Проволочные звезды

Они отправляются дальше. Пытаются заставить Кариома готовить. — Твоя очередь, — наседает Руи. У него по умолчанию больше шансов, чем у нее — хотя бы получить ответ, а не поднятую бровь и дерганье плечом. — Я звездочет, а не повар. — Ты это уже говорил, — отмахивается Руи. — А я ювелир. А она, — подвисает, пытаясь подобрать слово, — коммивояжер. Среди нас вообще поваров нет. Кариом бормочет себе под нос что-то похожее на «я уже почувствовал». — Давай. Если моя обязанность делать тебе перевязки, то твоя — участвовать в жизни группы. Кариом выразительно кривится. — Я вообще никогда этого не делал, — неохотно признается. Видимо, решает, что польза от признания гораздо больше, чем боль от уязвленного самолюбия. — Что, совсем ни разу? — Совсем. — А как тогда?.. — Флинн. Руи досадливо обнажает клыки. — У меня есть несколько вопросов к его методам воспитания, — ворчит он вполголоса. Спрашивает уже нормальным тоном. — И никогда не пробовал? — Нет. — Тогда надо наверстать это досадное упущение, — его хвосты настырно пытаются прикоснуться к спине Кариома. Что один, что второй делают вид, будто этого не происходит. — Вдруг у тебя талант? А ты даже не знаешь. — Маловероятно. — Ну хуже чем у нас с Джунивер в любом случае-то не получится. Кариом хмыкает. Кажется, для него это звучит как вызов. Который он с треском проваливает. — Это… — говорит Джунивер, благоговейно зачерпывая еще одну ложку, — даже не похоже на корм для электрочервей. — И на золу — Руи морщится от воспоминаний. Она тоже. — И ты никогда раньше не пробовал готовить, — с сомнением повторяет Джунивер. После того, что получилось в итоге, верится с трудом. Кариом пожимает плечами. — Этим всегда занимался Флинн. — И у тебя, — она греет пальцы о миску. Луна-Покойница, даже выглядит прилично, — получилось вот это. — У меня хорошая память. Я только попробовал повторить, — он аккуратно поднимает ложку к лицу. Пробует. Разочарованно морщится. — Даже не близко. — Может у тебя это твое, как там, до-де? — подает голос Руи. — И на самом деле ты умел, а потом просто забыл. Кариом закатывает глаза. — До-де не так работает. — А ты вообще можешь помнить, как оно работает? — уточняет Руи скептично. Но без энтузиазма, содержимое миски его явно интересует больше. — Или может у тебя просто талант. Или это единственные положительный результат флиннового воспитания. Кариом чутко выцепляет суть. — Это не значит, что я буду теперь готовить всегда. — И в чем тогда будет твоя польза для нас? Тот лениво пожимает плечами. Джунивер отстранено думает: спорят не то, чтобы без клыков и действительных попыток укусить, даже без искры. Как старая супружеская пара. — Я вообще не должен приносить пользу, — он переводит взгляд на Джунивер. — Это твоя обязанность, — потом на Руи. — А ты сам прибился, тебя никто не звал. Руи хмыкает, даже не пытаясь обидеться. Привык, что ли? Или начал выцеплять из всей этой язвительно-саркастичной мишуры суть? Только пожимает плечами: — Тогда снова зола и корм для электрочервей. Джунивер тоскливо вздыхает. Вот поэтому терпеть не может, когда в команде все такие же кулинарно-бездарные как она. — Почему мы не можем покупать готовое в стане? — судя по выражению, мысль об их готовке Кариома не вдохновляет. Совсем. Джунивер выдыхает еще тоскливее прежде чем ответить: — Потому что это не вписывается в наш бюджет. Кариом безнадежно сжимает пальцы на переносице. По утрам она периодически застает их почти-ритуал со шнурками. — Смотри, — говорит Руи, показательно растягивая их между пальцами. Кариом издает какой-то отдаленно напоминающий согласие звук. Взгляд все еще сонный; по-прежнему не утренняя птица. Джунивер кажется, что в таком состоянии он готов согласиться на что угодно. И в Руи гораздо больше от рыцаря, чем она думала, раз он не пытается этим воспользоваться. — Берешь вот так. — Ага. — А потом продеваешь вот так. — Ага. — Ты