Белый шум

Баки находит Земо в дальней части сада, его неподвижная фигура рябит, скрадываемая проливным дождем. Вода льется и льется, пропитав его пальто, кажется, уже насквозь, а Земо не шевелится, опустив плечи и голову, и Баки тормозит шаг и не окликает его, замечая небольшое каменное строение, сначала приняв его за небольшой склеп, а потом увидев, что это просто большой цельный монумент прямоугольной формы из светлого камня. Надгробный камень на двоих. Поэтому Баки тормозит и почти останавливается, и сначала думает о том, чтобы уйти и оставить Земо наедине, но дождь по-прежнему льется, и Баки успел промочить кроссовки, в которые переобулся, когда вернулся с улицы, а он снова под дождем только полторы минуты. Так что он делает еще пару шагов ближе и поднимает зонт так, чтобы спрятать Земо от дождя, и теперь Баки заливает левое плечо, и капли звонко скачут по вибраниуму. Было бы слышно, если бы не общий шум. — Спасибо, Джеймс, — говорит Земо только, и голос теряется, утопает в воде. Наверное, нужно что-то сказать, но никто этого не требует. Земо стоит, сложив руки, держится правой за запястье левой, и только смотрит-смотрит, и обычно плавные и мягкие его черты кажутся заострившимися, и Баки видит, с каким усилием он дышит, как медленно и через силу приподнимаются плечи, впуская в грудь воздух. Воздух кажется тяжелым. Гельмут отворачивается от надгробия, делает шаг и приваливается к плечу Баки лбом, склонив голову. Просто застывает так и дышит, и Баки несколько долгих-долгих секунд совершенно не знает, что с этим теперь делать, и он просто снова и снова чертит взглядом по выбитым на камне именам и датам, и эпитафиям на кириллице. Отмерев, Баки перекладывает зонт в руку из металла, а живую медленно, как будто с опаской, кладет Гельмуту на заднюю сторону шеи, чуть придавливая, и потом поднимает ладонь выше, на мокрый затылок. У Гельмута холодная кожа, и вода с него стекает Баки на сухую до того кофту, и плотная ткань неприятно начинает липнуть к телу, но холодно не становится, к холоду Баки привычен. Не привычен он к тому, что Земо… Гельмут — может ломаться. Тихо, запирая все, что из него рвется, кипеть где-то глубоко внутри. Дождь смыл с него теплые запахи цветочных и фруктовых чаев, которые у него вместо одеколона, и которые Баки молчаливо обожает. — Завтра годовщина, — шелестит Гельмут, Баки слышит, только потому что он так близко. Баки не уверен, что сделать. Он привык к тому, что от Гельмута всегда исходит властное бархатное спокойствие, в которое можно завернуться и ни о чем не думать, и к тому, что его мягкий голос всегда знает, что сказать, чтобы попасть в точку. Со словами у Баки плохо. Он смещает руку, приобнимая Земо за плечи, и тянет на себя, отступая на шаг, и тот поддается. Только вернувшись в дом, спрятавшись от дождя под крышей, масштабы катастрофы становятся заметны: пальто можно выжимать, и то это вряд ли поможет. Не говоря ни слова, они переодеваются в сухое, и потом Земо задумчиво и медитативно заваривает свой любимый вишневый чай, и у него, высыхая, пушатся волосы, и Баки, присев на кухонную тумбу, не может перестать смотреть на падающую на лоб Земо слегка вьющуюся прядь. Вечером Земо мягким тоном говорит, что предпочтет сегодня остаться один, и Баки уходит в спальню, которая отведена для него, и куда не заходит никто, кроме него, даже когда он пропадает на несколько дней или недель. Уснуть у него не получается. Он зачем-то прислушивается к звукам в этом большом старом доме, хотя знает, что ничего, кроме случайных непонятных скрипов не услышит: Земо невероятно тихий, когда спит. Их кошмары похожи. В каком-то смысле. Конечно, у каждого свои сценарии и свой личный ад, и можно было бы долго мериться тем, у кого страшнее и хуже, только в этом нет смысла. Главное сходство в том, что от этих кошмаров нельзя отряхнуться. Нельзя проснуться и сказать себе или друг другу, что это был просто сон, потому что все эти сны никогда не бывают просто снами. Это воспоминания, иногда перекрученные, иногда приукрашенные подсознанием, но всегда это то, что было, события, вплетенные в ткань прожитой жизни. То, что никак никогда не исправишь, как бы ни хотелось. И все, что остается, это