Проволочные звезды

Их ночевки начинают приобретать все более домашний оттенок. Хвосты Руи во сне прижимаются к Кариому. Иногда просто укладываются сверху, как второе пушистое одеяло, иногда крепко и по-собственнически обвиваются вокруг. Иногда лезут в лицо, и Кариом ворчит и отворачивается, но не просыпается. Кариом ворочается и разговаривает во сне. Иногда выдает что-то связное, но чаще всего нет. Как-то раз сел на постели, сосредоточенно погладил хвосты Руи, печально — и неразборчиво — сказал «я скучаю по тебе, фродский» — и отрубился обратно. Джунивер — совсем немного — храпит. Тихонько, даже не каждую ночь, и все дипломатично делают вид, что не слышат. Когда Руи собирает волосы в хвост, он получается тонким и предельно несуразным. Кариом любит ходить по вардо босиком. Джунивер обязательно кладет под подушку мешочек с мятой. Руи нравятся специи в кофе. Когда у Кариома плохое настроение, у него обостряются линии вокруг глаз. У Джунивер кудрявится шерсть на хвостах в дождливую погоду, и она распрямляет ее над ковшиком с кипятком. Кажется, еще ни об одних своих попутчиках она не умудрялась узнать так много. Этим утром Руи зависает над своей сумкой. В смысле, даже дольше обычного. Копается, потом неуверенно смотрит внутрь, потом на Джунивер и Кариома, потом — уже хмуро — снова в сумку. Неловко кашляет, привлекая внимание. — Эм. Никто не путал сумки? Достает — да, это определенно шарф. Приглушенно-зеленый, с белой вышивкой — то ли звезды, то ли растения, не очень хорошо видно. Точно не Джунивер. Не ее цвет. Скорее, ближе к Кариому. Но тот смотрит отстранено и молча отворачивается обратно, к плитке, на которой уже почти кипит кофе в кастрюльке. Руи переводит неуверенный взгляд на шарф. Помешкав, осторожно разворачивает — все-таки звезды, правда, не понять, цурайские или обычные, Джунивер не настолько разбирается, чтобы сходу отличить одни от других. Прищуривается: а круги и стежки это — ага, не просто звезды, а звезды, отраженные в воде. Красиво. Руи, кажется, тоже нравится. Он водит по шарфу ладонью, пробуя ткань — хорошую, Джунивер точно может сказать, вот в этом она как раз понимает. Дотрагивается подушечками стежков, прослеживает рисунок одного из созвездий. Хвосты завороженно покачиваются. Джунивер переводит взгляд. Так и думала — Кариом смотрит. Очень внимательно и сосредоточенно, она привыкла видеть от него такой взгляд разве что на — или через — театр звезд, который он постоянно таскает на шее. И — она недоверчиво щурится, пытаясь понять, правда ли, не показалось. Один угол рта немного выше другого. Кариом улыбается. И у нее в голове внезапно щелкает и встает на свои места. Двадцать дейнов. Вернуть долг. Кариом испортил шарф Руи. У Руи в сумке внезапно обнаруживается новый шарф. Джунивер осознает, что снова издает то самое долгое понимающе «а», когда эти двое переводят взгляды на нее. — Это твое? — спрашивает Руи с непонятной эмоцией. Судя по тому, как поникают кончики хвостов, ему явно не хочется услышать положительный ответ. — Это подарок, — подсказывает Джунивер. У Руи приподнимаются брови. И кончики хвостов. Он смотрит на шарф. На Джунивер. На Кариома. Снова на шарф, снова на Кариома, который старательно делает вид, что это все его вообще не касается, он занят кофе и только кофе. И, судя по просветленному выражению, в голове у Руи тоже щелкает. — Спасибо, — говорит с неловкой искренностью, разглаживая шарф на коленях. А потом вдруг ухмыляется и добавляет, — Джунивер. А смотрит по-прежнему на Кариома. Тот хмыкает и совершенно невозможно закатывает глаза. Джунивер тоже хочется — еще не хватало, чтобы они ее втягивали. В смысле, еще больше, чем она участвует в этой нелепой романтической постановке сейчас. Она