вообще смотришь? — Ага. — И каким образом, если у тебя глаза закрыты? — …я просто моргнул. Ей интересно: это повторяется каждое утро? Руи безнадежно выдыхает, заправляя уже крепко завязанные шнурки — «особенным узлом, это наш семейный, ну или по крайней мере мама так говорила». Явно не злится. Злился бы — развязал и выдал что-нибудь типа «вот теперь сам завязывай». Только ворчит: — Ты даже не пытаешься. Кариом по-птичьи наклоняет голову. Странно думать, что он делает это совсем иначе, чем неделю назад. Безо всей этой рваности и жесткости, напряжения в каждом движении, от которых возникало пакостное чувство, что вот-вот сорвется. Теперь мягче. Гораздо расслабленнее. И знакомо сутулится по-доверительному. Почти ручная птица — Джунивер тихонько фыркает этой ассоциации. — Зачем мне вообще этому учиться, — не понять, чем в его голосе больше: сварливого поддразнивания, серьезности или сонливости, — если у меня есть ты? Хвосты Руи вздрагивают и распушиниваются. — Я твой ювелир, — возмущается он не очень-то достоверно, — а не няня! И да, она действительно это видит — уши у него отчетливо розовеют. В следующем стане она ловит Кариома на кое-чем еще более невероятном. Они попадают на ярмарку, все вместе. Ну как вместе: Джунивер на расстоянии пары-тройки прилавков от этих двоих. Держит в поле зрения, чтобы не приведи мироздание не впутались куда-нибудь в очередной раз — знает уже, что оставлять без присмотра никак нельзя. Чревато проблемами, с которыми ей же и придется разбираться. Кариом и Руи держатся рядом. Хотя и не настолько, чтобы можно было подумать, что они вместе. И Руи снова торгуется. Пытается торговаться — да, судя по выражению лица сахаш, с которым он лается, это подходит гораздо больше. Джунивер подбирается ближе. Так, на всякий случай. Чтобы успеть влезть, если вдруг его все-таки схватят за ворот и попробуют насильственно донести точку зрения. Кариом, конечно, рядом — и она слышала, что он не так беспомощен, каким кажется со своими очками и худобой. Но тут, скорее, вопрос, полезет ли он за Руи в драку — и Джунивер не очень-то хочется проверять. Но, видимо, обходится. Когда она наконец оказывается рядом, Руи уже отворачивается от прилавка с крайне раздраженным выражением лица. И такими же раздраженными, прижатыми к голове ушами. И раздраженными хвостами, которые вразнобой хлещут из стороны в сторону, только чудом никого не задевая. — Вшивая грачевая подстилка, — лает ему вслед торговец-сахаш. Кажется, в этот раз Руи превзошел сам себя. Интересно, как с таким талантом выводить из себя кого угодно, он умудрялся работать журналистом. Да еще столько лет. Кариом почему-то не отходит. — Он? — поворачивает голову вслед. Смотрит, Джунивер бы сказала, что показательно оценивающе. Цокает языком. — Нет, — поворачивается обратною. — А вот ты похож. Уши торговца становятся болезненно красными. Джунивер отстранено думает: как бы его удар не хватил. Только обвинения в убийстве им еще не хватало. Кариом, кажется, хочет еще что-то добавить — чтобы точно отправить того к праотцам, видимо, но Джунивер уже вцепляется в его запястье. Кажется, задевает когтями, но плевать. Сейчас на все плевать, главное убраться поскорее. И она тянет — куда-нибудь подальше, от прилавка, от потенциального мордобоя. От недовольства местных, которые могут вышвырнуть их всех из шатра, еще быстрее, чем это случилось с Руи в его собственном стане. Или любых других неприятностей. Кариом хотя бы не упирается. Позволяет себя утянуть, хотя и с явной неохотой. — Один лучше другого, — ворчит Джунивер, когда они наконец останавливаются. — Руи еще понятно, он сам по себе такой, но ты!.. Зачем вообще полез? Кариом — очень хочется сказать, что нахохливается. Потирает запястье с розовыми полосами — все-таки оцарапала — смотрит исподлобья. Как будто не может поверить, что она вообще это спрашивает — — до Джунивер доходит. Он полез не потому, что