Проволочные звезды

— Они неудобные. — Ты совсем не умеешь радоваться тому, что имеешь, да? Мог бы сейчас вообще босиком идти. — …и натирают. — Не моя вина, что твой кроссовок оказался в пасти у гоблина. — Мог бы что-нибудь и получше взамен найти. — Где? Нет, серьезно, где? Это Холмовой стан, а не Ноури. Сверхъестественная удача, что здесь отыскался хотя бы один человек, да еще и готовый поделиться обувью. — Могу спорить, что ты специально. Так и попросил: «дайте мне самую неудобную обувь, которая у вас есть, гав». — Я удивлен, что с такой паранойей ты умер не от сердечного приступа. Хотя погоди, нет, не удивлен. Ты же вызываешь желание ткнуть тебя пару раз чем-нибудь острым, как только открываешь рот. Джунивер хочется крепко прижать уши к голове. Или залить их воском. Или вообще оглохнуть. Хотя бы на пару часов, чтобы привести мысли в порядок. Она терпеливая. Не была бы такой, давным-давно бы выбросила все эти пылесосы и даже краем уха не слышала бы о проблемах Штиля и Потока. Но эти двое — Джунивер сжимает пальцами переносицу. Ей кажется, что они могли бы вывести из себя даже мертвеца. А еще, что на самом деле ее попросили присмотреть за детенышами, а она отвлеклась, или была слишком сонной или усталой, и случайно это пропустила. — …у меня есть друзья. — Ни на что не намекаю, но один из них тебя убил. — Ни на что не намекаю, но тебя только что вышвырнули из дома из-за слов какого-то левого мелало. Джунивер тоскливо выдыхает. Думает: а если заставить их идти на расстоянии? Или одного по левую сторону от нее, второго по правую. Хотя нет, вообще никаких сомнений, что через пару минут снова смагнитятся и продолжат вызывать головную боль. Или еще хуже — начнут перекрикиваться. Действительно, проще оглохнуть. Или хотя бы купить беруши в следующем стане. — Как ты вообще с собой уживаешься? — …спросил ничего не представляющий собой скучный смертный. Определенно, первым делом беруши. Или вата. Что угодно, чем можно заткнуть уши. По отдельности они ей гораздо больше нравились. Да, Кариом был высокомерным и замкнутым, а Руи чересчур любопытным и суетливым — но, по крайней мере, с ними можно было находиться рядом без желания воткнуть себе в уши что-нибудь острое. Кажется, после того, как все закончится, ей придется пересмотреть свой рейтинг Самых Раздражающих Попутчиков. Джунивер с трудом подавляет шумный выдох — какой уже по счету? Скашивает взгляд: Кариом язвительно кривит губы и кутается в куртку, Руи закатывает глаза. Привычным жестом тянется к шее, но почему-то в последний момент отдергивает пальцы. Вспоминается тот шарф, которым была перемотана рана на ноге Кариома. Правда ведь не вязался с остальными вещами. Может, действительно принадлежал Руи? До следующего привала они умудряются трижды рассорится, дважды рассориться окончательно, и один раз — остановиться покричать друг на друга. Джунивер пытается вспомнить дыхательную гимнастику, которой увлекалась ее ма. На привале она протягивает Руи чистую ткань и склянку. Тот поднимает брови, моргает со слишком явным недоумением, смотрит — старательно делает вид, будто не понимает, что она имеет в виду. Только спрятанных за спиной рук не — а, нет, хватает. Джунивер, наверное, даже жалко его. Самую щепотку. Себя все равно больше. — Надо промыть рану, — она выразительно покачивает флаконом. Теперь очередь Руи выдыхать, шумно и тоскливо. — А что, сам он, — осекается, глядя на пытающегося распутать шнуровку на ботинках Кариома. — А. Понятно. Но руки все равно продолжает держать за спиной. — Если он подцепит какую-нибудь заразу, сляжет с лихорадкой и умрет, то ты тоже, — напоминает она. Руи фыркает, закатывая глаза. — Да, да, я помню, — ладони все-таки появляются из-за спины. Но он продолжает спорить, кажется, больше по привычке. — Но, может, лучше ты это