Нежнее нежного

В подворотне мигал единственный фонарь и пахло жжёной резиной. Игорь привычно напрягся. Его бесило свойство Петербурга превращаться в бандитский, стоило только свернуть с главной улицы во дворы — бесило с самого начала службы, с того момента, когда впервые почувствовал ответственность за происходящее в этих самых подворотнях. Криминальные личности колониями липли к стенам, торговали вязаными носками и наверняка оружием из-под полы, а по ночам здесь время от времени кого-нибудь насиловали. Ничего не поделаешь, такое в жизни происходит, говорили некоторые умные люди, всех всё равно не спасёшь. Но Игорь привычно бесился, посылал умных людей подальше и периодически ночами бесцельно мотался по улицам — не мог забыть, как пару месяцев назад совершенно случайно отбил крошечную дамочку у таких вот любителей торговать носками. Ему советовали попить таблеточек. Игорь в ответ советовал завалиться. В этой конкретной подворотне было тихо и спокойно. Он и сам не понял, нахрена вообще сюда попёрся — но милицейское чутьё не пропьёшь, что-то здесь было. Постоял, качаясь на носках, повглядывался в темнеющий выход во двор, и вдруг щёлкнуло в голове — точно, запах. Кто-то что-то пытается подпалить. Совсем у полуночной шушеры крыша поехала. Никаких тупых и не слишком тяжелых предметов под ногами, как назло, не нашлось; Игорь вздохнул и покрался внутрь так — без оружия, на чистой ярости. В надежде на не слишком большую толпу поджигателей. В дальнем конце двора что-то нехорошо вспыхивало и снова гасло — пироман явно попался один, да ещё и не самый удачливый. — Фак! — тихим шёпотом выругался пироман, что-то у него в руках вспыхнуло не по-детски, и Игорь увидел тонкие пальцы, плечи одно выше другого и кучу лезущих во все стороны ядрёно-рыжих волос. Они были длиннющие, вьющиеся, и пара прядей качалась в опасной близости от клока горящей бумаги. Девчонка, которой оказался пироман, видимо, собиралась поджечь сама себя. Внутренний полицейский, как обычно, среагировал быстрее всего остального — Игорь рванулся, выбивая огонь из прозрачных ладоней, скрутил, неудобно прижимая к земле, и свободным коленом успел затушить горящий бумажный комок. А боли от ожога почувствовать уже не успел, потому что девчонка двинула какой-то тощей конечностью ему в глаз и завопила очень мелодичным, звонким, отчётливо мужским голосом: — А-а-а-а-а-а!! А ну пусти! Пусти, блядь, меня! Игорь реально от неожиданности почти отпустил. Вот это вот, спичечно тонкое, длинноволосое — парень? Ну нихрена ж себе! «Это» под ним забилось, пришлось его вздёрнуть за шкирку, прижимая к стене. — Так, тихо! Успокоились, выдохнули, ногами сучить перестали! Полиция, — на последнем слове «это» резко затихло и съёжилось. Игорь наконец-то смог рассмотреть его по-человечески, насколько мигающий, сука, фонарь, позволял: действительно пацан — тощий, рыжий и злой как чёрт, откуда только такие берутся. Глаза у него метали яростные молнии, и вообще он выглядел, будто вполне готов пырнуть Игоря ножом — если бы такой в запасе имелся. — А не пошёл бы ты в жопу, полиция. Игорь вздохнул, легонько скрутил пацану руки за спиной и повёл арестовывать. Детское отделение, как ни забавно, вон, за углом, рукой подать. Пацан до него дошёл относительно спокойно — вырваться не пытался, только смотрел исподлобья тяжёлым вороньим взглядом и загребал рваными кедами по земле, будто прихрамывая. А у самого входа вдруг замер, посмотрел на табличку на воротах, потом на Игоря, и очень громко издевательски заржал. — Эй, дядя Стёпа, ты куда меня привёл вообще? — Ну угадай с трёх раз, — устало ответил Гром. Хотелось хорошенько приложить наглеца об забор и пойти наконец отсыпаться. — В полицейский участок. — Дя-я-ядь, — пацан совершенно по-птичьи наклонил голову, и в улыбке его даже появилось что-то сочувственное, будто совестно стало смеяться над умственным инвалидом. — Мне уже восемнадцать есть. Мне не сюда надо. А вот теперь бы и правда придушить его чем-нибудь. Обхватить ладонями тоненькую шейку и в сторону повернуть, чтоб вилочка ка-ак выскочила из палочки... Парень, видимо, что-то прочитал по громовским красным от недосыпа глазам и вилочку свою с палочкой ненавязчиво прикрыл рукой. — Паспорт покажи, — оставалась почему-то глупая надежда, что ребёнок просто врёт. Вот он сейчас потупит очи долу, что-нибудь промямлит... В лицо Грому ткнули распахнутый