Проволочные звезды

Она поднимает их рано утром. Кариом щурится и пытается не глядя нашарить очки на тумбочке. Руи болезненно ощупывает свою поясницу. — Хорошо тебе спалось? — спрашивает, хрипло ото сна. Кариом издает какой-то вопросительный звук. — Ну конечно, конечно. Ты же спал на мягкой и теплой кровати, а не на холодном жестком полу, который можно использовать в качестве пыточного устройства. Кариом садится на постели, неуклюжий почти до смешного. Снова издает звук — что-то среднее между несчастным и раздраженным. Он явно не утренняя птица. — Не понимаю, почему мое утро должно начинаться с твоего скулежа, — бормочет, явно еще не проснувшись до конца. — Когда спать на полу было твоим решением. По крайней мере, теперь у них случаются передышки. Джунивер хочется благодарить всех богов, которых только может вспомнить, за эти минуты тишины, такие прекрасные, такие восхитительные — и короткие, стрих подери, до чего же короткие! Думает безнадежно: может, это связь? Не то, чтобы она в этом специалист, конечно. Но почему бы и нет. «Ты предназначен мне, я тебе» между человеком и сахаш, которые зачем-то пытаются делать вид, что на дух друг друга не переносят. Может, тянет, а эти двое слишком упрямые, чтобы выразить нормально. Или гордые. Или просто идиоты. В голову снова лезет дерганье за хвосты и — почему-то — осторожные взгляды Кариома во время перевязки. Вечером у костра она старается не слишком сильно закатывать глаза. Они снова сидят рядом, снова почти — или уже даже не почти — соприкасаются плечами. Снова напрочь забывают: что терпеть друг друга не могут, что один «вшивый сахаш» и «глупое животное», а второй «высокомерный говнюк» и «сраный ксенофоб», и про Джунивер тоже — вообще про все, видимо. Концом ветки Руи рисует на земле цурайское созвездие — очередное. — А это? — он поднимает глаза на Кариома. — В Ноури ходит аж одиннадцать гипотез о его значении. Кариом забирает ветку, чтобы нарисовать рядом с ложным созвездием истинное. И даже не кривится, когда задевает пальцы. Даже не отпускает очередного саркастичного комментария. — Если я правильно помню… Джунивер не хватает попкорна. За этим можно наблюдать как за радиосериалом. Она прикидывает жанр: дорожное приключение? романтическая комедия? драма про сложные отношения с социальным комментарием? Прячет смешок за кашлем. Час назад они спорили до хрипоты из-за кулинарных способностей Руи — и она, пожалуй, даже согласна в этот раз. Не стоит больше подпускать его к готовке; у их ужина было слишком много общего с кормом для электрочервей и золой. А теперь — Кариом постукивает концом палки по своему созвездию, и Руи без вопросов и споров наклоняется ближе. Уши внимательно повернуты и расправлены; кончики хвостов любопытно покачиваются и — Джунивер щурится, пытаясь понять, не привиделось ли — пушинятся? Она ухмыляется. Вот это да. — …но если оно будет рядом с парой других, то смысл изменится. — Почему мы не встретились десять лет назад? — бормочет Руи с поразительной смесью тоски и восхищения. — С какими другими? Кариом фыркает — но не саркастично, не в духе «эта глупая псина снова задает кучу вопросов о том, чего даже не в состоянии понять». Скорее — мягко? понимающе? Как будто ему может нравится, что его связь, его ювелир тоже увлечен — Джунивер только сейчас замечает, что прикусывает подушечку большого пальца. И правда как радиосериал. Кариом начинает вырисовывать следующее созвездие. Руи смотрит так внимательно и завороженно, будто перед ним творится самая настоящая цурайская магия. Даже еще чуть подается вперед. Даже — Джунивер прикусывает подушечку сильнее — льнет хвостами, правда, не видится. Почти касается ими спины Кариома, а тот делает вид, что не замечает, и сам Руи тоже. Хотя, может и правда не замечают. С них станется. Джунивер, кажется, начинает понимать любовь своей ма к таким сериалам. Спокойных моментов становится больше. Не приходится напоминать Руи про перевязки и совместные похороны («можно даже в одном гробу, чтобы лишний раз не тратиться»). А Кариом больше не спорит. Огрызается, конечно, все равно — но не болезненно и прицельно. Как будто по привычке. Потому что надо. И не пытается отобрать