сделаешь? Я же не умею. Мой максимум, это заклеить царапину пластырем и позвать лекаря. Джунивер широко улыбается, уже чувствуя победу на языке. — Это же ты с ним связан. Руи скептично поднимает брови. Она продолжает, прежде, чем он успеет найти слова. Показывает пальцем на Кариома: — Твоя связь, — потом на Руи. — Твои проблемы. И всовывает ему в руки ткань со склянкой. А потом чересчур старательно закапывается в сумки. То ли пытаясь сигнализировать «страшно занята, не втягивайте меня в это, чем бы это ни было», то ли в самом деле стараясь погрузиться в мысли и мелкую работу, чтобы не слышать их нескончаемых споров — Джунивер поднимает уши. Тишина. Кариом не пытается доказывать, что справится сам, ему не нужна помощь, да еще и от вшивого сахаш. Руи не огрызается в ответ. Они не уходят на очередной круг — какой уже по счету, Джунивер сбилась еще часы и часы назад. Они… тихие. Джунивер должна радоваться. Кариом и Руи не спорят — это уже давно обгоняет по степени желательности чашку крепкого чая и удобную кровать без клопов. И вот они, блаженные минуты тишины. Никаких криков. Никакого сарказма и язвительности, да еще и в том количестве, что хватило бы на пару-тройку станов, да и осталось бы. Только Джунивер и ее мысли. Может, даже эта противная ломота в висках пройдет, но — Хвосты неровно подрагивают. Вместо расслабленности — беспокойство. Думается: странно. Весь день нескончаемое «ты животное» — «а ты говнюк», а теперь вдруг тишина. Не просто же так. Что-то произошло. Наверняка что-то произошло, и проблем у нее станет в два — нет, в три — раза больше, и — Она безнадежно поднимает глаза. Кариом сидит на поваленном бревне. Уже без обуви, с закатанной штаниной, можно разглядеть рану — черные точки укусов и розовая кожа вокруг. А Руи рядом, на корточках. Дотрагивается смоченной тряпицей раны — молодец, догадался не прямо из склянки лить; для того, кто никогда таким не занимался, у него неплохо получается. Джунивер чуть наклоняет уши в их сторону: — Больно? — негромко спрашивает Руи, и выражение у него на лице действительно сочувствующее, без насмешки. — Нет, — цедит сквозь зубы Кариом. Джунивер хочется закатить глаза: ну и кому станет хуже, если он скажет правду? Точно, уязвленной гордости. У него явно с ней какие-то проблемы. Руи скептично приподнимает брови. Тоже не верит, от слова совсем. Снова прижимает ткань. Только не сильнее, чтоб от боли забылось, как дышать — да и в принципе больше не захотелось. А наоборот. Мягче. Еще осторожнее. Вдруг вспоминается, что он ювелир — точные движения, чуткие пальцы. И все. Руи бережно чистит рану. Кариом молча разглядывает собственные колени. Иногда бросает взгляд вниз, будто украдкой — на лодыжку, ткань, пальцы. Хмурится. Между бровей такая линия, будто он хочет что-то сказать, но не решается. Это… все еще странно, ладно. Но, по крайней мере, никто не пытается их убить, похитить, сожрать и еще что-нибудь в этом духе. Джунивер отводит глаза. Почему-то чувствует себя — неуютно, да, пожалуй, вот это слово. Как будто без спросу влезает в чужое вардо. И это совсем не то, чем она хочет забивать себе голову. Передышка оказывается короткой. — Я звездочет, а не повар. — Твоя полезность просто зашкаливает. В моем списке «что не умеет делать Кариом» уже заканчивается место. Как ты вообще умудрился дожить до такого возраста? В следующем стане она пересчитывает деньги. Прикидывает: хватит, но цены от стана к стану иногда серьезно скачут, и если вдруг непредвиденные расходы — хвосты невольно поникают. Финансовые вопросы всегда повергали ее в уныние. Она прикидывает, сколько может понадобиться. Потом, сколько может понадобиться, если не получится сторговаться. Отсчитывает — хвосты поникают еще больше — и убирает оставшееся. Протягивает часть Руи — и тот со смирившейся