметить, что было и что-то в этой квартире, помимо постоянной необходимости в ремонте. На него уходила порой большая часть заработной платы обоих: где-то протекло, где-то взбух от этого пол, где-то потрескался потолок, где-то от соседей прибежали тараканы и так далее, далее, далее. А ведь ещё коммунальные, а ещё Игорь с кем-то подрался и нужна новая одежда, да и там всякого по мелочи тоже.       Да.       Бывали в этой квартире и лучшие моменты: когда укладывали сына спать, проверяли также уложенную спать тёщу, тогда уставшие супруги забирались на крышу с пледами и термосом с чаем, где делили одну кружку, обсуждали всякие рабочие мелочи и вспоминали прошлое, думали также о будущем и о том, как Игоря воспитать.       Супруга рассказывала про причуды работы в Водоканале и о том, что трубу забило, а он ей о том, как в одной из таких труб — как раз Водоканала — труп нашёлся.       Романтика.       «Жаль только мало стало этих моментов», — Константин как можно тише снял ботинки, повесил фуфайку, там на тумбочке в прихожей оставил ключи и портфель. Сняв фуражку, он мельком осмотрел гостиную и подметил — свет в двух комнатах не горел, а значит, спали родные. Тогда он прошёл к тому самому окну, устало присел на стул, где рядом на стол отложил и фуражку, и надолго затих.       Усталость пришибла такая, что заныли старые кости и отозвались болью мышцы, и вскоре Гром поймал себя на том, что зря вот так присел за стол, надо было сразу в ванную, а оттуда в спальню, ведь сейчас, ощутив относительный покой, тело вряд ли поднимет его. «Но и спать за столом — такая себе затея», — Константин хмыкнул, перебрал пальцами и покосился на мутное окно.       Его переборки заклеивал малярный скотч в несколько слоёв, стёкла были мутные, и Гром улыбнулся, припомнив, что скоро весна, а там жена начнёт генеральную уборку, которая обязательно затронет и «романтическую изюминку», да и Игоря нагрузит этим нехитрым делом. Если, конечно, сын не сбежит куда на тренировку или с друзьями, оправдавшись тренировкой.       Воспоминания о сыне всколыхнули старые думы и напомнили о сегодняшнем дне. Особенно явно перед глазами предстал полный боли и злости взгляд детдомовского Олега Волкова — ребёнка, видевшего страшные вещи детскими глазами, знавшего, что такое смерть и где пролегала разница между ней по собственной воле и убийством. Гром вдохнул, выдохнул с затянутым тихим звуком и медленнее постучал пальцами по столу.       Гадко всё это.       И, как догадывался Константин, едва ли судьба других детдомовских — Марго и Сергея — была иной. Видел он эту «Радугу» в прошлом, насмотрелся, когда ещё участковым в том районе служил: дети там уже давно не дети, а с самого детства взрослые, закованные в детские тела и уже большинство с поломанными жизнями, восприятием и пониманием морали. Если такое вообще присутствовало.       Такое встречалось не только в «Радуге». Детдомовских всегда видно в толпе — и по движениям, и по манере говорить, и по тому, как они держались друг за друга, если находили силы в себе завязать крепкую дружбу. Они отличались, потому как когда-то лишились родителей и обрели статус «изгоя», на которых у общества не было никаких надежд, только ярлыки… И самое страшное, что к этому то самое общество относилось с ужасающим спокойствием, будто это стало нормой.       Вот только не должно оно было быть нормой и страшно, когда дети теряли родителей или становились заложниками ситуации возраста. В идеале — пустыми должны быть детские дома или быть они с другой системой воспитания. Не такой калечащей, как сейчас.       Погрузившись в размышления, Константин не сразу приметил приблизившиеся шаги и улыбнулся, когда на плечи опустилась тяжесть. Светлана обняла его со спины, прижалась, на что супруг повернул к ней голову и услышал тихое сонное:       — Привет.       — Привет, — проговорил в тон ей шёпотом Константин. — Прости. Разбудил.       — Всё хорошо, — в слабом свете с улицы он увидел мелькнувшую улыбку. — Кушать хочешь?       — Хочу, — признался супруг, но когда супруга подалась назад, перехватил её за руку, повернулся и притянул к себе на колени.       Светлана устроилась на них, обняла его за шею, как и Константин обнял её и скрепил руки в замок. Жена уткнулась носом в пропахшие Питером и гарью волосы, прикрыла глаза, и пару минут муж вслушивался в её спокойное дыхание и наслаждался теплом дорогого и любимого человека, чьё присутствие всегда приносило покой и умиротворение.       — Так ты не поешь, — с усмешкой проговорила она.       — Знаю, — парировал Константин. — Просто… дай… — он замялся, не в силах подобрать что-то более подходящее состоянию: времени? Тепла? Спокойствия? Как-то это слишком лирически и оттого кажется таким глупым, да и вообще не тем.       — Я понимаю, — пришла на помощь Светлана, как и всегда в такие моменты «словесного затыка». Жена поцеловала его в волосы, прижалась, и как-то разом пришло обретённое исцеление от страшных дум, в которые начал падать муж.       Но не думать совсем он не мог, потому, когда взгляд упал на очертания двери в комнату сына, тихо поинтересовался со звучной тревогой:       — Как Игорь?       — И-игорь, — растянула супруга, и он хмыкнул, зная, что за таким тоном скрывалась очередная история.       Светлана помедлила, повернула голову также в сторону двери и на выдохе пробормотала:       — Снова подрался.       — Неужели? — почти притворно удивился Константин.       — Пришёл весь в грязи и с содранными костяшками. Пытался свитером спрятать. Так уже пара штук с растянутыми рукавами. — Светлана на вдохе хохотнула, как и вторил ей муж. — А ещё... — Константин внимательно посмотрел на жену, которая намеренно помедлила. — Знаешь, что самое интересное?       Светлана доверчиво и заискивающе посмотрела в глаза супругу, на что Константин вскинул брови и слегка склонил голову. Знал он этот взгляд, когда в тёплых глазах напротив загорались искорки предвкушения и озорства, а потому произнёс почти как и всегда:       — Удиви?       Светлана вдохнула.       — В грязи была и шахматная доска моего отца, — выдохнула она, шепнув.       — Не думаешь же что?       — Думаю. И что-то подсказывает, что не так шахматы используются.       Константин не сдержался и хмыкнул, после пробормотал:       — Вот уж точно агрессивный мат, — поймав обеспокоенный взгляд жены, он оправился:       — Спрошу у него завтра, переговорю.       Гром отпрянула и посмотрела на Грома, слегка нахмурив брови. Муж вторил её взгляду, и в приглушённом свете осмотрел сонную, но такую красивую и родную жену: тёмные волосы, собранные на ночь в косу, уставшие мигающие глаза, небольшие возрастные морщины, каждую из которых хотелось поцеловать, а ещё нос. Светлана его не любила — был он с горбинкой, называла первое время вообще чудовищным, пыталась как-то скрывать платками. А вот Константин когда-то давно на празднике Дня Космонавтики полюбил его. Сначала увидел нос, потом красивые добрые глаза, в которых забылся, там всё как-то пошло… Слишком быстро, что и не уследить, и только так, как в историях и лирических песнях любимого Высоцкого бывало.       Отцепив одну руку, Константин провёл шершавыми и пропахшими документами пальцами по щеке, к которым Светлана приникла, улыбнувшись. И не нужно было сейчас слов, чтобы сказать то, что всегда теплилось на душе, да и было в этом своё, родное, нужное.       — Сегодня на работе детдомовских нашли, — проговорил он на выдохе тревожащие его мысли. — И я… Снова подумал над тем, что с нами происходит. Со мной. Эта работа, расследование, долг и семья.       Светлана отняла руку и накрыла ею ладонь мужа в знак поддержки, на что Константин только дёрнул уголками губ.       — Хочется больше проводить времени с ним, с тобой. С вами, — добавил он. — Но всё это, — Гром глянул на оставленную на столе фуражку, — будто лишает меня моментов жизни.       — Игорь понимает это.       — Но разве должен?       — Он уже не маленький, Кость.       — Для меня всегда будет ребёнком. И, — он вздохнул, подбирая слова, — ему нужен отец, хороший родитель, а тебе — муж.       Светлана вздохнула и, подавшись вперёд, поцеловала его в лоб кротко и нежно, затем опустила свой на его, прикрыв глаза. Справиться с думами это слабо помогло, но сознание немного прояснило. Константин снова обнял жену, которая, размышляя, заговорила тише:       — Хорошие родители — лишь те, в ком прописана программа, и кто желает воспитать такую же шаблонную программу. Мы с тобой не программы, Кость, если, конечно, ничего не изменилось за этот день, — добавила она со звучной смешинкой, и Костя мигом понял отсылку на любимого женой Замятина.       Его он так и не понял, хотя пытался делать важный вид на первых свиданиях и читать данную ею книгу. Только спустя уже два года совместной жизни признался, что антиутопистов как-то не понял и любил больше Лондона или Горького с Шолоховым.       — Мы будем ошибаться, мы будем иногда попадать в точку, но у Игоря наступает такой период, когда мы можем только предоставить опору и дать выбор с последующей за ней ответственностью. Сильного надзора не нужно, но общаться, конечно, стоит больше. Вот только нужно это делать не уставшим, выспавшимся и определённо… сытым.       — Я понял, — Константин хмыкнул.       Светлана отпрянула слегка и покосилась на кухню, где не было двери, да и был широкий проём. Как-то там даже ванна стояла — странное в итоге получалось пространство.       — Будешь борщ?       — Ночью? — усомнился Константин.       — Ночью всё вкуснее, — философски протянула Светлана. — Ещё и хлеб достану.       — Хорошо.       Константин отпустил жену, и та направилась на кухню, стащив со стола фуражку — не любила Светлана, когда на столе шапки лежали, о чём Гром — старший и младший — постоянно забывали, а Гром постоянно их убирала на специальную подставку чуть дальше. Служил этой подставкой бюст Ленина, сейчас утонувший в шапке Игоря, поверх которой уместилась милицейская — отца.       Наблюдая за тем, как жена зажгла свет и достала из старого холодильника кастрюлю, муж припомнил их совместную жизнь и первые годы. Время, когда страну развалило и голод наступил. Когда ещё младшим лейтенантом Константин работал сверхурочно, изматывал себя и приходил домой побитым морально, чтобы уснуть и утром заново. Тогда и Светлана себя изматывала: подрабатывала то массажистом, то консультантом по юридическим вопросам, то тем, что капельницы умела ставить и уколы делала. И всё это за время, пока тёща с Игорем сидела. Тогда они пережили непростой период вместе, семьёй, поддержкой и вниманием.       И переживут сейчас — оставалось только расследование закрыть и посадить ответственных радикалов. «Но с сыном надо поговорить», — решил Константин, не так тревожно думая о родительском вопросе. Преисполненный чувствами, он подошёл к Светлане, крепко обнял её и поцеловал в плечо. Они были его семьёй и защитой, тылом и домом — людьми, ради которых хотелось совершать многое и с поддержки них он сможет сделать также лучше жизнь других — таких, кто обделён подобной теплотой и защитой в силу разных обстоятельств…

Вторая фаза: Верность наполовину — завершена