Батор

      Отделение милиции, куда доставили Вместе, не обладало и толикой романтизма, в красках которого рисовали «глянцевые» сериалы, шедшие по федеральному каналу. Зато напоминали как раз те сериалы, что шли по «зелёному» или «красному»: обшарпанные в старых зданиях с забеленными до застывших красочных подтёков дверьми, скрипучими половицами, где в некоторых паркетах не хватало дощечек, и ободранными диванами в выцветшем бордовом цвете для посетителей и ожидавших. Для полноты картины не хватало только поставить железное ведро с красными буквами принадлежности на нём типа «УМВД №78» под пропускающий потолок. А ведь потолок и вправду «сопливил».       Кабинет, в который для допроса привели и усадили Олега, соблюдал синхронность с основным зданием отделения милиции, вход в который располагался… во дворах. Аппаратура не равнялась с той, какую мельком видел Волков, когда Разумовский пригласил Вместе в компьютерный клуб показать (читай «похвастаться») новое рабочее место, да и была не у всех. Так в этом кабинете компьютером был оборудован соседний стол, принадлежавший по табличке товарищу Грома — Прокопенко Фёдору Ивановичу. У остальных — двух других — «техникой» были старые телефоны, не менявшиеся, казалось, с зари распавшегося государства союзных республик: дешёвый красный пластик и крутящееся колесо-баранка набора.       Кроме этого на тумбочке (или скорее двух?..) стоял огромный принтер, в противоположной стороне от которого также на тумбочках располагался факс, и оба, периодически включаясь, издавали тарахтящие, скрежещущие и клокочущие звуки, пока выплёвывали документы.       Жуткие вещи.       Олег предположил, что принтер располагался на несколько кабинетов — так тянущийся шнур уходил куда-то в дырку в стене. Может, и факс тоже. Из-за них в кабинете пахло не только толстенными папками документов и делами в архивных коробах, от которых ломились шкафы и которыми были завалены рабочие столы, но и запахом чернил — та ещё мерзость, вызвавшая приступ зуда в носу. Олег держался и украдкой наблюдал за обстановкой.       Последнее, чем отличался кабинет, это картой Санкт-Петербурга с кусочком Ленинградской области. Она возвышалась на всю стену рядом с выходом, где пока пустовало третье рабочее место, и чуть в стороне сиротливо высилась вешалка для вещей.       Олег задержал на карте взгляд, скользнул по берегу финки до предположительного места их пригородного района и покосился на часы. Время плавно приближалось к половине девятого.       «Негусто».       В том, что менты их не отпустят в город, Олег был уверен, только сомневался: оставят их в кутузке до утра и там вызовут сотрудников детдома или опеки, или же спровадят как-то иначе до детдома. И тот, и другой вариант имел свои последствия и шансы по очередному побегу, потому Волков не стал сильно зацикливаться и решил действовать по ситуации.       Отвернувшись от карты, Олег припомнил кое-что из разговора с Игроком, конкретнее — то, что допрашивают несовершеннолетних только в присутствии родителей или опекунов. Потому первым планом выскочило предложение напомнить за порядок процедуры допроса милиционерам, однако делать этого Волков не стал: не резон сейчас злить их, тем более, когда их отдел мог помочь уведённому к психологу Сергею. «Не резон», — повторил Олег и злить не стал. Он опустил взгляд на сложенные на груди руки и продолжил думать, пока сидящий по другую сторону стола по погонам — старший лейтенант, а по табличке — Гром Константин Игоревич заполнял документы. Быстрого взгляда хватило, чтобы узнать в бланке шаблон протокола по нахождению людей, объявленных в розыск. «И по которым заявы ещё не поступало», — предположил Волков, усомнившись, что Ольга Петровна уже отнесла заявление с приложенными файлами — на каждого по двадцать листов описания в чём, как и прочее — их участковому на районе.       Тогда выходило интересно: беспризорники есть, заявления на розыск — нет.       Хотя, по правде, интересного мало. Как только старший лейтенант закончит заполнение документов, придётся отвечать на вопросы, и как именно отвечать — вопрос с тройным подвохом и дном. На мгновение Олег вспомнил Емельяновых и дёрнул уголком губ: нет, сюда их приплетать не надо, тогда как именно представить весеннюю ситуацию?       «Сказать правду?» — отозвалось что-то уж больно наивное, на что Волков мысленно ядовито фыркнул: пра-а-а-авда.       Редко кого она когда в принципе спасала, особенно когда у сидящего рядом мента личные счёты и обиды.       «Не пойдёт», — Олег слегка вытянул ноги и стал пялиться в побитые ботинки, продолжая перебирать мыслями и вспоминать. Спустя ещё примерно десять минут открылась дверь в кабинет, на которую он тут же обернулся, и с живой речью появился товарищ Константина Игоревича — Прокопенко:       — Всё, оставил у Ирин Михалны, — он, повесив на вешалку фуфайку и поверх фуражку, прошёл к рабочему месту — тому самому с техникой и принтером — и уже там стал старшим лейтенантом по погонам, какие Олег смог осмотреть, — у парнишки сильный стресс, откачивает. Другая отходить отказалась…       Стул был отодвинут с мерзопакостным скрипом, Волков не поморщился, продолжив цепко следить за офицером и подмечать факты.       — … Говорит, что приведёт в чувства. — Старший лейтенант присел, посмотрел на товарища и перекинул взгляд на беспризорника. — А там откормят.       У Олега на сердце отлегло. Состояние, в котором он нашёл Сергея на крыше, до сих пор стояло перед глазами: бледный, испуганный, лепечущий что-то под нос, а ещё глаза — невозможно тёмные и испуганные. Друг, несмотря на боязнь всяких тварей и грызунов, развившуюся как последний год, забился в самый пыльный и далёкий угол чердака и даже не обращал внимания, что на его макушке и руке бегали точно две многолапые твари. Силу, с какой Разумовский вцепился в него, когда узнал, Волков не припоминал за ним ни во время уроков физкультуры, ни когда он обучал Вместе самообороне. Олег списал это на аффект, хотя разве можно им оправдать то, что Сергей как-то не заблудился на улицах и прибежал от самой станции, более того, оторвал замок чердачного люка?..       «Странно», — обозначил Олег, решив подумать об этом позже и обсудить с Марго. Спрашивать Сергея, как показалось ему, будет бесполезным.       — Ирина Михална, — протянул Гром, отвлекая Волкова от размышлений, — на любых сеансах сразу чай, сладкое и обязательно воду.       — Стандарт такой, — хмыкнул Прокопенко, разгладил усы и, снова мазнув взглядом по Олегу, отвернулся к компьютеру. Там он щёлкнул по узкой клавише. Монитор не отозвался. — И бюджет на то. Ай, да чтоб тебя… — Офицер вновь стукнул по несчастному «пробелу», монитор проявил полное безразличие, и тогда со звучным «а» он полез вниз.       Вскоре старая аппаратура начала так же по-старчески оживать, кряхтя и добавляя шума к стоявшему в кабинете гулу. Прокопенко присел ближе, и пока техника прогревалась и загружалась, также зашуршал документами: вытащил чистые листы с форменными проштампованными бланками, нашёл спустя три или четыре пишущую ручку и как бы между прочим спросил:       — Говорил уже?       — Нет, пока и не спрашивал.       Сбоку послышался шум, на который Олег повернул голову. Гром поднял исписанный лист, встряхнул его, чтобы тот поскорее впитал чернила, после сложил паспорт Сергея к другим документам. Когда чернила перестали мазаться, старший лейтенант убрал всё в заготовленную папку, туда же до кучи положил удостоверяющие лица документы детдомовцев и, приподнявшись, протянул Прокопенко.       — Я заполнил, твоё осталось.       — Мгм, — хмуро отозвался другой старший лейтенант, клацая «тугой» мышкой. — Оставляй, сейчас вобью.       Гром со вдохом отошёл, чтобы положить документы, и вернулся обратно. Подросток же заинтересовался Прокопенко. Офицер, щурясь, сражался со старым компьютером, что вызвало иронию и толику веселья у воспитанника и напомнило о тётках из бухгалтерии их батора: те, как и сейчас мент, указательными пальчиками вбивали информацию, постоянно сверялись с монитором и тупили взгляды обратно на документы. Прокопенко поступил так же, правда, иногда отвлекался, чтобы сделать пометки в документах из папки и, судя по резким движениям, пометки носили больше циферные обозначения. Скорее, у служащих закона с этими только появляющимися «новшествами» возникла какая программа учёта, как у госпожи Емельяновой в бухгалтерии, или ещё чего… Вот только не все уже возрастные сотрудники были с ней на «ты».       «Не как Серый», — для сравнения Волков припомнил Разумовского: тот шпарил по клавиатуре только так, иногда даже не смотрел на неё. Шорохи сбоку повторились, и Олег вынужденно отвлёкся, тогда и веселье спало.       Гром вытащил из сейфа сбоку папку, какую раскрыл показательно перед воспитанником. И Олег всё понял по мелькнувшим фотографиям следствия — теперь настало время вопросов и ответов.       Записи раскрылись на документах, отбрасывающих к событиям весеннего матча между «Зенитом» и «Ростовом». На фотографиях Олег приметил разодранные окровавленные флаги, какие служили уликами дела и шли под определённым номерным знаком. Холод невольно сковал грудь, отчего Волков больше на уровне рефлекса передёрнул плечами и скривился от дрожи, какая прокатилась по рукам. Увы, это офицер тут же приметил.       — Узнал, вижу. Расскажешь, может? — пока попросил он.       Олег вдохнул и упрямо помолчал, продолжая смотреть в документы. Мыслями он оказался не здесь — а ступил в хронику того злополучного матча, какой помнил в слишком красочных для Питера подробностях: и подслушанный разговор, и замеченные действия, и спасение пахана… Вот только если с одной стороны это обернулось знакомством и добрыми отношениями с Емельяновыми, с другой добавило проблем, из которых как именно спасаться — Олег пока не придумал.       А потому молчал. Уж лучше так, чем лепетать и путаться в собственных показаниях — в таком случае быстрее выдаст всё.       — Хорошо. — Гром догадался, что идти на контакт беспризорник не собирался, тогда притянул другую папку, и если у предыдущей был специальный номерной знак и буквенные коды с приписками, форзац этой пустовал.       