безнадежностью берет. — Что нужно купить? — Что-нибудь для перевязки и промывки, — она задумчиво постукивает когтями по предплечью. — И какую-нибудь мазь, если сможешь сторговаться. От появившейся на лице Руи ухмылки слишком отчетливо веет пакостным, поэтому она уточняет. — Заживляющую. — Ну конечно. Какую еще, — с выражением абсолютной честности на лице. Джунивер фыркает. «Какую еще». Например, перечную. Или противоблошиную. Слишком легко представить, как Руи вручает такую Кариому с чем-нибудь вроде «я понял, почему ты так много говоришь про блох. не благодари». Оставшуюся часть денег она протягивает Кариому. — Твой шанс на новую обувь, — дружелюбно улыбается. Только почему-то он реагирует совсем не так, как она ожидала. В ее представлении, человек, которому сказали, что он может избавиться от обуви не по размеру и купить нормальную — которая не будет жать, натирать и заставлять беспрестанно жаловаться на жизнь — должен чувствовать что-то вроде радости. Определенно. Кариом смотрит, как будто она предложила эту самую обувь достать из мешка с электрочервями. — А этот не может купить по пути? У Джунивер от удивления приподнимаются уши и хвосты. Кариом отводит глаза и продолжает: — Не думаю, что мне стоит напрягать ногу. Руи выразительно фыркает. — Чтобы я потом опять слушал, что не то, не так, жмет, натирает, да и вообще я специально? — он качает хвостами. — Ну уж нет, мне одного раза хватило. Кажется, будто у Кариома немного опускаются плечи. Но выражение лица становится резче в разы. — О, неужели песик настолько глуп, что не может справиться с простейшей задачей? — Это у тебя с головой проблемы, если не видишь разницы между « не может» и «не хочет». У Джунивер начинает знакомо тянуть в висках. Это не навсегда, напоминает она себе. Ее мучения закончатся, как только она доведет их до точки назначения. — Я могу сходить с тобой, — предлагает, зажимая пальцами переносицу. Наобум. Как можно решить проблему, когда даже не понимаешь, в чем ее суть? Выражение лица Кариома становится еще более сложным. Он цепляется ладонями за свои локти. А Руи вдруг щурится — и как будто постигает непостижимое, такое поразительное и отчетливое понимание у него в глазах. — Хорошо, — неожиданно миролюбиво говорит он, и, кажется, Кариом удивляется не меньше Джунивер. — Я схожу. Но, — Руи пожимает плечами и изображает кривую улыбку, — я действительно мало что понимаю в человеческой обуви. Так что насчет того, чтобы мы сходили вместе? По логике, Кариом должен скривиться, как после вопроса Джунивер, и еще немного, просто потому, что Руи. Но, вместо этого, он осторожно кивает. — Можно. И смотрит — снова тот-самый-взгляд, который был во время перевязки. Как будто хочет сказать что-то еще. Но не может. Или не знает как. Джунивер, кажется, совсем не понимает, что у него в голове. Хотя нет, точно не понимает — вообще ничего. И, честно говоря, не очень-то хочет. — Значит, решили, — чересчур дружелюбно улыбается. У нее самой дела. Порасспрашивать местных — может, повезет и здесь тоже обнаружится жуткий заброшенный дом, который обходят стороной местные (не везет). Найти какого-нибудь сердобольного (жадного) сахаш, который готов пустить к себе бедных путешественников (за совсем не символическую сумму, бунна его подери). Отсчитать деньги (стараясь не очень сильно ворчать) и обнаружить, что в снятой комнате всего одна кровать (чтоб этому проходимцу Грач круглый год пакостил). Собрать слухи на маленьком рынке (польститься на яблоко в карамели, тоскливо вздохнуть и решить, что перебьется). Насладиться тишиной, растянувшись на крыльце — всего лишь пару несчастных минут, как же это мало! Они выглядят — да, определенно лучше того, что она ожидала. Руи не скалится и не хлещет себя хвостами по бокам. Кариом не поджимает губы и не смотрит