наблюдает, как он надевает шарф перед маленьким зеркалом на тумбочке. Оборот, еще один, показательно небрежный узел — движения такие отработанные, будто он занимался этим годами. Подносит зеркало поближе, подальше, хмурится, поворачивает голову то в одну, то в другую сторону — хвосты самодовольно вытягиваются вверх, во всю длину. Кажется, ему нравится то, что он видит. Джунивер тоже — ему правда идет. Руи тянется к шее. Задевает шарф, замирает пальцами и вдруг улыбается, до неприличного довольно. Почти счастливо. Как будто ему в самом деле этого не хватало. Джунивер чувствует себя немного неловко — не закручивающиеся кончики хвостов, конечно, но этот жест все еще выглядит довольно личным. Она переводит глаза. Конечно, Кариом снова смотрит — и стрих побери, ей становится вдвойне неловко. Это не взгляд «я вернул долг» или «я сделал подарок другу», даже не близко. Это что-то такое же личное, как жест Руи. Что-то собственническое. Наподобие: шарф, который купил Кариом, в цветах Кариома, с символами Кариома — на сахаш, который его связь, его ювелир, его спутник. Что-то почти физическое. Нет, не вдвойне, ей втройне неловко. Джунивер надеется, что скоро не придется снимать для себя отдельную комнату. Хотя — она скептично переводит взгляд на Руи — судя по их темпу, это будет уже не ее проблемой. А старый шарф обнаруживается случайно. Мазь для раны Кариома мигрирует из сумки в сумку. Утром в его, после обеденной перевязки у Руи, потом снова у него — а потом забывается где-нибудь на пеньке в лесу и «Джунивер, дай денег на новую». — Достань мазь, пожалуйста, — просит Руи, уже развязывая бинтовый узел. — Не помню, в чьей. Ей интересно, как он оправдывает для себя эти перевязки. Рана уже затянулась. От укуса остались разве что шесть розоватых точек, и да, мазь на них наносить не мешает, но — с этим-то даже сам Кариом справится. Но Руи не говорит «хватит с меня». Руи по-прежнему придерживает лодыжку дольше необходимого и бережно наносит мазь — серьезно, это выглядит как начало крайне неприличной сцены в бульварном романе — и ювелирно накладывает новую повязку, и завязывает ее своими мудреными — семейными — узлами. И каким-то образом даже втягивает в разговор. Хотя это же Руи. Для него втянуть Кариома в разговор вдвое проще, чем для нее. Джунивер наклоняет уши: кажется, в этот раз у них что-то про принудительное садоводство, работу на грядках и, почему-то, паприку. Она ищет сначала в сумке Руи — как обычно, свалка, как он вообще умудряется там что-то находить. Потом проверяет наружные карманы собственной. И только потом уже лезет в сумку Кариома. И конечно, он тут же переводит взгляд. Смотрит как большая хмурая птица — вот же параноик. Джунивер помнит про опекуна и предательство, но стрих побери, все равно раздражает. Свалка у него в сумке такая же, как у Руи. Она отодвигает ночную футболку, книжку в мягком переплете — явно без спроса позаимствовал в последнем вардо — пакет с кофе, шарф, настойку от мигрени — стоп. Джунивер удивленно моргает. Это очень знакомый шарф. Черный, с белыми цурайскими созвездиями и ржавыми, напрочь въевшимися пятнами. Она вытягивает его наружу, чтобы разглядеть лучше — да. Это и вправду шарф Руи. Старый. Кариом запинается, и Джунивер переводит взгляд. В последний раз он смотрел так на ярмарке, когда просил не говорить Руи — одна треть раздражения и две абсолютной и беспросветной беспомощности. И Руи тоже отвлекается, видимо, из-за заминки в разговоре. Джунивер дергано засовывает шарф обратно. — Почти нашла! — судя по тому, как поднимаются брови Руи, она все-таки переборщила с улыбкой. Стрихов Кариом. Может, стоило наоборот поднять повыше и сказать «посмотри, что нашлось!». Зачем он вообще таскает