паспорт. Разумовский Сергей, в отчестве прочерк, дата рождения... да чтоб тебя. — Ну и что мне делать теперь с тобой, Разумовский? Через полрайона во взрослое тащить? Половина второго ночи. Метро не работает, автобусов хрен дождёшься. И вообще-то он уже шёл домой. — А может проявите благородство, — Разумовский мечтательно накрутил на палец прядь волос, — и отпустите с миром? Товарищ полиция. — Чтобы ты ещё тут что-нибудь поджёг? Пацан скривился, будто Гром сказал ему какую-нибудь звенящую пошлость, но промолчал. Сладкий запах бензина от него шёл такой, что отпираться простым разведением костерков было бы бессмысленно. Пироман он и есть пироман. И баллончик какой-то подозрительный выделялся под ветровкой — средство для розжига, небось, ага. Отпускать его, понятное дело, было нельзя. В детском отделении тоже послали бы подальше с такими запросами — это, мол, Игорёша, твоя бессонница, твои тараканы, и хулиган теперь тоже твой, он вне нашей компетенции. Вот ты сам с ним и мучайся. Так что пришлось Игорю мучаться дальше. Можно было пешочком дойти до участка, сдать хулигана дежурному и пойти досыпать свои законные полчаса перед работой. Или был ещё один, совершенно дурацкий, непрофессиональный, даже вроде бы не совсем законный вариант, но почему-то воспалённому и капец как уставшему громовскому сознанию он показался ничего таким. Самым реалистичным. Когда Сергей Разумовский об этом варианте услышал, у него глаза на лоб полезли. Он оступился, повисая у Грома в горсти, и чуть ли не ядом на асфальт закапал, цедя сквозь зубы: — А позвольте, пожалуйста, поинтересоваться, вас как зовут? Игорь, вы извините меня, конечно, за наглость, но какое вы имеете право удерживать людей вне полицейского участка? А если я жалобу вашему начальству напишу, вас случайно не попрут с работы? А если вы начнёте ко мне приставать, я могу применять самооборону, или мне потом за это впаяют срок? Нагловатая хулиганская злоба сменилась чем-то другим — тревожным, тяжёлым, Игорю показалось даже, что плечи у пацана пару раз передёрнулись от напряжения. Пришлось его приподнять за шиворот, легонько встряхнуть, прерывая странную речь, объяснить чуть ли не по буквам: я полицейский, а не маньяк, удостоверение вот моё посмотри, бить тебя не собираюсь. Завтра поедем в отделение и всё по-нормальному оформим, а пока просто переночуешь у меня, какие проблемы. Мама дома не ждёт случайно? Сергей кривовато усмехнулся: — Не ждёт, я в детском доме живу. — Ладно, — просто ответил Гром, потому что не знал, что тут ещё можно ответить. Уж вряд ли «соболезную», за такое можно было снова получить локтем в глаз. А статистика-то работает, между прочим: более семидесяти процентов преступников — нежеланные в семье дети. Бессердечная она сука, эта статистика.

***

Игорь всерьёз задумался об уровне жизни в детском доме, когда Разумовский задрал голову к его осыпающемуся потолку и выдал восторженное «ух ты!». Потолок и правда был очень высокий, ещё и лепнина там какая-то то ли дореволюционная, то ли вообще допотопная, но чем дальше, тем живописнее она рассыпалась в труху, которая слетала на головы входящим, как в фильмах Тарковского. Не то чтобы Игорь хоть один смотрел — просто Дубин так сказал однажды. А этому — «ух ты». — Тапочек нет, можешь не разуваться. — А куртку-то можно снять, или отопления тоже нет? Игорь, скрипнув зубами, указал на перегруженную вешалку, втайне надеясь, что она сейчас на Разумовского грохнется. Вот всегда такие мысли с недосыпа появляются, нервы в последнее время — ни к чёрту. Вешалка, опасно качнувшись, всё-таки выдержала, и тощее тело Разумовского явило миру футболку, обкусанную у подола, с расплывающимся рисунком голого четырёхрукого человека. Да Винчи вроде рисовал. Интересно нынче шпана одевается. Шпана с опасливым интересом прошаркала внутрь квартиры, оглядела уникальную в своём роде смесь полнейшего беспорядка с полнейшим же запустением, которые здесь царили, и снова выдохнула своё «ух ты» — когда буквально врезалась в криво стоящий книжный шкаф. Из шкафа вывалился Солженицын и почти отдавил Разумовскому пару пальцев. — А я думал, все менты тупые, — поделился тот с Игорем, склоняясь к рассыпавшимся по полу страницам. — Книжек не читают. — А я думал, уличные хулиганы носят маечки с надписями типа «фак ю», — поделился Игорь в ответ. Сергей похлопал ресницами непонимающе, потом перевёл взгляд на свою