у Руи перевязочные и сделать все сам. Послушно садится и вытягивает ногу, и позволяет размотать повязку. Рана с каждым разом действительно выглядит лучше. Все еще розовая и отчетливо болезненная — но уже без отечности и воспаления, и Джунивер хватает знаний, чтобы сказать, что им чертовски повезло, и с облегчением вздохнуть. У этих двоих уже есть свой ритм. Руи ювелирно осторожный, аккуратный и медленный. Кариом непривычно тихий и покладистый — все с теми же взглядами украдкой и непонятным в глазах. Иногда они говорят: — Я был настолько неуклюжим детенышем, что мама всегда таскала в карманах пластыри, — говорит Руи так негромко, что ей приходится очень сильно наклонять уши. — Зачем мне это знать, — отзывается Кариом, но совсем без язвительности, словно нехотя. Добавляет, с какой-то потрясающей неловкостью, словно пытается сгладить, но не знает как. — Флинн обычно говорил, что я сам виноват. Иногда разрешал сорвать что-нибудь в саду, чтобы не было так обидно. Он вздрагивает углом губ, вспоминая. Осторожно смотрит на Руи — словно думает, стоит ли делиться, не стоит. Все-таки решается: — До тех пор, пока я случайно не сорвал что-то, похожее на рыбу и клубнику одновременно, с которой, как оказалось, он носился почти год. Руи издает смешок. — И как его удар не хватил. — Он был близок к тому, чтобы стать первым цурай, умершим от сердечного приступа, — Кариом, оказывается, умеет улыбаться. Не глумливо или язвительно, а по-нормальному. — Месяцев шесть мне было запрещено даже приближаться к саду. Руи издает смешок. Аккуратно зачерпывает мазь из банки и растирает между подушечками — греет, с удовольствием угадывает Джунивер. Это было несложно, муж для нее тоже так делает. — Меня мама пыталась утешить печеньем. С кунжутом, — вспоминает, осторожно втирая мазь кончиками пальцев в кожу. Судя по тому, что Кариом не дергается и не шипит, и даже не морщится, делает он это очень бережно. — Правда, через пару часов выяснилось, что у меня аллергия, и я опух от кисточек на ушах до хвостов. — А мне казалось, что из Флинна опекун так себе. Руи ухмыляется, беря в руки бинт. — Через месяц она забыла об этом и снова попыталась утешить меня кунжутным печеньем. Повязки у него получаются все лучше и лучше. — И продолжает это делать до сих пор. И это самое близкое к смеху, что она слышала от Кариома. — Ладно, — улыбается он. Пальцы Руи все еще на его лодыжке, хотя край бинта уже заправлен. — У тебя хуже. Руи ухмыляется, поднимая голову. И это прямо как в радиосериалах: тот самый момент, когда они смотрят друг другу в глаза, без всего этого раздражения и злости, и — — кажется, этот странно-восторженный звук исходит от нее. И они вздрагивают, оба. Как будто Джунивер прервала не обмен взглядами, а что-то как минимум в несколько раз интимнее. Кариом чуть подается назад и выпрямляет спину, ни следа от прежней доверительной сутулости. Руи отводит руку с лодыжки — нет, отдергивает, будто от горячего, как должен был еще минуты назад. И оба старательно смотрят в разные стороны — Джунивер хочется фыркнуть. Это же просто смешно. Им сколько уже — почти тридцать? А ведут себя, будто в два раза меньше. Однажды утром она застает совершенно чудную картинку: Руи, который завязывает шнурки Кариому. И вроде как ворчит, судя по выражению лица, но даже со стороны совершенно явно, что не всерьез. Кариом — ну да, снова тот-самый-взгляд и ссутуленная спина вместо напряженно сведенных лопаток. В этот раз она специально громко фыркает. И с трудом сдерживает смех, когда они почти отскакивают друг от друга, словно облитые водой коты. Луна-покойница, эти двое еще хуже, чем подростки. — Я… — говорит Руи. Выходит до невозможности беспомощно. Переводит взгляд на Кариома, у которого цветные пятна на щеках. — Эм. Показываю, как нужно? Вопросительная интонация делает все еще хуже. Джунивер наклоняет голову и как можно серьезнее спрашивает: — Да? Хвосты Руи беспомощно повисают. — У тебя с этим какие-то проблемы? — вызывающе подает голос Кариом. Был бы сахаш, наверняка бы распушил и поднял хвосты. Джунивер с деланным равнодушием пожимает плечами. — А у вас? В этом оказывается какое-то совершенно особенно