с собой испорченный шарф? Нет, понятное дело, много места не занимает, но все же. Кариом не похож на сентиментального человека. Хотя — Джунивер безнадежно выдыхает — сейчас бы снова пытаться разобраться в том, что происходит у него в голове. «Спасибо» он, конечно же, не говорит — ни ей, ни Руи. Но не то, чтобы Джунивер ждала, после всех этих недель. И ничего не меняется. Руи не пытается рассказать Кариому, что в общем-то не против быть с ним связанным. Кариом не пытается рассказать Руи про шарф в своей сумке и тот, который на его шее. Джунивер — ну, чувствует себя немного обманутой. Стрих с этими двоими — она заслужила хорошей концовки! За все эти бесконечные перепалки, вспышки и срывы Кариома, ночные стенания Руи, моральные подергивания за хвосты, абсолютно нелогичные поступки — все то, что можно ужать до «он мне нравится, но я не знаю, как об этом сказать, поэтому буду язвить». Как с радиопостановкой, которую из-за популярности продлили еще на пару ненужных сезонов, и вместо концовки любимая пара снова начинает ходить кругами. Джунивер говорит себе: это не ее дело. Не ее дело, не ее дело, не ее — почему это не ее, ноют-то они ей. И у нее отчетливое чувство, что, если ничего не сделать, это может затянуться на месяцы. И годы. И десятилетия. Или вовсе закончиться, так и не начавшись. Поэтому Джунивер собирается с силами и в следующем же стане покупает две бутыли «стигийского крепкого». Не громадаг, конечно, но и не простое вино. Под их вопросительные взгляды без спросу реквизирует у владельцев вардо три кружки. Наливает в каждую почти до края и говорит: — Надо выпить. И Кариом задает ей самый глупый вопрос, который только может быть: — Зачем? — Уже совсем скоро доберемся до конечной точки нашего маленького путешествия, — Джунивер подталкивает к нему кружку. — Мы отмечаем. На самом деле, не скоро. Веточный тракт размыло и им еще столько же придется шататься обходными путями и кормить собой комаров, клещей, клопов и прочую живность, но этим двоим знать не обязательно. Их реакция именно такая, какая нужно: Кариом сводит брови и сжимает зубы, Руи отводит глаза и практически подметает хвостами пол. Джунивер старательно пытается сдержать ухмылку: правильно, подумайте, дураки, что все может закончится, некуда дальше откладывать выяснение отношений. Или сейчас, или вовсе можете разойтись в разные стороны и остаток жизни жалеть — ну, по крайней мере, так было бы в хорошей драме. — За наше путешествие, — Джунивер стукает своей кружкой об их. Аккуратно, прятать осколки чужой посуды не очень-то хочется. Кариом болезненно дергает углом губ и делает глоток. Руи следует его примеру. И первые двадцать минут это совсем не весело. Джунивер пытается. Предлагает рассказать про любимые моменты. Вспоминает, как было в самые первые дни, когда они кусали друг друга всерьез. Всеми силами намекает: — Если кто-то хочет что-то сказать, то сейчас лучший момент, — молчание. — Может быть, вообще последний, — молчание. — Лучше уже не будет, — все еще молчание. Кариом делает редкие глотки. Руи еще как-то пытается поддержать разговор, но выходит откровенно так себе. Да и опущенные хвосты и уши не дают обмануться. Ничего, говорит себе Джунивер. Значит, надо немного подождать. Скоро за дело возьмется стигийское. Оно очень коварное: вроде пьешь, и разве что только легкое тепло в желудке, а потом внезапно обнаруживаешь себя пытающимся лизнуть флюгер на крыше. И да, стигийское работает как надо. Сначала они спорят: — Прежде всего надо будет разобраться со связью, — неровно настаивает Руи. — Так не терпится от меня избавиться? — Я хочу избавиться? Ты свои слова вспомни, когда узнал, что я замена Милошу! Джунивер подливает себе еще немного. — Ты, конечно, тот