Олег заподозрил неладное, а когда офицер расправился с фиксирующим бантом и вытащил документы, едва подавил просящийся наружу вдох: материалы столкновения ультрас двух футбольных фанатов перекрыла собранная карточка-досье на Олега Волкова с фотографиями, лежали там данные и на Марго с Сергеем. Волков напрягся, отвёл взгляд на руки и вернулся к тактике молчания, решив послушать сначала, как прокомментирует Гром.       Долго ждать не пришлось.       — Подгорный Олег Сергеевич…       Олег крепче стиснул челюсти, сжал руками плечи и ощутил, как всё внутри ощетинилось на два обозначенных факта — фамилию и отчество.       — По документам свидетельства о рождении Волков Олег Давидович, — зачитывал дальше Гром, и Волков слегка расслабился. — Данные не сменили после свадьбы, а после смерти матери никто этим заниматься не стал.       Гром снова помедлил, ожидая реакции от воспитанника. Олег упрямо смотрел в нижнюю секцию стола Прокопенко — товарищ старшего лейтенанта допросу не мешал, лишь вёл свою войну с техникой и иногда, правда, посматривал на воспитанника. Офицер выдохнул с тихим «ладно», и Олег всё же не сдержался:       — Это не смерть.       В кабинете гулом отдался шум техники и, вроде, послышалась трель телефона из соседнего кабинета. Олег перебрал складки кофты на плечах, тяжело дыша и пытаясь справиться с эмоциями и воспоминаниями. Выходило так себе.       — Хорошо, — не стал упрямствовать офицер, ухватившись за то, что ребёнок пошёл на контакт. — Что тогда?       Волков поднял взгляд на верхнюю секцию столешницы, ощущая, как в нём теперь боролись двое: один за правду, другой за рациональную необходимость смолчать. Вот только воспитанник слишком долго молчал и копил это в себе, охраняя эту тайну и не подпуская к ней никого, отчего сейчас рацио с треском проиграло бой перед эмоциями. На выдохе сдавленно в кабинете прозвучало:       — Убийство.       Теперь точно стало тихо: перестали стучать клавиши, доноситься трели телефонов и словно из солидарности гул пришибло, но Олегу было всё равно — внутри него всё начали пожирать обида и боль, от каких не спасала боль на плечах. Волков втиснулся в них до такой степени, будто это могло удержать его от падения во мрак воспоминаний и стать единственной связью с реальностью, чтобы, если всё-таки упадёт, не наговорил чего на эмоциях. А вот офицер, казалось, этого не замечал, отчего зашуршал бумагами и проговорил страшное:       — Насколько я знаю, по материалам дела его квалифицировали как самоубийство.       Волков ядовито фыркнул, оттянул уголок губ и сдерживаться больше не смог. Он провёл языком по зубам, после цокнул и осклабился на вдохе — самоубийство, конечно. Тяжёлым, полным боли взглядом Олег посмотрел на офицера и постарался сказать мягче, щипая пальцами плечи:       — Потому что во втором отделе ваши товарищи решили, что раны на руках она сама себе нанесла и, видимо, побои на лице тоже, — мягче не вышло, злость брала своё, оттого и речь вышла ядовитой, словно сидел сейчас перед Олегом не Константин Гром, работающий в другом отделе, а участковый их района с заплывшей мордой, который тогда так спешно и закрыл дело.       Олег выдохнул, призывая себя не падать настолько сильно в эмоции — сейчас они помешают и толку не принесут. И, вроде бы, внутреннее послушалось: с обозначением потайного вслух стало не так больно, но никуда это не пропало и не рассосалось. А Гром будто намеренно резал по так и не зажившей ране:       — Твоих показаний в деле нет.       — Я не удивлён, — огрызнулся Волков. — Меня тогда дома не было, соседи не стали говорить, а моих фактов о том, что эта мразь избивала мать, оказалось недостаточно, и они имели личностную окраску.       В злость Олег упал основательно, трудно было себя контролировать, особенно когда кадры воспоминаний, включая морду участкового, так и стояли перед глазами. По этой причине на мгновение он даже и вправду увидел перед собой не Грома. «Собери-и-ись», — протянул Волков, напоминая где, почему и при каких обстоятельствах находился, вот только поздно опомнился — уже попался, что называется, и с самого первого упоминания об убитой матушке.       Олег прикрыл глаза, перечеркнул мысленные воспоминания и намеренно напустил на сознание пустого мрака, пытаясь вернуть контроль, прежде всего, над собой. Не совсем вышло, тогда Волков отцепился от плеч, согнулся и, уперев локти в колени, на выдохе пробормотал:       — Вроде, так называется эта ваша личностная причастность. Не знаю. — Он прикрыл едва тёплыми трясущимися руками лицо, провёл по нему, следом сцепил пальцы вместе.       — Так и есть. — Гром вдохнул.       Снова перестал доноситься стук по клавишам, потому Олег исподлобья глянул на Прокопенко. Товарищи переглянулись, после офицер впереди с потемневшим взглядом вернулся к документам и бюрократической процедуре, а другой зашуршал бумагами. Волков упёр взгляд в пол, постучал носками попеременно и покривил губами, постепенно успокаиваясь и надеясь, что на этот раз он вернул себе достаточно самообладания, чтобы его не пошатнул и собравший на него досье мент.       — Попал в детдом после смерти отчима. — Гром решил уйти от опасной темы для Олега к удивлению последнего. Офицер помедлил, но на этот раз беспризорнику было нечего добавить — сдох и сдох. Говорить и добавить нечего. Всё содержалось в документах другого расследования.       