удовольствие, смотреть, как Кариом давится словами. И еще сильнее идет этими неровными красными пятнами, теперь и по шее. Кажется, Джунивер находит себе новое развлечение. В следующем стане снова приходится раскошелиться на комнату. Снова с одной кроватью — Джунивер все равно, но Кариом так забавно фыркает, а Руи так выразительно опускает хвосты, что она начинает предвкушать вечер. Они разделяются. Кариом остается отдыхать и разбирать вещи. Джунивер — собирать сплетни и присматривать новый котелок вместо ей же и сожженного. По правде говоря, кулинарные таланты у нее не особенно лучше, чем у Руи. Его самого посылают искать карту — взамен гоблин знает где забытой, называется, доверяй им собирать вещи после привала. И Руи опаздывает. Сильно. Очень сильно. Кариом будто невзначай выглядывает в окно и постукивает пальцами по колену. Его настроение скисает, словно забытое на солнце молоко — Джунивер знает эти линии на лбу. В висках, кажется, начинает рефлекторно давить. — Конечно, — бормочет тот себе под нос с отчетливым раздражением. — Чего еще было… Сжимает зубы, так и не закончив. Джунивер выдыхает. Знает, что нужно сказать и сделать — но как же не хочется! Его настроение убивает весь энтузиазм в корне. — Надо обработать твою рану, — заставляет она себя. Пытается звучать настолько миролюбиво, насколько вообще может, и еще немного сверху. Кариом хмурится сильнее. Обхватывает себя за локти, становясь в конец похожим на мрачную птицу. А вот это уже совсем плохой знак. — Да что ты говоришь, — огрызается он. Звучит почти как Кариом-недельной-давности, когда они были совсем не знакомы, и каждое ее слово вызывало приступы паранойи и кусачей язвительности. — Как видишь, этого… чучела здесь нет. Плевать он хотел на свои обязанности. Звучит — очень странно произносить даже в мыслях — обиженно. Почти раздрайно. Джунивер даже не надеется хоть когда-нибудь понять, что у него в голове. Но, видимо, там вполне неплохо соседствуют ежедневные попытки съязвить и укусить с обязанностью заботиться и быть рядом. — Правильно, — он продолжает, словно для себя самого. И тон становится совсем злым и, Джунивер трудно подобрать слово. Болезненным? Уничижительным? Как-то оно все разом. — Он же с самого начала не хотел быть ни моим ювелиром, ни моим напарником. Чего еще было ожидать от животного. Конечно он бросил меня, как только появилась возможность. Джунивер чувствует себя очень неуютно. Это все звучит слишком личным. С отчетливым ярлыком «прямо из головы», и она даже не уверена, хочет ли Кариом, чтобы она в самом деле это слышала. — Вряд ли все настолько серьезно, — пытается разрядить обстановку. — Наверное, опять умудрился куда-нибудь впутаться, это же… Так и не договаривает. Кариом на нее не смотрит. Кажется, вообще не слышит, где-то там, далеко, в своих мыслях, которые, видимо, вполне подойдут вместо пыточной камеры, инструментов, да и самого палача тоже. — Ладно, — она хлопает в ладони, привлекая внимания. — Значит, мне придется его подменить. Кариом хмыкает. Как будто даже не рассматривает эту мысль всерьез. — Я понимаю, что ты очень, — нет, нельзя говорить «обижен», — огорчен. Да, огорчен, — стрих возьми, даже с глаштинами вести переговоры легче, — безалаберностью Руи, и тебе наверняка хочется, — какое бы слово подобрать, чтобы выражение лица Кариома не стало еще скептичнее, — ему отплатить. Но давай без самовредительства. Кариом смотрит так, словно она укусила его за нос. Приподнимает бровь, и даже не надо уметь читать по лицам, чтобы разобрать немое «чтобы я навредил себе из-за какого-то шерстяного недоразумения?». По правде говоря, Джунивер это успокаивает. Не то, чтобы она в этом разбиралась, но — ладно, Кариом действительно выглядит человеком, который может. Ранить сам себя, назло или чтобы доказать, или еще по какой глупой причине. Она будет рада ошибаться. — Ладно, — выдает он неохотно, не глядя ей в глаза. Привычно опускается на край кровати, стягивает обувь, закатывает штанину — и вроде все такое, как и обычно. Но не такое. Медленное. Отчетливо неохотное. Даже скованное. Джунивер не знает, чего ей хочется больше: насмешливо фыркнуть или закатить глаза. Это же просто перевязка. Какая