Marshmallow’s hugs

В начале сентября, в чрезвычайно ветреную погоду, под утро, один молодой человек, угрюмой, но приятной наружности, вышел на холодную улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился в старшую сеульскую школу, пиная при этом пожухлые листья ногами. Он благополучно избежал встречи со своей матерью на лестнице. Комната его находилась под самой крышей невысокого двухэтажного домика. Мать же приходилась на комнату ниже, и каждое утро, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо кухни, почти всегда отворённой настежь. И каждый раз Сынмин, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Не то чтобы он был так труслив и забит, но с некоторого времени он был в раздражительном и напряжённом состоянии. Ким до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с мамой. А осознание того, что снова началось учебное время, ещё больше вгоняло в депрессию. Но главной причиной являлось то, что он не знал кто он. Вокруг него уже все давно расцвели и благоухали приятными ароматами. Лёгкими и непринуждёнными — омеги и более агрессивными и подчиняющими — альфы. А он... Он понятия не имел, что с ним не так. И конечно, это нехило так било по самооценке, ведь, как сказала его мать: «Без запаха ты никто и ничего не достоин, господи, за что у меня такой сын?». И вправду, за что... За что ему нужно терпеть все эти издёвки и одиночество? Нет, найти пару он даже не надеялся, но вот хотя бы об одном друге мечтал давно. Проживать всё это в одиночку безумно тяжело, особенно когда поддержки нет даже от самого родного для тебя человека. Почему же ему так не везёт? Хотя Мин уже так устал от всего, что это стеснённое положение перестало тяготить его. Останавливаться в школьном коридоре, слушать всякие насмешки про всю эту обыденную чепуху, до которой ему теперь нет никакого дела, все эти приставания, угрозы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше он проскользнёт как-нибудь кошкой по лестнице и улизнёт, чтобы никто не видел и не трогал. Впрочем, новый учебный год — новое начало, и, может быть, если начать отвечать агрессией на агрессию, к нему станут относиться более уважительно? Ох, как же он об этом мечтает... Вот с чего люди решили, что твоя половая принадлежность — показатель того, как к тебе нужно относиться? Разве не все должны быть равны? «Но ничего, это ничего, я ещё смогу показать им, что я достоин, у меня обязательно получится.» В школе стояла страшная жара, к тому же духота, толкотня, всюду извёстка, пыль и та особенная вонь из столовки, известная каждому школьнику, — всё это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши. Злобные, строгие учителя и осуждающие взгляды учеников довершили грустный и отвратительный колорит картины. Сынмин заходит в класс и садится за первую попавшуюся парту, но не успел он разложить свои невзрачные тетради, купленные по акции в продуктовом магазине, как они с характерным хлопком полетели вниз. Достаточно сказать, что он был не удивлён? Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека, ведь это был Хван Хёнджин. Тот самый, что так безжалостно измывался над ним добрых три года, тот самый, что заставил до потемнения рассудка ненавидеть себя и рыдать каждую ночь, доходя до истерии. Возможно, Сынмин снова мог бы обвинить его во всех смертных грехах и дальше держать в себе ярость, но не сегодня. С него хватит всех этих страданий, подумал он, но как только он встретился с хищным взглядом карих глаз, то моментально растерял остатки своей храбрости. Хван был замечательно хорош собою, с прекрасными длинными волосами, тёмно-рус, ростом выше среднего, мускулист и строен. Пахло от него тягучим горячим шоколадом и настолько вкусно, что невозможно оторваться, так и хочется вечность быть погружённым в этот неимоверно волшебный аромат. Ким впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, в какое-то забытье, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать. В ту же секунду большая ладонь с треском приземляется на парту, что заставляет всех, находившихся в помещении зевак, обратить на них внимание. Мин произвольно дёрнулся и, не желая уже сражаться за