у него было плохое настроение или внезапное желание кому-нибудь нахамить. Он вступился за Руи. Кажется, она даже издает что-то вроде протяжного «а». Кариом выглядит так, словно хочет быть где угодно, только не здесь. — Не смей ему говорить, — он стягивает с переносицы очки. Принимается протирать их краем свитера, слишком старательно и сосредоточенно. Как бы от такого рвения оправа не лопнула. — А то что? — уточняет просто ради любопытства. Взгляд, который он на нее кидает, на одну треть злой и на две — абсолютно и беспросветно беспомощный. И близорукий. Джунивер неодобрительно цокает языком. Кариом называет Руи «чучелом» и «блохастым недоразумением» и проезжается по каждой его промашке. Кариом рассказывает Руи про цурайские звезды и свое детство, и не отшатывается, когда хвосты инстинктивно пытаются прижаться к его спине. Кариом вступается за Руи — хотя тот сахаш не сказал ничего такого, чего не мог бы сказать он сам. Интересно, как он это сам себе объясняет — хотя стоп, нет, не интересно. Судя по той вспышке во время перевязки, в его голове еще хлеще, чем в Омуте. — Ладно, — Джунивер примирительно поднимает ладони. — Не скажу. И почти смешно от того, как явное напряжение уходит из плеч Кариома. — Может, — она все-таки пытается подобрать слова, — вам все же стоит об этом поговорить? И, — она запинается, наткнувшись на его взгляд, — не только об этом. «Руи не плевать на тебя» бесславно погибает у нее в горле. Кариом возвращает очки на переносицу. Смотрит — даже еще хуже чем во время той перевязки. Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно. — Без тебя разберусь. Правильно. А чего она вообще ожидала. Это не ее дело. Просто очередная необходимость, просто попутчики, о времени с которыми она едва ли будет вспоминать через год, но — Джунивер шумно выдыхает. Это как слушать постановку, в которой пара любимых персонажей, за которых иногда переживаешь даже больше, чем за себя, творит что-то совершенно не то. Вот как раз поэтому она бросила последний сезон «Профессора Что». — Мне нужно двадцать дейнов, — вдруг говорит Кариом. Судя по плотно сжатым губам и резким линиям на лбу, заставляет себя это сделать. — Очень нужно? Кариом выразительно поднимает бровь. «Не твое дело» читается настолько отчетливо, будто он говорит это вслух. — Тебе все равно их возместят. — От того, что их возместят когда-то потом, — ворчит Джунивр, неохотно нащупывая кошелек, — сейчас их больше не станет. На что хоть? — она отсчитывает монеты. Интересно, связано с Руи, не связано. — Не твое дело, — выплевывает. Отводит глаза, неловко дергая плечом. Все-таки неохотно выдыхает. — Вернуть долг. Судя по всей этой нервозности, все же с Руи. Джунивер решает поспорить сама с собой: если все-таки с ним, то Грач со всем, купит себе какую-нибудь гадость типа карамельного яблока. А если не с ним, то тоже купит. В утешение. И если в следующем стане не хватит на ночлег, пусть сами выпутываются со всеми этими «вернуть долг», «я купил ему яблоко», «эта мазь стоила дороже, но лекарка сказала, что она лучше, поэтому на продукты не хватает, дай еще денег». — Тогда надо найти Руи, — рассеянно бормочет она, — чтобы он как обычно помог тебе с… — Я хоть что-то сказал про Руи? — вспыхивает разом, как спичка. Джунивер инстинктивно поднимает раскрытые ладони. В такие моменты очень хочется спросить Руи, зачем он с ним вообще пытается общаться. В смысле, не в связи с перевязкой или распределения обязанностей, а вообще, добровольно. — Ладно, ладно, — протягивает деньги, и Кариом не очень-то бережно их перехватывает. Джунивер неловко дергает ушами, пытаясь подобрать слова. — Сам справишься? Еще слишком хорошо помнит: крыльцо, осторожные взгляды Руи на темное вардо и «он не умеет выбирать». Кариом закатывает глаза. — Я не настолько беспомощен, как выставляет меня эта собака. У Джунивер вздрагивают хвосты. Как его самого от такого диссонанса