разница, кто ее делает? Она столько раз видела это со стороны. Ничего сложного: размотать бинт (стараясь не очень сильно ворчать себе под нос на Руи и его крайне альтернативную манеру вязать узлы, безумный Грач его побери, где он вообще такому непотребству научился?). Потом смочить ткань резко пахнущей настойкой, от которой начинает тут же чесаться в носу. Прижать к ране — Кариом вздрагивает всем телом. Она, инстинктивно, тоже. Смотрит на него — что не так? Кариом только сжимает губы. Совсем не спешит облегчить ей задачу. Ладно. Наверное, слишком сильно прижала. Бывает. Она не то, чтобы часто в таком практиковалась. Может, это труднее, чем кажется. Немного. Джунивер пробует снова. Легче, едва дотрагиваясь — и да, теперь Кариом не вздрагивает, угадала. Мышцы под тканью и пальцами жесткие, словно сведенные судорогой — так и должно быть? Нет. Наверное, нет. Она морщит лоб, вспоминая. Не то, чтобы конкретно обращала внимание, но Кариом вообще весь в целом казался гораздо расслабленнее. Не было вот этого вот напряжения в плечах и выпрямленной до болезненных ассоциаций спины — он всегда сутулился. Тянет сказать, что как-то по-особенному, как будто выражая доверие. Не вздрагивал. Не зажимался. Заинтересованно наклонял голову, когда Руи что-то рассказывал. Даже улыбался несколько раз, по пальцам одной руки пересчитать можно, но все же — Джунивер шумно выдыхает. Такое ощущение, что она и Руи делают перевязки совершенно разным людям. Видимо, вопрос не в том, как — а в том, кто. — Как-то раз я была на ярмарке в Эль-Бальяме, — пробует она. Вдруг все-таки. У Руи ведь получалось отвлечь его разговорами. Даже больше, втянуть в диалог и заставить улыбнуться — но это уже какой-то запредельный уровень, ей на такое даже надеяться глупо. — Не интересно, — обрывает Кариом, не поднимая взгляда. Неуютно смотрит на ее пальцы на ране — в очередном приступе паранойи, видимо. — Совсем? — пытается поддразнить она. — Могу спорить, что ты там никогда не был. — Совсем, — он даже из вежливости не пытается клюнуть на ее крючок. — Просто делай свою работу. Джунивер с трудом подавляет тяжелый вздох. Ловит себя на неожиданной мысли: хорошо, что Руи пришлось поехать с ними. Не очень для него самого, конечно, но для нее — просто какая-то сверхъестественная удача. Путешествие вдвоем с Кариомом и его не самым простым характером никакого спасения Штиля не стоит. Она старается быть осторожной, но он все равно иногда вздрагивает — кажется, Руи его вконец разбаловал. Стриховы ювелиры с их чуткими руками и в край осторожными движениями. Без шансов на честную конкуренцию. Кариом вздрагивает особенно сильно. — Осторожнее! От неожиданности она отдергивает ладонь. Мысли мечутся от «я все-таки сделала больно?» до «надо было дождаться Руи». — Что? — спрашивает беспомощно, не пытаясь снова дотронуться. По правде говоря, ей вообще хочется по-ребячески спрятать руки за спину и не доставать в ближайший десяток минут. Или часов. Пока Руи не вернется. — Когти, — выталкивает он сквозь зубы. — Держи при себе. Джунивер прикрывает глаза. Считает до десяти. Два раза — в первый сбивается, да и просто для надежности. Она ему что, лекарка с десятилетним стажем? — Ладно, — какого же труда ей стоит звучать все так же дружелюбно. Никогда. Никогда больше она не полезет к его ране, если это не будет делом жизни и смерти. Связь Руи — проблемы Руи. Пусть он этим и занимается. Кажется, ее даже немного потряхивает — пальцы так точно. И если он все-таки взаправду сбежал, Джунивер найдет его и за хвосты притащит обратно, потому что вот на это она не подписывалась. Каким-то чудом ей удается избежать новых возгласов. Пару раз он вздрагивает, один — даже шипит сквозь зубы, но ничего не говорит. И слава всем парбским и не очень богам. Джунивер вроде как не из тех, кто может бросить бинт и рявкнуть «ну и жди своего Руи, пока нога не отвалится» — но она уже не так уверена. А еще Кариом смотрит. Все то время, что она работает. Джунивер натыкается на взгляд каждый раз, когда поднимает голову. Да и когда не поднимает, тоже чувствует. Его внимание плотное и некомфортное. Слишком пристальное. Джунивер повторяет про себя «это ради