слёзы богов ведь тоже солёны

      Молодая пасторша любовно протирала несуществующую пыль с последнего генуфлектория, напевая под нос незамысловатую мелодию. В этом месте она чувствовала себя легкой пушинкой, которой было все нипочем. Красивые золотистые переливы церкви всегда заставляли ее душу петь и ликовать, а приятный для ее ушей звук, издаваемый огромным органом посреди зала, возносил душу до самой Селестии.       Верить и любить богов — вот чему она была научена. Восхвалять и почитать Анемо Архонта и пользоваться силой, что наделили ее боги, во благо народа Мондштадта, — вот ее цель. Петь успокающие песни страждущим душам и видеть на их лицах благодарные улыбки — высочайшая похвала для ее дела жизни. Поселить сомнения в ее сердце ничего не смогло ранее. Но времена меняются.       Девушка аккуратно поправила подол платья, довольная своей работой. Вечерняя служба закончилась еще час назад, но пасторша никогда не покидала помещение в тот же час — нужно было навести порядок и проверить все ли готово для следующего дня. Конечно, сестры церкви тоже помогали, но Барбара все равно находила себе занятие, какое-нибудь крохотное и пустяковое, чтобы подольше остаться здесь. Ведь дома ее ждала звонкая тишина, а тут, в этом священном месте, она ощущается, будто ты молчишь с самим Барбатосом, ведь и без слов он понимает твои молитвы. Ветер доносит тихий шепот юной пасторши, она уверенна в этом.       Она в последний раз окинула взглядом зал, невольно зазматриваясь на серебрянный крест. Его четыре стороны воплощают Четырех Хранителей Ветров, что вызывает гордость и легкую улыбку на устах. Интересно, не сильно ли утомляется Джинн?       «Но работа еще не окончена, » — одергивает себя девушка, закрывая двери и прощаясь со стражниками у входа. Смысл жизни пастора — помощь людям обрести гармонию с собой и с богами, поэтому Барбара, собираясь с мыслями, направилась к центральным городским вратам.       Так уж случилось, что практически каждый вечер она проводит в компании хмельного взбалмошенного барда. И сколько бы раз младшая Гунхильдр не просила Венти приходить на их встречи пьяным, и сколько бы он не клялся и божился, каждый раз девушка все равно морщит нос от характерного запаха вина из «Доли ангелов».       Зачем же ей такая неприглядная компания? Как бы не хотела пасторша поскорее лечь в кровать и закрыть глаза, ее чрезмерная ответственность заставляла упорно идти к мосту перед центральным входом в город, где как обычно на перилах сидел улыбчивый юноша с лирой в руках.       В обязанности пастора входят исповеди. Барбаре же нравилось больше называть это духовным врачеванием, потому что люди очищаются, передавая свои самые сокровенные мысли и переживания великому Барбатосу через священнослужителей. Чем, собственно, она и в очередной раз собралась заняться.       Венти очень странный человек. Безусловно талантливый бард, но чем-то бесконечно опечаленный человек. Барбара пыталась разгадать его уже около года, но получалось лишь наоборот — Венти видел самые потаенные закоулки ее души, мог с легкостью определить настроение девушки, выудил ее самые заветные секреты. Хотя по сути исповедоваться должен был он. Но Барбара, хоть никогда и не брала любезно предложенное бардом вино, каким-то образом рассказывала ему абсолютно все как на духу. Поэтому и приходила исправно на это место.       Быть пасторшей, а еще и такой молодой, большой груз на ее юные плечи. Хотя и работа приносит ей удовольствие, и чувство долга заставляет упорно двигаться вперед, она все же тоже устает. И хоть идолам, а Барбара таковой в Мондштадте и прослыла, не пристало показываться усталыми, но она позволяла себе такую слабость рядом с этим вечно пьяным и свободным юношей.       Она тихонько присела на каменные перила моста, вернее даже на бардовскую зеленую накидку, что Венти предусмотрительно постелил для девушки. В их первые встречи Гуннхильдр пыталась отказаться от этой заботы, но Венти лишь добродушно отшучивался и даже укрывал неизвестно откуда взявшимся синим пледом, пока ночи не стали теплее. Сейчас она умиротворенно свесила ноги и позволила себе ними колыхать, молча наблюдая за бардом. Венти без накидки до сих пор казался ей одновременно и чужим, и домашним — белая рубаха на фоне мондштадской ночи вызывала в душе теплоту, поэтому Барбара с такой же теплотой смотрела на Венти — а вдруг взгляд согреет его худые плечи? Он прикрывал глаза, мычал под нос и пока что бессвязно брынькал на его вечной спутнице — лире.       — Ну что, юная Барбара, споешь мне сегодня? — смешок вырвался из уст красиво, мелодией, тая на ветру и доносясь до ушей девушки с опозданием.       — Только если хорошо попросишь, — уловив настроение разговора, позволила себе отшутиться.       Молчание не сидело на плечах тяжелым грузом, наоборот — ласкало слух довольно утомившейся за день пары, открывая тысячу других. Пение сверчков и лягушек у Сидрового Озера, клокотание цапель, громкие причитания незадачливых хиличурлов где-то далеко от города. И тихий плач лиры в руках барда. Но как бы им обоим не было комфортно в тишине, Барбара всегда ее нарушала. Она здесь не для отдыха.       — О чем сегодня поговорим? О бизнесе мастера Дилюка или о расцветших сесилиях на Утесе Звездолова? — легкая усмешка читалась в этих брошенных на ветер словах. На ветер, потому что сам Венти был на него похож. Такой же непосредственный и местами несносный, но благословенный. Барбара любит ветер.