не корежит? И за Руи сейчас почти обидно. Хочется напомнить, что Кариом сам не очень-то и протестует против его опеки и заботы, и она имеет в виду не только обработку раны. Что Руи носится с его мазями, и промываниями, и завязывает шнурки, и пытается вывести на разговор, нормальный, а не перебрасывание колкостями, и пытается научить, и сгладить эту самую кариомову беспомощность для Джунивер, и — Руи, конечно, тоже не сахар. Но он заслужил хотя бы простое «спасибо» вместо кивка, да и того, если повезет, и «собаки». Она прикусывает кончик языка, удерживая слова. Это же Кариом. С его реакциями шанса угадать еще меньше, чем с прогнозом погоды. — Даже сторговаться сможешь? — пытается разрядить атмосферу она вместо этого. — После такого прекрасного примера, как делать не надо? — он усмехается одним углом губ, неровно и неприятно. — Обязательно. Джунивер вообще не думает оставлять его совсем одного. Как раньше: держать в поле зрения, один глаз на прилавок, второй на него, чтобы не дай вдруг. Но Кариом ловко теряется в толпе — слишком ловко для человека на ярмарке сахаш, особенно с его броской внешностью. Спаситель Штиля, чтоб Грач его клюнул. Джунивер устало сжимает пальцы на переносице. Ей интересно: двадцать дейнов. Кариом раньше не бывал в этом стане, и знакомых у него здесь нет. Точно для Руи — она осаживает себя. Рано. То, что ей этого хочется, не значит, что так будет на самом деле. Может, Кариом покупает что-то для своих друзей из Штиля. Может, вообще для себя — что угодно может быть, сколько еще вариантов, помимо Руи. Но двадцать дейнов. Что вообще можно купить на двадцать дейнов? Для сладкого слишком много. Для чего-то ощутимого — слишком мало. А вообще — Джунивер прикидывает. Книгу. Талисман. Какую-нибудь ювелирную побрякушку. Хорошую расческу для хвоста — она издает смешок, представляя, как Кариом отдает долг, распутывая хвосты Руи щеткой из штилевой яблони и щетины единорога, наподобие которых любят столичные айелахайские дамы. Не отказалась бы на такое посмотреть. Неожиданно, но своей покупкой хвастается Руи — уже вечером, когда они привычно начинают устраиваться на ночлег в снятом вардо. — Настоящий сарнайский, — заявляет, показывая им бумажный пакет с рисунком кофейного зерна на боку. Кажется, столько благоговения в его голосе не было, даже когда он говорил о созвездиях. Джунивер вежливо наклоняется, когда Руи подносит раскрытый пакет к ее лицу. Вдыхает — кофе как кофе. Обычный. Хотя она не то, чтобы разбирается. Ее и тот, который «три в одном», устраивает. Главное, чтоб бодрил и не сильно напоминал золу, разведенную водой из лужи. — Хорошо, — отзывается дипломатично, отстраняясь. Руи выглядит так, будто она умудрилась нанести ему персональное оскорбление. У Джунивер начинает появляться смутный вопрос, сколько могли стоить эти несколько жменек перемолотых зерен. Кариом не дожидается, пока Руи придет в себя и предложит ему. Обхватывает запястье и тянет на себя, и сует нос в пакет — Джунивер с трудом сдерживается, чтобы не фыркнуть. То есть, пальцами по шерсти, когда в этом нет никакой необходимости — это ему нормально, а называть Руи по имени и не срываться в оскорбления нет, зачем, глупость какая. — Средней обжарки? — он сводит брови. — Сарнайский же лучше раскрывается сильной, — кажется эти двое из тех, кто может обсуждать «нотки темного шоколада» и «ореховое послевкусие». — Переоцененный. Тот же пребрежностанный гораздо лучше. Руи возмущенно отдергивает руку. Пытается — Кариом удерживает за запястье и, наверняка из вредности, снова сует нос в пакет. — Это с чего? — он все-таки стряхивает кариомовы пальцы. — По вкусу как та бурда из пакетика «три в одном». Кариом закатывает глаза. — Только если готовит косорукое недоразумение типа тебя. — Трудновато всерьез воспринимать мнение человека, который регулярно страдает амнезией, — хвосты Руи эмоционально покачиваются. — Еще скажи, что