исподлобья. — И вы даже друг друга не убили, — насмешливо комментирует она. — С большим трудом, — фыркает Руи. — К твоему сожалению, — кусает ее словами Кариом. Почти не едко, она уже знает, что он может сильнее. Джунивер с преувеличенным раскаянием вздыхает, мол, поймал. Смотрит с любопытством — все-таки справились. На ногах Кариома новая обувь, похожая на ту, что потерялась. — А старые где? — любопытствует. — Обменял на скидку, — Руи смотрит на свободное место на ступеньках рядом с ней. Джунивер понимающе подвигается, чтобы они могли вместе поместиться. Но тот почему-то поворачивается к Кариому. — И ты бы только слышала, как мне пришлось уговаривать. Я бился как бейелирийский рыцарь за каждый дейн. Он предлагает руку Кариому — и, видимо, тот понимает в происходящем больше, чем Джунивер, потому что, помешкав словно для вида, принимает ее. А Руи аккуратно придерживает под лопатки и помогает сесть — правда, не на крыльцо, а на сруб рядом. Действительно, с больной ногой это должно быть не так-то легко. Она фыркает — вот уж действительно галантный рыцарь. — Да, жаль, что ты не слышала, — Кариом осторожно вытягивает ноги. Руи бросает напряженный взгляд на показавшуюся из-под штанины повязку. Судя по тому, как его хвосты успокоенно опускаются, все в порядке. — Такого отвратительно умения торговаться еще надо поискать. — Как будто у тебя есть представление, как это вообще должно быть, — отмахивается Руи, все-таки опускаясь рядом с ней на ступеньки. — Как минимум, я понимаю, что в итоге цена должна стать меньше, а не больше. У Джунивер против воли поднимаются уши. Она выдыхает. Ладно. По крайней мере, они достали обувь. Могло быть хуже. Она кидает взгляд на одного, на второго. Да. Определенно могло быть хуже. — Что же ты тогда молчал? — Руи вытягивает хвосты по примеру Джунивер. Солнце сегодня действительно теплое. — Раз такой понимающий. Кариом запрокидывает голову, подставляя лицо. — Я человек других талантов, — лаконично отзывается он. — Ну конечно, — бормочет Руи, скорее по инерции. И Джунивер наконец понимает, что напоминают их перепалки. Когда ей было лет семь, соседский детеныш вдруг стал дергать ее за хвосты. И за кисточки на ушах. И дразнить, вот просто так, совсем с ничего. А когда она пожаловать ма, та подмигнула и сказала, что это потому, что она ему нравится. Джунивер как тогда этого не понимала, так и до сих пор не понимает. Тот гаденыш знатно подпортил ей детство. Она смотрит на Кариома. На Руи. Снова на Кариома. Фыркает. А что, и правда похоже. — Что-нибудь из денег осталось? — спрашивает, расстегивая булавку на пиджаке. Даже непривычно, что никто не реагирует. — Неа, — чересчур расслабленно отзывает Руи. — Все на обувь и лекарства ушли. Джунивер укоризненно сводит брови. Врать у него получается еще хуже, чем торговаться. — Руи, — она цокает языком. — Чистая правда, Джунивер, на обувь и лекарства. Она переводит взгляд на Кариома, который наблюдает за ними одним глазом и — с приподнятым уголком губ, правда? Не привиделось? Джунивер указывает хвостами на Руи, мол, давай, как было. Но тот почему-то теперь не спешит делиться своей версией произошедшего. Пожимает плечами и снова прикрывает глаза, подставляя лицо солнцу. Не выдает. Видимо, сам замешан. Она даже не удивлена, что, когда поворачивает голову, обнаруживает Руи улыбающимся. Не язвительно, а — почти тепло? Есть в его выражении что-то общее с солнечными лучами, которые так приятно пекут хвосты. Джунивер закатывает глаза. Она и так не ожидала, что денег останется. Просто… любопытно, как там было, на рынке, что они даже не пытаются заязвить друг друга до смерти. И куда бы они не спустили деньги, Джунивер не имеет ничего особенно против. Эта почти-тишина того стоит. Единственную кровать они отдают Кариому — из жалости к больной