Штиля» — но помогает не так хорошо, как обычно. Может, он ей не доверяет (наверняка). Может, он не доверяет ее навыкам (тоже наверняка). Может — Ей кажется, что она ловит на его лице вспышку разочарования. Короткую, всего пару секунд, но отчетливую и всамделишную. — она не Руи, и в этом вся проблема. Погреть мазь между пальцами Джунивер тоже забывает. Получает еще одно крайне возмущенное шипение и закатывает глаза. Она ему не жена — слава всем богам, которых только может вспомнить — чтобы так носиться. Накладывает новую повязку. Сначала слабо. Потом туго. Потом криво, но по крайней мере она держится и этот не возмущается. А потом возвращается Руи. С картой. И корзиной пирожков. Джунивер разрывает между желанием его обнять и желанием вцепиться ему в уши. Кариом почему-то тоже не выказывает особой радости. Она ждет, что он — ну, хотя бы расслабится. Перестанет сводить лопатки так, словно проглотил черенок от лопаты, цепляться за собственные локти, может, даже дернет уголком губ. Промах по всем пунктам. Он смотрит — уязвлено? потеряно? Одно накладывается на другое, и сложно разобрать. Руи, кажется, улавливает атмосферу. — Я немного опоздал, — он неловко потирает затылок. Кариом не отвечает. Кажется, вообще делает вид, что нет здесь никакого Руи, только он и Джунивер. — Мы уже начали думать, что ты не вернешься, — она пытается изобразить улыбку. Судя по его выражению лица, выходит не очень хорошо. — Вряд ли у вас получится отделаться от меня так просто, — фыркает. — После всего того, во что вы же меня и втянули. Кариом выразительно закатывает глаза. Руи запинается. — Просто, — он делает неловкую паузу. Хвосты начинают беспокойно покачиваться, — карта нашлась у одной старой сахаш, нет, очень старой, и она так обрадовалась, когда я к ней зашел, — он переводит обеспокоенный взгляд между ними. — Налила чаю, дала пирожок, начала рассказывать все эти истории, ну, знаете, про свою жизнь. Она… — он смотрит совсем беспомощно. — Она… очень расстраивалась. Когда я пытался уйти. Кажется, она приняла меня за своего внука. Джунивер устало выдыхает. Могло быть хуже. В этот раз хотя бы половина стана не хочет разорвать его на много-много крохотных Руи. Это… это уже прогресс. Но это все еще не делает ее менее раздраженной. Джунивер выразительно протягивает руку — и Руи тут же вкладывает в нее пирожок. И каких сил стоит не запустить его обратно, с размаху, прямо в это безалаберное… Видимо, ее хвосты раскачиваются особенно нервно, потому что в его глазах мелькает осознание, а к пирожку в ладони добавляется карта. Все еще хочется отправить пирожок обратно, но Джунивер себя сдерживает. Она взрослая и сознательная, кидаться едой неприлично. И грубо. Да, Руи заслужил, но это все еще неприлично и грубо, а у нее, в отличие от этих двоих, есть что-то вроде логики и рациональности. Поэтому она делает глубокий вдох и вкладывает свое раздражение в укус — и, ладно, по крайней мере, это вкусно. Настоящий домашний пирожок, наверное, лет с пятнадцать таких не ела. — Надо сделать перевязку, — Руи делает шаг по направлению к Кариому. Пирожок встает у Джунивер поперек горла. — Уже сделано, — ворчит она. — Мы не знали, кто появится раньше, ты, воспаление или какая-нибудь подцепленная по дороге зараза, — подает голос Кариом, и если раньше у нее были хотя бы мизерные сомнения, то теперь никаких не осталось. Кариом обижен. — Сомневаюсь, что воспаление и зараза проявились бы за те пару часов, что меня не было, — фыркает Руи, кажется, еще не понимая до конца своего положения. Поворачивается к ней. — А как же «твоя связь — твои проблемы»? Видимо, ее выражение лица лучше любого ответа. Уши и хвосты Руи поникают. И не распрямляются до самого вечера. Кажется, он действительно чувствует вину — непривычно тихий, не пытающийся спорить или вовлечь в разговор. Один раз пробует угостить Кариома, но тот смотрит так, что удивительно, как Руи не превращается в ледышку. Джунивер вроде как должно стать легче. Вот она, расплата за его безалаберность и неумение — или нежелание — отказывать пожилым женщинам. За приступ паранойи Кариома и его срыв, за всю эту несчастную перевязку, которая достойна занять место в ее ночных