ты сам себе кофе варил. — Сам. Флинн говорил, что это доведет меня до сердечного приступа к тридцати, и отказывался. Хвосты Руи заинтриговано замирают. — Не поверю пока сам не увижу. — Ты просто хочешь, чтобы я приготовил тебе кофе. Странно осознаваться, что ее это не раздражает. Может, потому что они больше не пытаются друг друга словесно укусить; спорят, да, но как будто по привычке. Или — да, та самая ассоциация — как будто старая семейная пара. — А если я попрошу? Кариом. Пожалуйста. Приготовь нам лучший кофе в нашей жизни. — Мне не надо, — влезает Джунивер. Как будто пытается разговаривать с приемником, по которому идет радиосериал. Ноль реакции. — И зачем мне это делать? — Хм. По-дружески? — Ты мне не… — шумный выдох и неохотное. — Ладно. Помогу бедному сахаш из глубинки хотя бы раз в жизни попробовать нормальный кофе. — Я жил в столице! — И так и не научился разбираться в кофе? Видимо, ты абсолютно бездарен. Джунивер, оказывается, действительно никто не слышал — и они еще будут отпираться и говорить, что не зациклены друг на друге. Ей всовывают в руки кружку, и она делает глоток этого самого настоящего кафе. Вообще разницы не чувствует. Может только если немного отчетливее ощущается, чем тот самый, за полтора дейна, да и все, пожалуй. Интересно, если она это скажет — их обоих от ужаса перекосит или снова не услышат? Джунивер благоразумно решает не проверять. А Руи — жмурится. Ресницы подрагивают, и кончики ушей тоже, а кончики хвостов — закручиваются неровными и подрагивающими кольцами. Джунивер неловко переводит взгляд на Кариома. Который греет пальцы о свою кружку, сутулится, ухмыляется — но не как обычно, надменно и одним краем рта. Гораздо мягче. Расслабленнее. Ленивее. Все еще с самодовольством, но не тем, высокомерным и неприятным, другим. Заслуженным. Что-то вроде: это он сделал, это он заставил Руи жмуриться и поджимать кончики хвостов, что обычно бывает во время — Джунивер шумно давится кофе. — Ради этого бы я даже вышел за тебя замуж, — бормочет Руи, прижимая кружку к груди. Кариом насмешливо приподнимает брови. — Ради кофе? — и это самое беззлобное поддразнивание, которое только слышала от него Джунивер. — Я очень люблю кофе, — Руи пожимает плечами. Снова поднимает чашку к лицу, глубоко вдыхает, жмурится и только после этого делает глоток. — А за такой можно и тебя потерпеть. Кариом фыркает с отчетливым «чего еще можно было ожидать». И — улыбается. Правда улыбается. Не ухмыляется, не кривится, не приподнимает саркастично уголки губ — просто улыбается. По-нормальному. И глазами тоже, с совсем, оказывается, не резкими линиями вокруг. Как будто ему правда хорошо, вот в этот самый момент. И почему-то она уверена, что сейчас он даже в мыслях не называет Руи «псиной» или «чучелом». — Зачем вам брак, если есть связь, — смеется она прежде, чем успевает прикусить себе язык. И как в плохих комедиях: почему-то сейчас они ее слышат. — Ну уж нет, — неловко дергает хвостами Руи. — Это совсем разное. — Почему? — тонуть так тонуть. Джунивер подвигается немного ближе, к краю и к нему. — И то, и то связывает жизни и судьбы, — она вытягивает руку и загибает палец. — Происходит между духовно близкими людьми или сахаш, — загибает второй. — В идеале заканчивается смертью в один день. — В идеале? — недоверчиво переспрашивает Руи. — Да брось, это же классика любовных историй! Все влюбленные хотят уйти вместе. — У тебя очень… странные представления о романтике. И у твоего мужа, видимо, тоже. Джунивер выразительно фыркает. Зацепляется взглядом за Кариома. Почему-то ей казалось — нет, не так, она была уверена, что сильнее всего будет возмущаться именно он. Как же: брак и связь, с каким-то вшивым сахаш, несуразным криворуким животным, его собственные слова, и далеко не все. Но он — тихий. Только что слегка наклоняет голову. Как будто слушает, что скажет Руи. — У меня есть девушка. Вообще-то. Да. Джунивер