ноге. Получают кивок, словно это само собой разумеющееся. И не то, чтобы он обязан — но Джунивер было бы приятно услышать простое «спасибо, что спишь на полу, чтобы я мог чувствовать себя лучше». Видимо, что-то все-таки ее выдает, потому что Руи наклоняется и говорит вполголоса. — Не обращай внимания. Его вырастил один очень грубый цурай, который понятия не имел о такой штуке, как вежливость. Джунивер прячет смешок за покашливанием в кулак. Кариом вопросительно поднимает глаза: — Что? — Всегда рады тебе помочь, — повышает голос до нормального Руи. — Пожалуйста. — За что? Когда Кариом вот так моргает и скрещивает руки на груди, сходство с нахохлившейся птицей становится невыносимым. — За кровать. Тот равнодушно пожимает плечами. — Она достаточно большая. Если вы хотите спать на полу, это исключительно ваше дело. Руи возмущенно хватает ртом воздух, пытаясь найти слова. Поворачивается к ней, но Джунивер только качает головой. — Нет, ну ты слышала!.. Она фыркает и идет разворачивать спальники. Просыпается среди ночи. Пялится в залитый звездным светом потолок. Вздыхает. Такое бывает. На новых местах, не каждый раз, иногда, даже непонятно, от чего зависит. Но Джунивер знает точно, в ближайшие полчаса сон ей не светит. Она выбирается из спальника, стараясь не шуметь. Аккуратно продвигается к выходу — хорошо, что ночь ясная и хоть видно, куда идти. Раз наступает на скрипучую половицу, замирает, но, кажется, все в порядке. По крайней мере, никто сонно не спрашивает, что случилось и не пытается ли она их бросить. На крыльце хорошо. Прохладно, но по-летнему. И звезды над головой — яркие, красивые. Спокойные. Джунивер любит, когда вспышки бессонницы выпадают на такие ночи. — Почему не спишь? Она прикусывает кончик языка. Все-таки разбудила. — Бессонница, — пожимает плечами, не вдаваясь в подробности. Да и зачем ему знать. Они не так уж долго будут вместе. — А ты? Встрепанный ото сна Руи выглядит разом лет на десять моложе. Только очков не хватает, чтобы казался совсем студентом. — Отвык спать на полу, — жалуется, выразительно укладывая ладонь на поясницу и потягиваясь. Что-то хрустит, и он неловко замирает. — Кажется, я чувствую спиной каждую стрихову половицу. Джунивер посмеивается. — У тебя есть официальное разрешение воспользоваться кроватью, — напоминает, удобнее облокачиваясь о перила. Руи следует ее примеру. — Лучше буду страдать на полу, — кривится он. И все-таки она была права. По отдельности они в самом деле гораздо приятнее. Молчание между ними хорошее. Уютное. Руи смотрит на звезды — с какой-то болезненной иронией. Джунивер, помешкав, все-таки замечает: — Кажется, он доверяет тебе больше, чем мне, — кивает на темное вардо. — Хм? — Руи переводит глаза на нее. И почти сразу же их отводит. — Нет, немного неправильная формулировка, — он кривится с чем-то, похожим на болезненность. — Лучший друг и опекун ударил его ножом. Он теперь никому не доверяет. Просто мне немного меньше, чем тебе. Джунивер тяжело выдыхает. Она слышала про обстоятельства смерти Кариома — и ей правда жаль его. — Поэтому он не захотел, чтобы я покупала ему обувь? Руи смешливо фыркает. — Нет, это здесь не причем. Хотя, — он задумчиво прослеживает когтями линии на перилах, — может, и при чем, но не совсем. Джунивер вопросительно поднимает брови. Руи бросает осторожный взгляд на дверь в вардо. — Наверное, он не будет против, — бормочет себе под нос. Неловко кашляет. — Если коротко, то его очень сильно опекали. Готовили еду, завязывали шнурки и все в этом духе. Джунивер вопросительно приподнимает уши. По-прежнему не очень понимает, и Руи неловко продолжает. — Покупали одежду, — немного смущенный взгляд, словно он надеется, что она поймет, и ему не придется продолжать. Но осознание все никак не снисходит. — Он не умеет выбирать