еще говнюк, — ворчит Руи, — но я буду по тебе скучать. — Ты не настолько отвратительный напарник, как мне казалось вначале, — неохотно выдает Кариом. От выпивки у него на скулах яркие пятна. Руи с неожиданным раздражением скалит клыки: — И это все? — у него выходит даже более горько, чем крепкий кофе без сахара. — Ты совсем по-нормальному не умеешь, да? Кариом отводит глаза. — …я тоже, — действительно впечатляет, с каким трудом ему это дается. Даже с выпивкой. — Буду скучать. Джунивер подливает себе снова. — Может, я был не прав, — говорит Кариом, и удивительно, как его не разрывает уязвленной гордостью на много маленьких кусочков. — Может, ты хорошая связь. Такая, о которой я мечтал в детстве. — Правда? — Хм. Мне нравится. Быть с тобой связанным. — И я не плешивое чучело. — Нет. — И не животное? — Может быть нет. — Тогда ты не капризный говнюк. Только если совсем чуть-чуть. Руи от избытка чувств подвигается ближе и раскидывает руки и Кариом ворчливо выставляет перед собой ладони — но как-то не очень охотно. Джунивер подливает себе еще немного. Главное теперь, чтобы они это все назавтра вспомнили. Когда через десять минут Руи лезет обниматься снова, Кариом не сопротивляется. Позволяет смазано и раскоординировано обхватить себя руками и уткнуться лбом в плечо — позволяет, ага. Джунивер — несмотря на количество выпитого — прекрасно видно, как он цепляется за его одежду и тянет ближе. Ну вот, хмыкает она — про себя, вслух, не важно. И стоило так упираться. Хвосты Руи крепко обвиваются вокруг поясницы, и Кариом — непривычно как — не протестует, только фыркает. И не саркастично или высокомерно, а — как будто его это в самом деле веселит? Он осторожно гладит хвосты у себя на боку — и Джунивер давится очередным глотком стигийского. Нет, она все понимает, но трогать хвосты вот так, на виду? Ладно этот, воспитанный цурай, он может и не знать, но Руи — Руи жмурится от явного удовольствия и задевает носом ключицу в вырезе футболки. Джунивер — она начинает к этому привыкать — чувствует себя очень неловко. И еще больше, когда Кариом запускает пальцы в шерсть — да, наверное, просто не знает. Она отказывается верить, что у него хватает наглости выставлять настолько личное — даже сказала бы, интимное — на обозрение. Но Руи же. Ему мама точно должна была говорить что-то вроде «мой маленький акуленыш, гладить хвосты можно только очень-очень близким сахаш. например, мужу или жене. и наедине». Но он, кажется, напрочь про это забывает. И про ее существование. И Кариом тоже, судя по выражению лица. Он улыбается. И глазами тоже, совершенно, до неприличного счастливый, как будто не своего партнера по хвостам гладит, а звезду с неба трогает. Хотя — Джунивер делает еще один глоток — это еще вопрос, от чего он был бы довольнее. Вдруг очень хочется домой. Снять капюшон, освободив уши, забраться под бок к мужу, подставить хвосты — вот как Руи сейчас. Чтобы она рассказывала истории из своего путешествия, а он гладил, смеялся и целовал ее в пятно на носу. Как же она соскучилась. — Как правильно? — вырывает ее из мыслей Кариом. Встрепанный, в перекосившихся очках — видимо, все-таки в ответ прижался щекой к виску Руи, пока она отвлекалась. Джунивер вопросительно поднимает брови — пытается. Стигийское потихоньку берет и ее. — Плетут хвосты, — настойчиво поясняет Кариом с долгими паузами между словами. — Когда женятся. Или собираются пожениться. Она моргает. — А зачем тебе?.. Кариом закатывает глаза ее недогадливости. Кстати, тоже непривычно мягко. Знатная доля колкости, видимо, поглощается уютно прижавшимся к нему Руи. — Мы связаны, — снисходительно поясняет он. — Ты сама сказала, что это как брак. Нет, — хмурится и поправляет