кошмарах. Джунивер может чувствовать себя отомщенной — но почему-то вместо этого ощущает жалость. Ругает: не надо, она имеет полное право на обиду и злорадство. Так дела не делаются. Она попросила об элементарном, проще было некуда. В этот раз его необязательность привела только к неприятному моменту между ней и Кариомом. А в следующий может и к чему посерьезнее. Ее портрет тоже никогда не висел на доске «работники месяца», но даже у необязательности есть свои пределы. Но ей все равно его жалко. Вечером она разворачивает спальники. Как обычно: им с Руи пол, раненому Спасителю Штиля тире Звездочету кровать. Кажется, Руи это добивает. Хвосты опускаются настолько, что задевают потрепанный коврик и разбросанные кроссовки Кариома. — Опять пол? — спрашивает, и если существует истинная безнадежность, то сейчас она в его голосе. — Со временем к этому привыкаешь, — неловко пытается утешить она. Судя по выражению лица Руи, выходит не очень. — Я, наверное, все-таки попробую уместиться на кровати. И бросает осторожный взгляд на Кариома. Тот поднимает бровь. Морщится, будто от кислого, горького и соленого одновременно. Но молчит. Джунивер не берется сказать, хороший это знак или плохой. Наверное, все-таки хороший. Мог ведь закуситься и сказать, что предложение было актуальным для прошлой кровати. А эта узкая, хрупкая, рассчитанная на одного и вообще, не предназначенная для необязательных вшивых сахаш. Или просто отговориться, что ему больно и нужен покой — разумеется, после необязательности Руи и отвратной перевязки Джунивер. Руи тянется к шее. Дотрагивается шерсти, вздрагивает, неловко отдергивает руку — снова забыл, что у него больше нет шарфа. Она бросает взгляд на Кариома — так и есть, хмурится; интересно, куда дели потом? Она смотрит, как Руи стягивает с шеи и рук свои побрякушки — любопытно, если вдруг что-то случится и станет совсем плохо, получится уговорить его их продать? Укладывает на тумбочку возле кровати, находит место для кардигана. Джунивер крайне интересно, как будет дальше. Кариом действительно подвигается к стенке, освобождая место. Правда, по-прежнему демонстративно смотрит в другую сторону. Руи опускается на край — осторожно, словно тоже ждет, что тот рявкнет «я передумал» и выпихнет его из постели. Потом, помешкав, вытягивается полностью. Джунивер даже завидует тому счастью, которое появляется у него на лице. А потом Руи хмурится. — А одеяло? — спрашивает, поворачивая голову к Кариому. — Что, у тебя нет? — тот с театральным сочувствием щелкает языком. — Какая жалость, — и вот оно, вот оно. — Надеюсь, в твоей шерсти недостаточно проплешин, чтобы замерзнуть. Руи безнадежно прижимает ладони к лицу. — Тебя не волнует, что я могу подхватить воспаление легких и умереть, а ты со мной за компанию? — глухо отзывается куда-то себе в запястья. — Даже у тебя не хватит таланта, чтобы подхватить воспаление легких в такую погоду. Джунивер прикусывает подушечку большого пальца, чтобы не рассмеяться. Обида Кариома такая явная и язвительная. — Кариом, — говорит тот серьезно, отнимая руки от лица. — Пожалуйста, поделись со мной одеялом. — Нет. — Я же поделился с тобой лопатой в Омуте, когда ты попросил. — Это было твоим решением. Нет. Руи шумно выдыхает и спрашивает безнадежно: — Почему? — Не хочу. То, что он бормочет, очень похоже на «как ты меня достал». Кариом кашляет в кулак слишком напоминающее «отвали». Джунивер на всякий случай вспоминает, что им уже под тридцать. — Попроси у хозяев, — подсказывает она, делая вид, что услышала только что, да и вообще краем уха. Кариом смотрит на нее с явным недовольством. Руи снова шумно выдыхает — вылезать из кровати, даже несмотря на отсутствие одеяла, ему явно не хочется. — Может быть, ты?.. Ты же все равно еще не легла, — он жмурится на ее отрицательное покачивание хвостов. — Стриховы зубы. И все-таки тащится к владельцам вардо. Возвращается быстрее, чем они думали, с чем-то вырвиглазным и бесформенным в руках. — Это плед, — неуверенно поясняет он на их взгляды. — Мне так сказали. Кариом прижимает пальцы к переносице. — В нем кто-то умер? — спрашивает, когда Руи подходит ближе к кровати. — Тебе тоже так кажется? — И ты