своё достоинство и честь, опустил глаза, попутно собирая разбросанные принадлежности. — Ну-ну, вали давай с моего места! — Альфа небрежно толкнул стул с пареньком и мельком усмехнулся его неуклюжести. — Извини... — Пробормотал в смущении Минни, после чего с замиранием сердца и нервной дрожью пересел подальше от несносного задиры. И как он только мог думать что способен на такое? Очень уж размечтался, лучше не верить этим своим мечтам, что только раздражают безобразной, но соблазнительной дерзостью, лучше дразнить себя собственным бессилием и нерешимостью, лучше не верить самому себе. /// Приближалось время обеда и голодная толпа школьников потихоньку собиралась в буфете. Там было шумно и крикливо. Кучка альф в углу, кажется, играла в уно, из-за чего временами с их стороны были слышны слова довольно нецеремонные. В другой же стороне, но неподалёку от них хихикали милые омеги, пытаясь отчаянно привлечь внимание. Сынмин не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Поэтому смиренно отстояв очередь за долгожданной булкой, он вышел во двор школы и сел на старую сосновую скамью, некрашеную и ничем не покрытую. Эх, как бы ему хотелось иметь близкого человека, может быть даже родного, чтоб можно было поболтать, поделиться переживаниями, посмеяться или хотя бы просто находиться в комфортной тишине. Хотелось бы иметь того, кто будет всегда рядом, кто защитит от всех и независимо от обстоятельств будет на твоей стороне. Киму хотелось доверять и быть согретым, ему хотелось понимания, поддержки и любви, а ещё немного ласки и заботы. Неужели он и вправду настолько ужасен и никому не нужен? Но разве он виноват, что природа так распорядилась, что у него нет запаха? Люди ужасны и жестоки. Они никогда не задумываются, что их слова могут ранить. Мало кто вообще придаёт им значение, и наверное в этом наша общая ошибка. Где-то за спиной слышится шум. Поспешно оглядываясь, Мин заметил позади себя, шагах в двадцати, два силуэта. Вглядевшись в них, он тотчас же догадался, кто это был. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Странно и дико было смотреть на такое явление. Ким даже подумал, не ошибается ли он. Язык Хёнджина переплетался с языком какой-то белокурой девушки, что, кажется, очень мало уже понимала. Одну ногу заложила на талию Хвана, другую выставила гораздо больше, чем следовало, и, по всем признакам, очень плохо осознавала, что они на улице. Сынмин сидел перед ними в недоумении и детском страхе. Если его заметят, то непременно убьют и не подумают. Дело было понятное. Надо валить пока не поздно. Мысли стали рассеянны... Да и вообще тяжело было ему думать в эту минуту о чём бы то ни было. Он бы хотел совсем забыться, всё забыть, потом проснуться и начать совсем сначала. Ким бросил скамейку и пошёл, почти побежал, он хотел было обернуться назад, к школе, но ему стало вдруг ужасно противно. Почему из всех людей на свете он влюблён именно в этого придурка Хвана, что изо дня в день так безжалостно разбивал ему сердце? Отойдя ещё шагов на десять, Минни внезапно остановился. Резкая боль пронзила низ живота, а нервная дрожь его перешла в какую-то лихорадочную, он чувствовал даже озноб и не заметил как колени его подкосились, роняя хрупкое бессознательное тело на промозглую уличную плитку. /// Ему снится его детство, ещё в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, со своей матерью за городом. Время не такое позднее, день удушливый, окрестности совершенно такие же, как уцелели в его памяти. Городок стоит открытый, как на ладони, а где-то очень далеко, на самом краю неба, чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего огорода стоит кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он приходил мимо, гуляя с матерью. Там всегда была такая толпа, так орали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались, вокруг него всегда шатались такие пьяные и страшные люди... Встречаясь с ними, он тесно прижимался к матери и весь дрожал. Возле кабака дорога, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая чёрная. Идёт она и огибает городское кладбище, где лежал его отец, умерший уже давно и которого