фыркает еще громче. Смотрит укоризненно — ну Руи, ну зачем. Она все еще отлично видит, когда он врет. — И как ее зовут? — это уже Кариом. — Ант… а вообще-то это не ваше дело. Судя по тому пренебрежительному звуку, который издает Кариом, он тоже прекрасно видит. Ночью Джунивер просыпается как обычно. Как обычно идет дышать и глазеть на звезды на крыльцо. Как обычно встречает Руи — все-таки интересно, это она его будит или он сам просыпается? А Руи как обычно много оглядывается на темное вардо и нервозно крутит колечко в ухе. — У меня нет девушки, — все-таки выдает, и интонация такая, словно он признается в двойном, нет, тройном убийстве. — Я знаю. — Я просто думал, что он снова начнет свое «чтобы я с каким-то блошиным рассадником», а он не начал, и получилось, как будто я не хочу этого… этой связи. Джунивер утешительно похлопывает его по предплечью — с каждым разом получается все лучше и лучше. — Как думаешь, — уши у него все равно беспомощно поникают. И хвосты, — он это подумал? И ей бы вправду хотелось сказать «нет» — но это же Кариом. От ее молчания хвосты Руи совсем повисают, прямо до самых половиц. — Я его не понимаю, — жалуется он с такой беспомощностью, что хочется погладить его по голове. — Он себя тоже, — ограничивается утешающим. «А ты — себя» крепко прижимается к нёбу. Она, конечно, не знаток, но вот это точно сделает хуже. Руи уязвимо скрещивает руки на груди. Смотрит на звезды — в этот раз почти что с угрюмостью. Просит: — Расскажи мне про связь. Она в самом деле?.. — он переводит взгляд на нее. Сглатывает, кадык рвано дергается. — Джунивер, — она неуютно обхватывает себя руками. Он звучит слишком беспомощно и умоляюще. — Пожалуйста. Я не понимаю… я даже не понимаю, что это значит. Она выдыхает. Отводит взгляд. Виновато качает головой. — Ты узнаешь. Просто, — она запинается. Сложновато говорить ему это в лицо. — Просто не от меня. Руи запускает пальцы себе в волосы. — Стрих, — жмурится. — Я уже однажды поверил, что могу разгадывать созвездия. Кажется, она знает, к чему он ведет. — И если вдруг окажется, что это не я, — он сжимает зубы. Кажется, слова даются ему с трудом. Да конечно с трудом, он же практически наизнанку. Звучит так открыто и уязвимо, как и Кариом во время своего срыва. — Что у него будет другой ювелир. Или что воскресят Милоша, и я буду не нужен, — он ухмыляется. Получается криво, недостоверно и болезненно. — Не уверен, что так легко это перенесу. Джунивер прикусывает подушечку большого пальца. Если бы она только могла, правда. — Нет, — она неровно качает головой. — Вы двое связаны. Ты и он, никто больше, — помедлив, добавляет. — Он твой. А ты его. Уши Руи вздрагивают и — почти привычно — розовеют. Хвосты импульсивно покачиваются из стороны в сторону, собирая всю пыль с крыльца. Руи выглядит по-знакомому смущенным — и, вот это уже ново — довольным. Джунивер интересно. Спросить «ты хочешь быть его связью?» или «как ты думаешь, что такое связь?». Или даже «а если она действительно как брак, не только про шан, но и про ла?» — но после этого, наверное, у Руи вовсе кровь носом пойдет. Или очередной поток несуразных и насквозь глупых отрицаний. Джунивер выдыхает. Может быть, когда-нибудь потом. А пока ограничивается: — Ты действительно ему нравишься. Руи издает короткий смешок. — И поэтому он называет меня чучелом? — шутит он. — Могу спорить, как раз таки поэтому, — поддразнивает в ответ. — А еще рассказывает о себе. И прислушивается к твоим просьбам. И доверяет обработку раны. И просто доверяет. Руи фыркает. Но то надломленное и напряженное, что билось в каждом жесте-фразе, немного отпускает. И Джунивер все-таки добавляет, негромко и мягко, словно делится секретом: — Он совсем не такой с другими людьми и сахаш. Хвосты Руи дергаются. И, кажется, даже немного приподнимаются с пола. — Мне бы очень хотелось, чтобы так и было, — бормочет он на самой грани слышимости.