Волков только перебрал пальцами, слушая заговорившего Грома дальше:       — Год как тебя и твоих друзей начали замечать на улицах. У участкового на вас целая пачка документов от воспитательницы вашего потока Ольги Петровны.       Снова шелест. На этот раз Олег чуть пристал и разглядел, как поверх дела были положены бумажные листы — не бумага плотная, а именно тоненькие, почти целлофановые листочки. На таких передавали факсимильные копии через факс, и было это тем ещё сложным делом: соединить связь между аппаратурой, вовремя нажать нужные кнопки, чтобы потом эта аппаратура или съела документ, или отпечатала так, что приходилось повторять заново. Более того, на таких листах сообщение подтекало.       Волков оставил в сторону рассказы Жанны Емельяновой о причудах бухгалтерии и присмотрелся к данным — во всех содержались копии титула заявлений без приложений, какие писала на них Ольга Петровна и передавала участковому там, в районе батора.       — Всегда сбегаете на неделю или меньше. Но точно не больше.       Олег молчал.       — Есть комментарии? — подталкивал его к разговору Гром.       Волков молча упёр взгляд на руки и обратно сгорбился. Гром — отдать должное его упорности и настойчивости — говорил всё таким же спокойным голосом:       — Нет, так нет. Тогда другое. — По новому шелесту Олег догадался, что были положены следующие документы из папки на беспризорников, но смотреть не стал, да и для чего? Вон мент отлично комментировал, не хотел у него забирать это право, которым старший лейтенант и продолжил пользоваться:       — На вас написали заявление на воровство. В основном книжные лавки и магазины.       В Олеге снова всколыхнулась ратующая за правду сторона, которая напомнила как раз придуманный ещё год назад ответ, как-то не пригодившийся за все побеги. Вот сейчас настал тот случай из придуманного плана, и Волков уточнил:       — Только книжные и будут. — Он переминал руки. — И не лавки они, а развалы. У них нет … — Олег помедлил, снова вспоминая госпожу Емельянову, — разрешения торговать, потому и официально ничего предъявить не могут.       — Ну надо же… — удивился Гром. — Выходит, потому и крадёте только с развалов, — догадался он, на что Олег мрачно кивнул, не став как-то оспаривать.       Вместе и правда были завсегдатаями книжных развалов, «магазинов» Петербурга и точек сбора макулатуры, где все искали себе литературу и где её же воровали. С последних двух объектов без зазрения совести: люди выкинули, они подобрали. Честный бесплатный обмен.       А вот с развалами решились потому, что, как и упоминал Олег и как ему объяснила умудрённая практикой и законами госпожа Емельянова, книги там были почти нелегально: налоги такие точки не платили, губернатор долго лямку тянул, что с ними делать, а после и вовсе принял закон с кучей лазеек, где непонятен… как его… юридический статус таких мест и процедура определения границ муниципальной территории, на какой те продавали.       — Крадёте книги? — отозвался Прокопенко, о присутствии которого Волков позабыл.       Он посмотрел на отвлёкшегося от монитора офицера почти уязвлённо и дополнил:       — В магазинах прижмут. На развалах — копейки. Учиться по чему-то нужно.       — Беспризорники, ворующие книги ради обучения?       Вот теперь Олег точно оскорбился на уточняющий вопрос, глянул на старшего лейтенанта, слегка склонив голову, и, напомнив себе о приличиях, почти философски проговорил:       — Питер.       Прокопенко хмыкнул, повторил обозначенное «Питер» тихо-тихо и, качнув головой, склонился обратно над документами. Процедура с монитором была окончена, паспорта беспризорников сложены в сторонке, и, как предположил Олег, сейчас старший лейтенант писал свою версию событий обнаружения детей. Для протокола.       — Даже если здесь вы всё просчитали, — проговорил Гром, убирая заявления от лавок и развалов, оставляя факсимильные листы, — то, выходит, ты подстрекаешь их на организованный побег. Раз за разом.       Олег вдохнул — крыть нечем. С самого начала возникновения идеи больше года назад именно Волков уговорил Вместе: объяснял это работой и необходимостью набора знаний и опыта. Да и к тому же так Вместе могли открыть себе возможность заработать деньги и на них купить то, что всегда хотелось: хотя бы скейты, одежду, какую хочется, а не какая оставалась в раздаче, или телефоны… Разумовский согласился только если план будет придуман, Марго же, вроде, была не против, только боялась, как типичный ребёнок, воспитанный только в рамках батора.       — Полагаю, и здесь есть какая схема, как с книгами? Ведь убегаете вы всегда не больше, чем на семь дней, — напомнил Гром, и Волков спокойно подтвердил:       — Есть.       — Поделишься?       Олег встал, откинулся на спинку стула и посмотрел на старшего лейтенанта, будто тот издевался над ним, но нет, Гром сидел серьёзный, лишь иногда прокручивал ручку в руках и внимательно наблюдал. Никакого желания уязвить или посмеяться не было, да и внутри у Волкова, наконец, всё поуспокоилось, так что он более чем уверенно произнёс:       — Нет.       И изучил реакцию офицера.       