он никогда не видел. Сынмин часто задумывался о том, будь в его семье жив отец. Может всё было бы по-другому? Может, мама была бы счастлива и не вымещала всю свою злость на нём? Может, его бы любили и ценили? Наверное, они бы ездили каждый уик-энд рыбачить на знаменитое городское озеро, а летом бы играли в бейсбол на заднем дворе. Наверняка, на день рождения ему бы готовили большой вкусный торт и пели поздравительную песенку, дарили бы подарки, холили, лелеяли как всех обычных детей. Ему снится его раняя юность, когда у большинства омег наступала первая течка, а у альф гон, когда он только начал задумываться что с ним не так, почему у него нет ни того, ни другого. И без того отчуждённый мальчик закрывается ещё больше, ведь каждый просто обязан тыкнуть ему что он бракованный. Ему снится день, когда он впервые встретил Хёнджина. Только-только расцветший альфа притягивал всеобщее внимание и Сынмин был не исключением. Мин очень любил наблюдать за ним пока никто не видит и рядом никого нет, ведь сидя на школьном подоконнике в полном одиночестве, его взгляд менялся. Он становился таким мягким и нежным, завораживал ещё больше. Видя, как Хван мирно рисует что-то в своём скетчбуке и подумать нельзя было, как он может себя вести. Вот и кто из них настоящий? Так пролежал он очень долго, временами ворочаясь от странного дискомфорта, что внезапно настиг его в самое неподходящее время. Пушистые ресницы легонько подрагивают и наконец-то глаза потихоньку открываются. В первое мгновение Сынмин думал, что с ума сойдёт. Страшный холод обхватил его и холод этот был от лихорадки, которая уже давно началась с ним во сне. Теперь же вдруг ударил озноб, что чуть зубы не выпрыгнули и всё в нём так и затряслось. Он отворил дверь и прислушался: в доме было совершенно тихо. Минни с изумлением оглядывал себя и всё вокруг в комнате и не понимал: как это он очутился тут? Что это с ним? Он бросился к окошку. Солнце было в зените, и он поскорей стал себя оглядывать, всего, с ног до головы, всю свою одежду. Дрожа от озноба, он стал снимать с себя всё и так неудачно запнулся об свою же штанину брюк, из-за чего с грохотом полетел на деревянный пол. Казалось, не прошло и секунды, как ветхая дверь открылась и в комнату забежала обеспокоенная мать, оглядывая его то ли грустным, то ли счастливым взглядом. — Минни, дорогой, ты не ушибся? — В голосе женщины не было ни капли поддельности, напротив, он был пропитан искренностью и вниманием. Ким, не ожидавший такого участия так и застыл на месте. Никогда в своей жизни он не рассчитывал на интерес матери и уж тем более на помощь от неё. Не дожидаясь ответа от сына, миссис Ким поднимает непутёвого сына и садит обратно на кровать, попутно набрасывая ему на плечи тёплый клетчатый плед. Новая волна боли снова поразила организм и он в изнеможении скрючил лицо. А женщина лишь коротко по-доброму улыбнулась, садясь перед сыном на корточки и беря его ледяные руки в свои. — Минни, ты омега, понимаешь? У тебя началась течка, Минни! — Миссис Ким не могла сдержать слёз радости, что медленно скатывались щекам. Сынмин же её радости не разделял, ведь волны боли накатывали на него совершенно безжалостно, вызывая тонкий скулёж. Но где-то в глубине души он ликовал, что наконец-то это случилось и с ним. Наконец-то он больше не пустое место и будет иметь право. Почему-то ему казалось, что именно теперь его жизнь непременно изменится, ведь он обрёл запах. Таким образом прошло два дня, и Сынмин вдоволь разузнал все прелести жизни течной омеги. Во-первых, аромат свежего запечённого зефира заполонил всю его крохотную каморку и, казалось, впитался уже везде навсегда. Во-вторых, неумолимое возбуждение не оставляло его ни на секунду, заставляя течь и дрочить каждые два часа. Он не ел уже сутки, но единственное от чего не смел отказаться — горячий шоколад. Ему было безумно стыдно признавать, но он ничего не мог с собой поделать. Да, он всё это время дрочил именно на Хван Хёнджина, на того самого, у которого такие строгие и одновременно мягкие черты лица, который одним своим взглядом себе подчиняет, у которого так сексуально при беге стекает пот по вискам