себя. — Больше. Связь это и про ла, и про шан, и навсегда. А не условность, от которой можно избавиться разводом спустя пару лет. Чудо, что ему удается произнести настолько длинное предложение. — И? Кариом, кажется, хочет снова закатить глаза, но Руи сильнее прижимается хвостами — видимо, в ответ на все сказанное — и он совершенно об этом забывает. Снова запускает пальцы в шерсть и смотрит, будто привороженный, и Джунивер приходится напоминать о себе: — Так что? — Руи мой, — и голос у него просто до невыносимого безапелляционный. — Правда? — подает тот голос куда-то в плечо, очень сбито и смазано. — Само собой, — отмахивается. — И я хочу, — снова отвлекается, чтобы все с той же невозможной счастливой улыбкой погладить хвосты. — Чего? — Чтобы все видели. — А то что, — не удерживается и дразнит она, — боишься, что отберут? Кариом поднимает глаза и кривится, словно ничего глупее и возмутительнее в жизни не слышал. — Нет. Он же мой, как его отберут. Просто, — он удивленно моргает, будто объяснение ставит в тупик и его самого, — хочу, чтобы все видели. — А. Это как шарф. Пятна на щеках Кариома становятся ярче и спускаются еще и на шею. Видимо, самому себе он казался гораздо изящнее. — Так как? — повторяет вопрос. Джунивер вспоминает. В день свадьбы хвосты ей заплетала ма. А на следующий — уже муж. И потом тоже, пока ей самой не надоело тратить время, и она стала ограничиваться капюшоном и упрощенной оплеткой. Но те утра, когда она сидела к нему спиной, а он распускал ее хвосты и снова собирал в то самое плетение — одни из самых светлых, уютных и нежных. — Пусть Руи сядет спиной, — поддается она сентиментальности и стигийскому крепкому, — так будет проще. И почти смешно, насколько медленно и неохотно они отстраняются друг от друга. — Боковой хвост перекидываешь через центральный. — Так. — А потом с другой стороны. — Ага. — А потом снова. — Хм. — А теперь немного вытягиваешь снизу в противоположную сторону. — Так? — Ай! — Да, так. Только немножко помягче. Плетение у Кариома получается — ну, сразу видно, что он делает это впервые. Джунивер улыбается воспоминаниям. В кое-каких странах это почти-традиция, что-то типа отличительного признака только поженившихся. Она слышала, что некоторые даже нарочно делают хуже, чтобы напоказ и всем сразу было ясно. А у тех, кто давно в браке наоборот. Джунивер как-то видела пожилую сахаш, плетение которой было настолько аккуратным и изящным, что дышать рядом было боязно. — Ну вот, — говорит она, глядя на символично заплетенные хвосты. — Доволен? Кариом умиротворенно кивает. И хмурится, когда хвосты выскальзывают из-под его пальцев. Перекидываются на колени самого Руи — ему тоже интересно посмотреть. — Ух. Он дотрагивается плетения с чем-то, слишком сильно похожим на благоговение. — Никогда не думал, что вообще такое носить буду, — бормочет. Кажется, его это действительно трогает. Руи поворачивается, импульсивно, с отчетливой решимостью в глазах. — Люди выражают это через кольца на пальцах, да? — Ага, — Кариом отзывается сбито и неровно. Пятна на щеках снова болезненно яркие. — На безымянном. На правой руке. Руи стаскивает одно из своих колец. А потом перехватывает ладонь Кариома и с удивительной — хоть и с раскоординированной — бережностью расправляет пальцы, и скользит кольцом по безымянному. Бросает осторожный взгляд — все в порядке? так, как должно быть? Кариом неловко кивает. Джунивер снова прикладывается к кружке, потому что от чувственности происходящего пересыхает в горле. Это как шарф, только кольцо: тяжелое, из желтого металла, с красным камнем, крупным и тяжелым. В цветах Руи, в стиле Руи, само по себе как его часть и отражение — парба, ювелир, огонь. На руке Кариома. Даже еще больше