планируешь, — у Кариома неприязненно дергается щека, — этим накрываться? — Ага. — У сахаш что, нет чувства отвращения? — Есть. Я просто плешивый и сильно мерзну. Джунивер давится себе в ладонь. Хвосты истерично подрагивают. — У тебя все в порядке? — с заминкой спрашивает Руи. Она дергано машет рукой — мол, все отлично, не отвлекайтесь. Кариом хмурится и поджимает губы, когда Руи пытается расправить плед, и теперь даже до Джунивер доходит сладковатый душок. — Ладно, — все-таки неохотно выдает. — Одеяло пополам, и никаких укрывавших покойников пледов в кровати. Договорились? — Договорились. Руи ухмыляется с таким самодовольством, будто не часть одеяла отобрал, а выиграл в лотерею. — …это край одеяла. — Кроме проплешин у тебя есть шерсть. Тебе хватит. Шумный выдох — кажется, Руи заразился от нее этим жестом. — Тогда плед возвращается в кровать. Пауза. И раздосадованное вполголоса. — Шантажист хренов. Среди ночи Джунивер как обычно просыпается. Знает, что все бесполезно, но все равно пытается: лежит с закрытыми глазами, притворяется, что спит, у нее нет никаких причин просыпаться в такое время, завтра снова в дорогу — не работает. Ну почему хоть раз не может сработать, а. Она привычно тащится на крыльцо. Облокачивается на перила, старательно медитирует на звезды. Оборачивается на неловкое покашливание позади. — Снова тебя разбудила, да, — бормочет, возвращаясь к разглядыванию неба. Руи облокачивается рядом. — Я… — он неловко запинается. Делает глубокий вдох, собираясь то ли с силами, то ли со словами. — Хотел извиниться. За свою пропажу. Днем, — замолкает, а потом продолжает неловко. — Не думал, что вы будете так переживать. — Что было, то было, — она машет рукой. Сейчас об этом говорить проще, чем днем. — Просто постарайся больше так не делать. — Понял, — и после паузы осторожно добавляет. — Не подозревал, что ты можешь так злиться. Джунивер задумчиво постукивает когтями по перилам. Взвешивает за, против, может, не стоит — нет, стоит. Ей кажется, что им двоим это только пойдет на пользу. Раз уж они не умеют нормально разговаривать. — Это Кариом меня довел, — признается, поворачиваясь, чтобы лучше видеть его лицо. Которое тут же предсказуемо становится виноватым, да. — Он чересчур болезненно воспринял твою пропажу. Руи сглатывает — отчетливо видно, как вздрагивает кадык. — Это как? — Ему показалось, — Джунивер осторожно подбирает слова, — что ты его бросил. Сбежал. Продолжать не приходится, Руи, кажется, этого хватает. Он сжимает пальцы на переносице и скалит клыки. — Стрих подери, — бормочет едва разборчиво. Взгляд у него неожиданно оказывается беспомощным, когда он отнимает пальцы от лица. Не та реакция, которую она ожидала. Джунивер представляла усталость или раздражение, или все вместе. На крайний случай насмешку. В зависимости от его настроения. — Это… личное, — качает головой он с кривоватой улыбкой в ответ на ее приподнятые брови. И есть что-то цепляющее в том, что он защищает Кариома. Что все дело в нем, она даже не сомневается — чутье буквально кричит об этом. — Ну хотя бы в общих чертах, — она доверительно пододвигается ближе. Выразительно играет бровями. — А я в следующий раз подкину тебе на пару дейнов больше. Руи только посмеивается: — Ты со мной еще за прошлый раз не рассчиталась. — Рассчитаюсь, — горячо обещает она. — У меня просто временные трудности. Небольшие. Он фыркает, качая головой. И совсем ясно — не выдаст, что бы не предложила. — Еще он сказал, что ты никогда его не хотел, — вспоминает она, стараясь не очень сильно ухмыляться тому, как смущенно вздрагивают его хвосты и уши. — Ни как напарника, ни как ювелира, ни как связь и предназначение. — Он бы лучше собственные слова вспомнил, — сварливо отзывается Руи. — В первые пять минут знакомства обозвал меня животным и вшивым сахаш, а потом еще удивлялся, что я не хотел иметь с ним ничего общего. — А сейчас разве по-другому? — его хвосты замирают, и она с любопытством продолжает. — Он по-прежнему обзывает тебя животным и вшивым сахаш, и множеством других слов, в фантазии ему не откажешь, — вопросительно наклоняет голову. — Значит, ты по-прежнему не хочешь быть с ним связанным? Руи отводит