Ничего.       Гром будто ожидал этого. «И ладно», — Олег проследил, как офицер убрал в сторону заявления участкового, сложил в папку досье и спрятал её, отчего вновь на переднем плане показалось дело матча. Волков нахмурился, понимая, что они снова возвращались к начатому, вот только Олег до сих пор не придумал, как выкручиваться. Время утекало, молчать больше невозможно, да и старший лейтенант заговорил:       — Если с воровством и побегом вы всё просчитали, то вот с матчем выходит нестыковка. — Гром перевернул папку так, чтобы раскрытые данные Олег увидел полностью. На одном из снимков как раз лежала разбитая бутылка, а рядом — снятые с горлышка отпечатки с неё.       Волков сглотнул, почти не мигая смотря на снимок.       — Говори уже, признал же.       Олег упрямо молчал, только исподлобья ненадолго посмотрел на старшего лейтенанта. Медленно он опустил взгляд обратно на бутылку, следом осмотрел написанное по делу в поисках подсказки, как поступить, — в голове стучали разные версии, какие Волков перебирал и пытался найти нужную. Одни не подошли, потому что Емельяновых подставляли, другие — потому что его засаживали.       Волков удивлённо моргнул, увидев приписки основной версии к делу, но прочитать полностью не смог. Прикреплённые скрепками фотографии и выписки мешали, а рыться в документах — не совсем то, что ускорит процесс разрешения дела. Кое-что, однако, стало понятным и…       — К сведению, — раздался спокойный голос сбоку, и Олег посмотрел на Прокопенко, изредка наблюдавшего за ходом допроса, — покушение на сотрудника правоохранительного органа карается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет, либо пожизненным лишением свободы. — Он чуть шире распахнул вечно прищуренные глаза, поджал губы и растянул приглушённый звук «мгм».       Волкова не проняло, вместо вполне логичного страха он подумал над тем, что вот и оформились почти позиции в допросе: где добрый милиционер, а где — злой. Гром как раз будто бы не одобрил упоминания законодательства, судя по взгляду, какой он метнул на товарища. Олег не брался судить точно, да смысл? Прокопенко взгляда этого не заметил, продолжая изучать воспитанника.       «Как в музее прямо», — выдохнул он.       — Твои действия чуть не стоили мне руки, — пошёл по другому пути Гром и положил на правое предплечье другую руку. Олег хмыкнул, детально вспоминая, с каким треском разбилась бутылка о ведущую конечность.       — Смешно?       — Подорожник бы приложили. — Волков вскинул взгляд на офицера и почти сразу опустил его на документы. — Хотя о чём это я? Здесь, в городе, они не растут.       Офицер юмора не понял, помрачнел, и Олег поспешил пробежаться по доступным ему материалам дела. Украдкой вдохнув, он постарался так заставить себя собраться. Придуманное граничило на лезвии ножа, пускай и было полной правдой к ликованию внутреннего, где рацио и правда впервые заговорили одним голосом. «А там, может, и пахану поможет», — Волков сглотнул.       Была не была.       — В ином случае вы бы пристрелили человека, который за вас работу выполнил.       Он посмотрел на Константина Игоревича. Офицер замер, лицо разгладилось, глаза чуть посветлели, а руки медленнее обвели, очевидно, контуры полученной тогда раны — старший лейтенант заглотнул брошенную фразу, и, не дожидаясь предложения к диалогу, Волков разговорился:       — На матче всё не так было, как тут вы пишете. — Он ткнул пальцем в данные, убрал руку и повернулся чуть корпусом к офицеру, следом опустил руки локтями на доступный участок стола. — Это не ультрас подрались друг с другом. Их пытались спровоцировать.       — Ты видел другое? — Голос звучал ниже, выдавая задумчивость.       — Видел, потому не дал вам пристрелить одного из сине-белых. — Олег вдохнул. — Иначе тогда получилось, что вы бы напали на невиновного, который, наоборот, виновных пытался задержать.       Гром задумался, отведя взгляд на документы. Волков не торопил и сам постепенно вспоминал всё больше событий после весеннего матча, который за малым не превратился в большую кровавую бойню.       — Это же Емельянов вроде, нет? — спросил Прокопенко.       — Он. — Гром кивнул. — Один из активных участников ультрас, ни один домашний матч не пропускает.       — Что-то тут не то… — покачал головой товарищ. Документы, которые он заполнял, были благополучно забыты, и теперь сотрудники пытались раскрутить ситуацию, и не сказать, что оба сразу приняли позицию. — Ростовские всё начали из-за жёлтых карточек необоснованных, а там и чехарда началась, в какой и Емельянов был замечен.       Олег осмотрел обоих сотрудников, дал им возможность переглянуться известными только им знаками и воспользовался наступившей тишиной, чтобы пояснить:       — Ни Ростов, ни Зенит это не начинали. Это сделали скины, одетые как ультрас что одной, что другой команды. — Офицеры глянули на беспризорника, который не стушевался, наоборот продолжил спокойно:       — Я видел, как они выходили из машины уже после матча вместе, поджидали на выходе с гостевой, чтобы начать стычку.       