собственническое — сходу понятно, что не просто так, для себя бы никогда такое не надел. Тем более, что руки у него голые, из украшений вообще разве что театр звезд, легкий, серебристый и совсем не сочетающийся с кольцом. Кариом с непривычной осторожностью высвобождает ладонь. Пробует повернуть запястье в одну, в другую сторону. — Подходит, — бормочет с отчетливым удивлением. — Да даже если бы нет, — фыркает Руи. — Я бы подогнал. Ювелир я в конце концов или нет. Кариом разглядывает свою ладонь. Взгляд — одна треть неверие, вторая болезненность, оставшаяся уязвимость. — Я тоже, — признается вдруг, неловко и невпопад. — Не думал. Что доведется носить такое. — Почему? — Руи бесцеремонно наклоняется ближе, заглядывая в лицо. — Ты же спаситель Штиля. За твоими рукой, сердцем и остальным из набора должны в очередь выстраиваться. — Ага. А еще у меня прекрасный характер, и я не страдаю регулярной амнезией. Джунивер хмыкает. Эти двое определенно друг друга нашли. — За это надо выпить, — говорит громко. — У нас еще осталась половина бутыли. Утро начинается позже обычного на пару часов — Джунивер же не совсем садистка, чтобы после пьянки поднимать их в обычную рань. Да и толку-то. Они даже отоспавшиеся никакие. Встрепанные, несуразные, абсолютно несчастные. Руи прижимает пальцы к вискам. Кариом — бледный, нет, даже не так, с зеленоватым оттенком — на всякий случай перемещается поближе к двери. Джунивер интересно, как много они помнят. Друг от друга не шарахаются, отношений не выясняют, взгляды украдкой не бросают. Только хвосты Руи хоть и растрепались за ночь, но все еще заплетены. А кольцо — громоздкое и непривычное — все еще на пальце Кариома. И потом тоже. Когда они все-таки выдвигаются, уже далеко за полдень. И в дороге. И на привале. Руи как будто неосознанно теребит кончики хвостов. Кариом периодически задумчиво проворачивает кольцо. Но ни расплестись, ни снять не порываются ни один, ни второй. Джунивер, кажется, может себя поздравить с мастерски выполненной задачей. Разговаривают они — наконец-то, дождалась — на привале, во время очередной перевязки. Очень тихо, не разобрать, даже если очень сильно наклонить уши и будто невзначай повернуться. Да, конечно, так нельзя, это очень некрасиво и приличные сахаш так себя не ведут — но Джунивер все равно любопытно. Да и вообще: она заслужила концовку. Ей нужно знать, чем закончится этот стрихов радиосериал, в котором она варится все эти недели. Нашли время быть тихими. Раньше от выяснения отношений деться было некуда. Их не слышно, но, по крайней мере, видно. Руи с привычной мягкостью накладывает мазь на рану. И никаких поникших хвостов, и ушей тоже — они разве что внимательно наклонены. Кариом хмурится — но нет, определенно точно не раздраженно. Скорее сосредоточенно или задумчиво. Медленно прокручивает кольцо на пальце — кажется, у него появляется новая привычка. И видимо, они все-таки к чему-то приходят. Улыбаются — не так, как вчера, открыто и счастливо, нет, даже не близко. Скорее осторожно приподнимают уголки губ. Но очень — Джунивер покусывает щеку, пытаясь подобрать слова — по-личному? Как будто это действительно что-то из глубины. От шан. Хвосты укладываются к Кариому на колени. И он проходится по ним ладонью, словно это совершенно нормально и привычно; осторожно поглаживает. А потом — после взгляда исподлобья — начинает поправлять плетение. А еще говорил, что со шнурками справиться не может. И кольцо — громоздкое, несочетающееся, единственное — ярко бликует на солнце. Окончание их разговора Джунивер все-таки улавливает. Руи закрепляет повязку, неоправданно долго задерживая пальцы на лодыжке. И Кариом наклоняет голову и говорит, неловко и явно непривычно: — Спасибо.