глаза. Потирает сережку в покалеченном ухе — очень неуютный жест. — Я совру, если скажу, что в восторге от этого, — отзывается наконец. — Но… сейчас все действительно по-другому. — Хм? Она подталкивает его говорить дальше. — Тогда было иначе. Он действительно хотел задеть. А сейчас, — Руи снова запинается. Поднимает осторожный взгляд. — Только не смейся, ладно? — Я постараюсь, — обещает со всей серьезностью. Руи делает шумный вдох. — Помнишь, я говорил, что его вырастил грубый цурай, который понятия не имел об элементарной вежливости? — он дожидается ее кивка. — Так вот, это правда. Мне кажется, он просто не умеет по-другому. Джунивер задумчиво покусывает щеку. — А ты? — проницательно спрашивает. — Почему сам не пытаешься как-то иначе? И ей кажется, или у него действительно приливает кровь к ушам? — А кто сказал, — неловко бормочет он, и ей приходится прислушиваться, — что я умею? Джунивер в привычном неуклюжем утешении задевает его предплечье — в этот раз получается определенно лучше. — Что ты думаешь? — неловко подает голос Руи. Кольцо в ухе проворачивается еще нервознее; как сильно его это волнует, однако. — Мне все кажется, и он действительно просто ксенофобный говнюк? Она задумчиво смотрит на свои когти — сказать, не сказать? Как же с ними двоими сложно. — Нет, — все-таки говорит, поднимая взгляд на Руи. И хочется фыркнуть с того, насколько обнадежено у него расправляются уши. — Мне кажется, что он как детеныш, который дергает понравившегося мальчика за хвосты. Вы оба. Руи давится со смущенным звуком. В этот раз уши у него точно краснеют. — Джунивер! — пытается возмутиться, но выходит слишком жалко. — Он не… я… Джунивер! Она смеется, не пытаясь скрыть удовольствия от его смущения. — Он человек! — все-таки выдает что-то связное. — А что, в Латори до сих пор относятся к этому с предубеждением? — Везде относятся! Она выразительно фыркает. Нашел, чем оправдываться. — В крупных городах всем плевать, — Джунивер пожимает плечами. Не удерживается от поддразнивания. — И с чего ты взял, что я сама замужем за сахаш? Руи почти до смешного похож на рыбу. Она упивается его попытками что-то ответить — и их полной провальностью. В конце концов, он просто шумно выдыхает и прижимает беспокойные хвосты к груди, скрестив руки поверх — для надежности, видимо. — У меня есть девушка, — все-таки выдает он. Джунивер очень хочется участливо наклонить голову и спросить «ты уверен?». Она глубоко вдыхает и сдерживает этот порыв. И другой, который «я же знаю, когда ты врешь». Лежачих не бьют. Кончики хвостов Руи подрагивают, выдавая его с головой. Джунивер смотрит на них, лениво думая, почему он упирается. Мало кто может сказать, что они принадлежат друг другу и связаны шан, ла и самим мирозданием. Это же воплощение той истории, в которой вместе до самого конца и умерли в один день — разве не здорово? Отказываться от такого из-за предрассудков, нерешительности или неопытности глупость несусветная. Они же стыкуются и совпадают между собой как кусочки тех детских головоломок, которые «собери картинку из фрагментов». И — почти жалко, что это не ее дело. Руи пытается прижать подрагивающие кончики хвостов ладонью — и тогда ей бросается в глаза. — Ты сточил когти? — спрашивает, не пытаясь скрыть удивления. — Хм? — Руи опускает взгляд. — А, да. Так удобнее. И теперь понятно, почему Кариом был так недоволен. Ее острые когти — и сточенные когти Руи, которые могут разве что слегка оцарапать, да и то по-приятному. У Джунивер вообще не было никаких шансов. Заведомый проигрыш по всем фронтам. И вот после этого он будет еще что-то мямлить про то, что ей только показалось и они просто попутчики. Утром она не может не ухмыляться. Кариом, сонный и встрепанный, садится на постели. Неловко протягивает руку — и такой же сонный и встрепанный Руи каким-то неведомым образом понимает, что ему нужно. Очень аккуратно передает с тумбочки очки — за дужки, даже случайно не соприкоснувшись со стеклами. А тот не пытается избежать соприкосновения пальцев и кивает. Ассоциация с дерганьем нравящегося мальчика за хвост смешная и глупая. Но глаштин ее укуси, если это не то, что описывает их отношения лучше всего.