и который небрежно поправляет лохматые волосы своими длинными крепкими пальцами. И Сынмину кажется, что ещё лучше они бы смотрелись в кое-каком другом месте. Мысли его прервал совершенно неожиданный звонок в дверь. Мать должна уже быть на работе, гостей они не ждут, так что Мин решил игнорировать незваного гостя, но гость этот был не прост и уже вовсю ломился, поэтому ему ничего не осталось как просто поднять свою тушку с кровати и пойти открывать особо настойчивому. С каждым шагом приближаясь к двери внутри всё больше и больше появлялось ощущение какого-то страха, но в то же время такого заманчивого. Когда до ручки оставалось несколько миллиметров, до Кима дошло кто это. Также дошло и осознание того, что ничем хорошим это всё не закончится. Сынмина магнитом тянуло туда, прямиком в объятия к тягучему тёмному шоколаду. Хотелось погрузиться в него полностью, ну или чтобы погрузились в него, всё это совсем неважно, главное — единение. Он открывает дверь и видит на пороге того самого высокого парня, о котором мечтал не одну ночь, но и того, кто причинил не мало боли его слабому сердцу. Хёнджин скалился зверски, будто бы смотря на добычу, рука же его крепко держала забытый когда-то на школьном дворе портфель. Хван медленно втягивает воздух, задерживая его на несколько секунд в лёгких и полностью про себя пропуская. Зрачки расширяются, кажется, во всю радужку и контролировать себя уже не может никто. От такого зрительного контакта Минни не выдерживает и начинает оседать, из-за чего руки Джина рефлекторно обхватывают тонкую талию омеги, не давая упасть. Многострадальный портфель гулко падает у входа, но все звуки доходят будто через толщу воды, не помогая и нисколько не отрезвляя. Воздух накаляется, дышать всё труднее но отступать не в силах ни один из них. Инстинкты становятся сильнее разума. Оба не задумываются о последствиях, оба идут на поводу страсти, но кто-нибудь будет в праве осудить их? Сынмин давно зажат в коридоре и глаза альфы вот-вот прожгут в нём дыру, поэтому он сдаётся первым, жадно накрывая пухлые губы своими. Во рту мгновенный вкус шоколада и язык Хвана ощущается настолько волшебно и правильно, что хочется плакать от удовольствия. Они не замечают как оказываются на лестнице, затем в комнате, затем на кровати. Омегу всего трясёт, он вертится, судорожно болтается из стороны в сторону, пытаясь унять это невыносимое ноющее чувство внизу живота. Альфа тем временем, почти срывая одежду, вылизывает шею Мина, оставляя кое-где синеющие укусы, даёт понять что его. Хван ведёт мокрую дорожку до соска и нежно обхватывает его губами, лаская языком. Стоны Сыни не прекращаются ни на секунду, то и дело звонко вылетая с губ. Его пальцы любовно зарываются в шёлк волос, немного оттягивают и снова отпускают. Сил терпеть уже нет, особенно когда твёрдый стояк альфы упирается в бедро. — Хёнджин-и, умоляю, не томи, я больше не могу терпеть. — Минни скулит и трётся всем телом, призывно ластится. Альфа медленно ведёт рукой за спину Мина, добираясь до огромного мокрого пятна от смазки. Он гладит, мнёт и наконец забирается в штаны, натыкаясь пальцами на пульсирующую дырочку. Просовывает сразу два, ведь знает, что омега уже давно готов, но всё равно медлит с растяжкой, постепенно добавляя ещё два пальца. Когда Минни уже почти на пике, Хван с трудом отрывается от зефирной шеи и еле стоя на ногах отыскивает в закромах своих джинс блестящий пакетик, поспешно его разрывая и натягивая трясущимися руками резинку на давно вставший член. Альфа бережно ставит омегу в коленно-локтевую у входит сразу до упора, что аж искорки в глазах появились. Он толкается медленно, но жёстко, почти каждый раз попадая по простате, а Минни уже плачет от избытка всех этих до невозможности приятных чувств и ощущения долгожданной заполненности. Его хватает ещё на пару толчков и он бурно кончает на белоснежную простынь, так и не притронувшись к себе. Хёнджина оргазм охватывает следом и он быстро выходит, пока не набух узел. Они оба лежат на этой тесной кровати, в этой душной комнате, в этом старом доме. Они обнимаются, долго целуются и, кажется, ни о чём не жалеют. The End