Гром подался вперёд, перевернул папку и зашуршал документами, отцепив мешающие фотографии с предписаниями и приписками. И пока офицер искал что-то средь огромной кипы бумаг по делу, Волков продолжал:       — Хотели сыграть на карточках, да. Мне показалось странным, что сель… ростовский, — поправился он, не уверенный, что менты знали футбольного жаргона, — и зенитовский приехали вместе прямо под конец матча и шли спокойненько, разговаривая. С битами. Подошёл к ним, чтобы дать листовку и услышал, что планировали потасовку между командами развязать: ростовских спровоцировать, через погоню подсадного зенитовца вывести их от гостевой на дом. Там мы с вами и… — Олег глянул на Грома, который мельком пересёкся с ним взглядом, — встретились. Емельянов своих остановил от провокации.       — Получается, ты его нашёл? — предположил Прокопенко.       — Не сразу, — признался Олег, поворачивая голову к офицеру. — Дал дёру наперерез, конечно, и нашёл его дочь — Тиш… Татьяну. Она всегда выделялась, и запомнил её сразу, ещё после первого дня работы. Рассказал ей, а она отцу, а там уже зенитовцы пошли на диалог и вместе с ростовскими начали теснить подставных.       Прокопенко хмыкнул, покачал головой и опустил взгляд на бумаги. Волков смолк. Он сказал всё, что знал, оставалась лишь история о том, как во время стычки патруль приближающийся заметил и не дал Грому выстрелить в Емельянова. Ничего лучше подвернувшейся пивной бутылки он не нашёл, а там всё и завертелось, где и что с порванными флагами, криками и разгоном от «космонавтов» с ментами.       — Глупости какие, чтобы одни с другими и против третьих, — выдохнул Прокопенко. В голосе не сквозило смешка или ноток превосходства, наоборот, скорее, крылась задумчивость. Олег глянул на мента и поджал слегка нижнюю губу — всё, что он мог рассказать, он рассказал.       — Не такие и глупости, выходит, — очнулся Гром от поиска информации.       С шорохом поверх кипы бумаг были положены несколько листков, в котором Олег признал свидетельские показания очевидцев. Прокопенко, до этого задумчиво потиравший кончик правого уса, замер и приметливо посмотрел на товарища, как и, собственно, Волков.       — Если так, то понятно, почему показания разнятся, и никто так и не дал точности насчёт личностей нападавших.       — Не было среди своих ультрас — не знают, значит.       — Что-то такое, да. — Гром перевернул лист и скользнул по показаниям косо.       Олег не мешал им, лишь поглядывал на обоих в ожидании вопросов к себе или ещё чего. Офицеры продолжали разворачивать логическую цепочку.       — К тому же, провокации начались ещё в чаше, причём… — Взят был третий лист. Гром помедлил, чтобы свериться с данными, следом, кивнув, дополнил:       — Билеты у провокаторов были, только не на трибуны ультрас. А обычные места. Самые дешёвые. Этих успели поймать.       — А ультрас всегда выкупают свою или гостевую трибуну, не мешаются, — подхватил Прокопенко.       — Верно. Установили позже принадлежность провокаторов к скинам, там опознали по другим нападениям. Сейчас сидят. Не думал, что и за чашей они причастны.       Волков, наконец, понял и согласился: с позиции обывателя, не знавшего ультрас, стычка после матча и правда носила характер типичных разборок между фанатами, потому немудрено, что и дело таковым казалось.       — Но для чего им на матч? Смысл? — задался вопросами Прокопенко, и Олег прикусил кончик языка, не став встревать.       Причины он как раз знал: провокация фанатов бы пошатнула влияние пахана в Петроградском районе перед другими и сорвала бы сделку с приехавшим вместе с ростовскими ультрас паханом Юга. Да, криминальные авторитеты поощряли бойни, но не грязные разборки и подстрекательства с гостями города, особенно фанатами, особенно когда среди них представители криминального Юга, с которыми тогда на матче Емельянов деловой договор-то заключил. А действия после матча скрепили соглашение намертво.       Собственно, и кровавые бойни — не совсем то, чем занимались ультрас, и уж точно не относилось к основной цели поддержки. К тому же, скины и прочее нацистское быдло никогда не упускало возможности сыграть на эмоциях фанатов и удовлетворить свои «животные» потребности в насилии и агрессии.       — Разберёмся. — Гром поступил мудрее, не стал разворачивать раскрытие дела при беспризорнике. Он достал чистый лист, отложил материалы дела по матчу в сторону и посмотрел на Олега. — Рассказывай подробно, кто, где, когда и что помнишь.       Волков тяжело вдохнул: ну тут, конечно, что-то старший лейтенант слишком большие надежды возложил — вспомнить события, случившиеся больше полугода назад, да в подробностях… Но память Олег всё же напряг и заговорил.       За время снятия показаний Прокопенко закончил свои дела и вышел, оставив папку с розыском детей и их документами на столе Грома. Олег продиктовал всё, что знал и вспомнил, упустил только момент союза между паханочками ультрас, ведь, в целом, и гости, и дом сошлись на том, что состояли из подчинённых общим правилам «криминального кодекса и правил», а если б его не было — кто знает, может, дошло бы и до бойни.       В конце концов, Олег затих. Дописавший Гром поставил точку и поднял на него взгляд, уточнив:       — Всё?       