вещи. Наверняка не хотел, чтобы ты видела его уязвимым. Ну, — он неловко кивает вниз, на ноги, — еще более уязвимым, чем обычно. — Хм. Не то, чтобы она могла понять, как чувствует себя Кариом — но теперь, по крайней мере, его поведение не выглядит настолько сложной головоломкой. — Было трудно? — спрашивает, сочувственно покачивая хвостами. — Сегодня на рынке. Руи издает смешок. — Он разбирается в человеческой обуви и ее размерах примерно на моем уровне. Разбирался, — поправляет себя. Добавляет с усмешкой, — Теперь мы оба здорово в этом ориентируемся. — Полезный навык, — поддразнивает Джунивер, и Руи безнадежно опускает голову. — Очень. И знаешь, что хуже всего? — жалуется, и Джунивер чуть подталкивает его локтем, мол, продолжай. — Когда мы разобрались со всеми этими техническими штуками и он надел пару нужного размера, я спросил «берем эти?». А он посмотрел на меня, помолчал и выдал «нет». И я понял, что он сам не понимает, что ему нужно. И я тоже не понимаю. И тебя позвать он не даст. — Я бы тоже не понимала, — утешительно вставляет она. — И какие купили? Руи выразительно закатывает глаза. — Во время примерки которых его кривило меньше всего, — ворчит. А потом спрашивает, осторожно, как будто его это в самом деле волнует. — Это же значило, что ему удобно, да? И снова вспоминается та ассоциация с дерганьем за хвосты. Джунивер выдыхает и утешительно похлопывает его по предплечью. — Ты сделал все, что мог. — Успокаиваешь ты как-то не очень, — ворчит. — А все-таки, — аккуратно переводит она тему. — Куда оставшиеся деньги спустили? Руи принимается слишком старательно изучать потертости и царапины на перилах, и Джунивер закатывает глаза, слегка толкая его локтем. — Ну давай. Мне же любопытно. Руи все еще чересчур внимательно таращится на перила, но уши наклоняются в ее сторону. — Я не ваша ма, чтобы ругать, — пробует еще один ключик к замку. Руи фыркает. Старательно-отстраненное уходит из плеч и хвостов. Кажется, все-таки сдается. — Расскажешь взамен, кто тебя к нам послал? — Неа, — она с улыбкой качает головой. — Но в следующий раз дам на пару дейнов больше. — Договорились, — ухмыляется Руи. Признается. — Купил яблоко, которое в карамели. — Себе или ему? — Себе. — Руи, — упрекает она, не пытаясь скрыть усмешку. — Ты же не умеешь врать. — Ладно, ладно, — поднимает ладони в капитуляции. — Просто… как бы это объяснить. Он задумчиво потирает подбородок. Джунивер не торопит, ждет — хотя, кажется, ее понемногу все-таки начинает клонить в сон. — Это как в детстве, — наконец говорит, не очень-то уверенно. — Когда просишь маму купить какое-нибудь гипотетическое яблоко или печенье, а потом даришь задире из соседнего вардо, и вы тут же становитесь друзьями, — он шумно выдыхает. — Или хотя бы он перестает сталкивать тебя в озеро на глубину, — и нервно вздрагивает хвостами, скрещивая руки на груди. — Это правда работало? — Нет, — Руи неловко усмехается. — В детстве у меня были кривые клыки и очки. Мне бы даже повозка с яблоками и печеньем не помогла. Джунивер осторожно похлопывает его предплечье. Она не очень хороша в таких вещах, но — ей бы не хотелось показаться совсем грубой или что-то в этом роде. — Спасибо, — он неловко улыбается, и она убирает руку. Кажется, они оба не слишком часто оказывались в таких ситуациях. — Это не срабатывало в детстве, но кто знает, — он чересчур расслабленно пожимает плечами, — вдруг сработает сейчас. Она задумчиво переводит взгляд на темное вардо. — Вдруг. Кариом же не выдал его тогда. Мог проехаться, сказать что-нибудь вроде «он выкинул деньги на бесполезную хрень. хотя чего еще ждать от собаки» — но не стал. Ее почти-счастливые минуты почти-тишины обязаны такой мелочи. — В конце концов, — продолжает Руи. — Он же съел это яблоко, а не швырнул мне в лицо. Да. Определенно прогресс.