хвататься за мысль о том, что если это и было, то в прошлом, и что сейчас вместо пыточного кресла или городских завалов — пряно пахнущий чай, большая постель с тяжелым одеялом, этот легкий дурацкий наклон головы, от которого внутри сжимает, и — тяжелый сверлящий взгляд и металлическая рука под щекой. Баки как-то ляпнул, разбудив Гельмута от тихого кошмара, что все в порядке, и он в безопасности. Гельмут тогда посмотрел на него устало и сонно и ответил, что беспокоился он не за себя. Больше Баки говорить ничего не пытался, только держал. Сам Земо со словами обращается куда изящнее и точнее, чем он. Утром в доме по-прежнему тихо, кроме фонового шума дождя за его стенами, и как-то тоскливо. Баки завтракает один — он даже с дворецким не сталкивается, тот умудряется быть удивительно незаметным, и Баки кажется, что он его недолюбливает, — и к обеду Земо не появляется. Баки иногда проскальзывает мимо двери в его спальню, прислушивается, но не улавливает ничего, кроме белого шума. К шести вечера ему это надоедает. Баки приоткрывает дверь так тихо, как способен, и заглядывает в комнату, утопленную в густом осязаемом полумраке, который напитан влагой, и дождь снаружи наполняет пространство мягким белым шумом. Все шторы плотно задернуты, и от того кажется, что источник звука повсюду и нигде одновременно. Баки прикрывает дверь и, не говоря ни слова, присаживается на кровать, медлит немного, смотря на Земо: тот укрыт покрывалом по грудь, и кофта с длинным рукавом прячет руки, а сам он к двери спиной. Баки недолго следит за тем, как Земо дышит. Он молчит, но Баки знает, что он не спит. Баки приподнимает край одеяла, чтобы забраться к нему, в тепло. Он прижимается к спине Гельмута, вдыхает его полной грудью, и пропускает руку из вибраниума под подушкой. У нее много плюсов, но в последнее время главный в том, что она не затекает, и Гельмут может лежать на ней, сколько угодно. Он теплый, его приятно обнимать просто до дрожи. Баки складывает живую ладонь на мягкий живот Гельмута, открытый под задравшейся кофтой. Баки просто не знает, что делать еще, кроме как держать, и Гельмут ерзает, касается его металлической ладони, выглядывающей из-под подушки, и берется перебирать пальцами по пластинам. Второй рукой Гельмут касается руки Баки на своем животе и накрывает ее сверху, вдыхая глубоко, как через силу. Темнота сгущается, и от того, как под одеялом тепло, становится сонливо. Баки смещает живую руку и поднимает ее от живота Земо и касается его шеи, гладит неторопливо, чувствуя, как он дышит. Он оставляет ладонь лежащей у него под горлом, но не сжимает. — Ты ничего не ел весь день, — говорит Баки шепотом. — Я не хочу, — отвечает Земо, и Баки не настаивает. — Но мне приятна твоя забота, Джеймс. — Я могу принести тебе чай. Или… — Джеймс, — просит Гельмут, сжимая его металлическую ладонь, и Баки замолкает. — Мне достаточно того, что ты просто здесь. Баки в очередной раз думает, что странно так все сложилось. Гельмут Земо ненавидит суперсолдат — и один такой живет у него дома чуть ли не на постоянной основе и иногда спит с ним в одной постели. Баки Барнс слишком долго был инструментом в чужих руках, и снова становиться на эту роль или видеть напоминания об этом и мерзко, и страшно, и привычно одновременно, и вот он пьет чай с тем, кто точно так же использовал его, как и все остальные. Из всяких правил есть исключения, и из всякой (не)слепой ненависти и предрассудков — тоже. Баки, на самом деле, прекрасно понимает, почему он здесь, с Земо. Все очень и очень просто: в любой момент он может уйти. В ту самую секунду, как ему что-то не понравится, как его что-то разозлит или расстроит — он может уйти. Он может избежать прикосновения, может сказать «нет», поводок, которым Земо воспользовался когда-то, давно оборван, пусть шее до сих пор больно. Его не удерживают: и нет, мягкий наклон головы, выбившаяся из прически прядь и пряный запах — это не то, что может его удержать, вовсе нет. Просто так складывается, что его все устраивает. Поэтому он здесь. Просто так складывается, что его устраивает, что ему хочется быть рядом, держать, вслушиваться в чужую застарелую молчаливую скорбь через медленное тяжелое дыхание.