Волков кивнул — слишком много за сегодня говорил, от чего и язык уже заплетался. Старший лейтенант просмотрел сведения на предмет новых вопросов, после попросил поставить подпись. Олег черканул каракулю, не глядя, а там Гром сложил всё в папку. С замиранием сердца Волков наблюдал за ним и всё-таки не выдержал:       — Что с нами будет? — говорил он правда спокойно.       — Отвезём сейчас в детдом.       Олег нахмурился и покосился на карту — далековато же придётся ехать почти из центра Питера в «Тмутаракань». Гром по взгляду всё понял, потому усмехнулся и уточнил:       — Не в изоляторе же вас оставлять. Потому вернём. Час езды.       Волков глянул на время. Если без пробок и на машине — он надеялся, что на машине — то будет уже почти одиннадцать. «Отлично», — информация приободрила его, однако осталось ещё кое-что неразрешённое. Посмотрев на офицера, Олег как можно спокойнее уточнил:       — Со мной?       Гром вскинул брови.       — Ну… — Олег выдохнул: справедливо, что сейчас мент в ответ над ним издевался. Он кивнул на руку офицера. — Ваша рука.       Напускное удивление с лица пропало, сменилось какой-то усталостью и теплотой, и Олег почти понимал Грома: весь день на работе, омрачившейся вызовом на взрыв у Владимирской, а тут под конец и беспризорники нарисовались. Гром сложил собранные дела в сейф, закрыл его, только потом ответил, поднявшись:       — Проведём расследование. Отпустим. Но если установим, что соврал, или ещё раз попадёшься, не отделаешься. — Голос стал почти поучительным, напомнил Олегу отцовский тон, который за столько-то лет начал забываться.       — Спасибо, — выдавил он из себя из вежливости и приличия, ощущая, как теперь его самого пришибла усталость.       Дверь скрипнула. В кабинет вернулся Прокопенко, приковывая к себе уставшие взгляды.       — Очнулся ваш дружок. Говорит, ест, много ест, — уточнил он, на что Олег улыбнулся. — Всё в порядке.       Волков переглянулся со старшим лейтенантом и кивнул ему, мол, «понял», а там Гром подошёл к вешалке и снял свою форменную куртку.       — Поедешь со мной отвозить? — Вопрос как-то мало походил на вопрос, больше сквозило от него утверждением. Олег поднялся и забрал со спинки куртку, какую начал надевать, продолжая смотреть за офицерами.       Прокопенко — поначалу удивлённый — повернулся к товарищу, замер, будто готовый возразить, потом хмыкнул с улыбкой и расслабился.       — Я уже и заявку оставил на машину. Нашлась одна свободная, знал, что ты иначе не можешь и…       — Поведу я, — тише произнёс Гром. Олег прислушался, застёгивая курточку, и украдкой заметил, как тот склонился к другому и пригрозил ему пальцем.       Прокопенко так и сдулся совсем, переступил с ноги на ноги и спустя ещё несколько секунд гляделок выдохнул, махнув на товарища рукой:       — Чёрт с тобой.       Гром остался более чем доволен, и Олегу подумалось, что за этим точно крылась какая-то история и, судя по всему, с порчей автомобильного имущества. Допытываться не стал — пускай останется это хрониками УМВД номер семьдесят восемь. Забрав вещи, офицеры и детдомовский покинули кабинет, там Олег поспешил к Марго и Сергею: жуть как хотелось убедиться собственно, что всё хорошо.

<…>

      Дети уснули ещё на выезде из Санкт-Петербурга. Уставная машина мчалась по трассе, ведомая старшим лейтенантом милиции Константином Громом, рядом на пассажирском кресле сидел такой же старший лейтенант Фёдор Прокопенко, да будто бы затаивший обиду за передел ключей. Гром оттянул уголок губ, припоминая то, с чего и начался этот передел, а именно с разбитой Прокопенко буханки, когда он ловил бандитов… неуставными методами. Бумаги тогда было столько, а ещё криков от главного, что до сих пор бухгалтерия за ремонт припоминала, как и сотрудница их медпункта.       Но поймал же? Поймал. Слабо, правда, это оправдывало сопутствующие разрушения.       Взгляд скользнул на зеркало заднего. Гром убрал руку с коробки передач и настроил зеркало так, чтобы мельком осмотреть уснувшую детвору — пускай и уже получившие паспорта, возрастом за пятнадцать, однако всё равно дети.       Девчонка — кажется, Марго — обхватывала себя за плечи и, установив голову на стекле, спала. Сергей, сидевший посередине, опустил голову на плечо спящего Олега и также спал. Разумовского Гром не сразу вспомнил, да и этот детдом долгое время казался просто «знакомым». Пока не начал собирать информацию, так вообще думал, что совпадения, но нет… Злосчастная «Радуга» со своими трагедиями запомнилась по временной службе там, на районе, когда Грома в помощь к местному участковому определили: сначала поджоги доков со смертью воспитанников, потом торговля наркотой среди школьников, и вот сейчас побеги.       «Не должны они этого видеть. И жить должны иначе», — припомнив сегодняшний день, Константин задержал чуть долгий взгляд на Олеге, вернул обратно зеркало и, изучив обстановку позади машины, взялся двумя руками за руль. Вид едва освещаемой трассы вернул его воспоминаниями к сыну — Игорю. Выходит, они все одногодки, вот только разница между ними была колоссальная, а может и нет? В последние несколько лет с угрозой скинхедов и расследованием их деятельности у Константина почти не оставалось времени на разговоры с сыном.       Оправдания, конечно, но не сказать, что Гром не думал о том, как это исправить. И ситуация с детьми вернула его снова к родительскому вопросу. Как оказалось, почти в схожих думах пребывал и товарищ.       — Гадство, конечно, — выдохнул он. Поймав кроткий взгляд от Кости, Фёдор пояснил:       — Дети. Не от хорошей же жизни они это делают.       Гром вдохнул и выдохнул медленнее, сжав руками «баранку» чуть сильнее. Не от хорошей, это факт, вот только разговаривать об этом в присутствии детей не больно хотелось. Может, те не спали и лишь делали вид, а слышать о жалости никому не нравится. Потому Костя тему перевёл:       — Ты Ленке звонил?       Федя так и завозился на кресле под ремнём безопасности и отвёл взгляд в окно. Костя вздохнул, опустил руку на коробку передач и готовился перестроиться, заметив впереди нагоняемую машину.       — Звони, давай, — выдохнул он.       — Да ну…       — Звони. — Гром выполнил опережение, только потом, сменив передачу, продолжил настаивать, не заметив, как друг послушался:       — Переживает там, места себя не находит…       — Да всё нормально.       — Федь. Просто. Позвони, — Костя отвлёкся от дороги, переглянулся с товарищем и, возвращая внимание на трассу, дополнил:       — Нехорошо это.       — Может она не переж…       — Переживает, конечно. Сегодня нашу территорию, где дежурили, подорвали. Думаешь, она просто так пошла борщи варить или спать?       Федя рядом вздохнул — Костя улыбнулся, понял, что задавил последним аргументом. Против такого не попереть. Прокопенко закопался в фуфайке и для вида всё-таки попытался осадить:       — Ты своим-то звонил?       — Сразу отзвонился, ещё когда к Владимирской двинули. — Грудь тронула теплота, а сознание напомнило встревоженный голос жены, которая облегчённо выдохнула в трубку, узнав, что его не задело. — Потом ещё раз перед выездом. — Теперь вспомнилось и тревожное, но любимое «береги себя». — Просто позвони.       — Да звоню я, звоню, вот только…       Гром губы поджал, знал ведь, сколь часто такое повторялось. Отвлёкшись, он нашарил свой аппарат и протянул Прокопенко — теперь точно не отвертится.       — А номер?..       — Найдёшь в книге.       Не прошло и пары минут, как и номер был найден, и звонок жене сделан, и Фёдор стал будто бы довольный, услышав знакомый голос. «А споров-то сколько было», — протянул Гром, думая над собственной семьёй и родительским долгом. Вскоре оба товарища тихо разговорились, обсуждая дела, а там через полчаса машина съехала с трассы и ещё через минут десять достигла детского дома.       Выглядел он… как типичный детский дом, да и почти не изменился с того момента, как Гром последний раз был здесь с участковым. Фёдор на вид ржавого и чёрного забора только цокнул, не став комментировать, за что Костя был ему благодарен. Дети неохотно, но пробудились, сонно слезли с машины, а там потопали за милицейскими. Уже в холле их встретила сама Ольга Петровна, как оказалось, оставшаяся вместе с другой воспитательницей и охранником дежурить на ночь.       — Ваши, — Гром качнул головой в сторону детдомовских и замер с документами.       Картина дальше разворачивалась следующая: под взгляды взрослых приведённые дети спокойно сбежали из детдома снова. Костя скривил губы и посмотрел на застывшего охранника, Федя же отреагировал более бурно:       — Что?.. — Он поначалу кинулся за ними, да понял, что бежать за шустрыми детьми — такая себе затея, особенно когда они уже за воротами были, тогда вся экспрессия досталась охраннику. — И ловить не будете?       — Вернутся через семь дней, мы уже к этому привыкли, — кротко и тихо проговорила Ольга Петровна, и Гром хмыкнул.       — Тогда, что ли… распишитесь, что вы их хотя бы… видели, — улыбка так и просилась Грому на лицо — не то нервная, не то от иронии. Проделать такой путь, чтобы детдомовские просто развернулись и убежали. Первый раз такое.       Ольга Петровна послушно расписалась в протоколах, а там Костя подумал, что надо было у них паспорта забрать, но поздно уж опомнился.       — Вас будто это не удивляет, — прошептал он, переглянувшись с подошедшим к ним Фёдором.       — Нет. Они как раз на последнюю электричку успеют. — Ольга Петровна отдала ручку, и Константин сложил документы в папку. — Придётся только в заявлении дату сменить, а так ориентировки уже заготовлены. Завтра к участковому понесу. Благодарю, что… — воспитательница тщетно попыталась подобрать слова и проговорила, — попытались.       Милиционеры переглянулись и хмыкнули — да уж! А потом вдруг Фёдор хохотнул и хлопнул себя по лбу. Не понимающий Костя уставился на напарника, пока тот показывал на него пальцем.       — Семь дней, Кость! Семь дней!       От усталости Гром нахмурился, осмотрел вестибюль, припомнил Олега, у которого всё было рассчитано, и понял. Фёдор затянул «а-а-а», продолжая трясти пальцем, когда лицо напарника вытянулось от осознания.       Не меньше семи дней, потому как если больше — дело о розыске передают на федеральный уровень. А там начинаются проблемы и у участкового, и у детского дома.       Вот и вся схема.