футболку и кривовато улыбнулся. — Один — один. — Есть что-нибудь будешь? Лёд потихонечку таял. В общем-то он оказался не такой уж и шпаной. Разговаривал грамотно, макароны ел прилично — хамствовал на улице, видимо, то ли от неожиданности, то ли от страха. Стоило привыкнуть к мысли, что «тупой мент» ничего не замышляет, — и перед Игорем уже сидел вполне себе обычный подросток, только оборванный малость — волосы лезли в глаза, коленки торчали сквозь явно не дизайнерские дырки на джинсах. Сидел, скрестив ноги-спички, жевал сушку и с глубочайшим интересом листал какой-то художественный альбом, привезённый ФёдорИванычем то ли из Суздаля, то ли из Александровской слободы — «чтобы ты, Игорёша, культурно просвещался уже наконец». Теперь вот за Игоря культурно просвещался малолетний хулиган. Разумовский страдальчески пошарил по карманам, выудил огрызок карандаша, искоса стрельнул глазами на Грома. Тот хлебал чай и делал вид, что его душевных мук не замечает. Наконец малолетний хулиган, на мгновение снова набравшись смелости и наглости, поинтересовался несколько грубовато: — Здесь есть бумага? — А тебе зачем? Тонкая кожа, как это и положено у рыжеволосых, покрылась лёгким румянцем за секунду. — Ну угадай с трёх раз, умник. Чтобы рисовать. Чтобы рисовать у него, конечно, было. Чего не пожалеешь для бедных сироток. Разжившись бумагой, ластиком и даже каким-то чудом отыскавшейся точилкой, Сергей окончательно расслабился, турнул с подоконника одиноко лежавшую суши-палочку и намотал на неё шиш из волос — видимо, чтобы не мешали творческому процессу. В процесс он погрузился с головой и про Игоря, кажется, совсем забыл — согнулся над столом в три погибели, что-то принялся чертить своим крохотным огрызком и даже тихонько напевал себе под нос. Игорь самую малость залюбовался. На желтоватой офисной бумаге проступали контуры деревянных иголочек-башенок, кружевная лепнина древнего собора. Красиво до невозможности. — А да Винчи сможешь так перерисовать? — всё-таки не выдержал, нарушил священную тишину. — Какого да Винчи?.. А, этого? — Сергей поболтал за край футболки. — Так я его и рисовал, только размазалось уже, надо будет потом подправить... Это Витрувианский человек. Краска палёная попалась, вообще не держится. — Ты же вроде умный парень, Серёжа, — внезапно проникнувшись нежностью к хулигану, знающему названия, которых он сам не знал, выдал Игорь. — Творческий, насколько я понимаю, художником небось хочешь стать. Зачем по ночам вандализмом заниматься? Чтобы сверстники считали крутым? «Серёжа» поморщился то ли от неожиданной фамильярности, то ли потому что разговоры о собственных преступлениях его не вдохновляли. — А это не ваше дело, товарищ майор. Вы меня ещё даже не арестовали, чтобы такие вопросы задавать, — помолчал, жуя губу, и добавил невпопад: — Вообще-то я на программиста учусь. — А чего не на художника? У тебя же явный талант. — Это ты ещё не видел, как я коды пишу, — прозвучало почти кокетливо. Почему-то всё время его колбасило с «ты» на «вы» и назад, будто так и не получилось определиться, как себя с Игорем вести. Оно и понятно — подобрал тебя посреди ночи на улице какой-то мужик, притащил к себе в квартиру, то нотации читает, то комплименты отвешивает. Игорь, признаться, рассчитывал на большее сопротивление со стороны полуночного вандала. А этот спокойный такой, даже странно. Отбивался-то он вначале ого-го как. Сергей перевёл рассеянный взгляд обратно на рисунок и тут же клюнул в него носом. Третий час на дворе, вспомнил Гром, бессмысленно пялясь на трепещущие светлые ресницы и зевая с Разумовским в унисон. Спать пора, идёт бычок качается, или как там. Даже чёрный чай уже не спасал. — Я тебе на диване постелю, не против? А то знаю людей, которые напротив телевизора спать боятся — насмотрелись ужастиков там каких-то, про зомби, что ли. — Это не про зомби, это про бабу из колодца, — давясь новым зевком, авторитетно пояснил Разумовский. — Она однажды из телевизора вылезла, не к ночи будь помянута... Шучу, стели, конечно. — И даже не думай удирать, — на всякий случай предостерёг Игорь, — дверь я изнутри запер ключом. Так что завтра придётся в полиции, во всех подробностях... — Да понял я, понял, — Разумовский замахал руками. — Я на всё согласен, дайте мне поспать. И завалился на диван, стоило только Игорю отойти в сторону — только поморщился странно, будто от боли в мышцах. Кеды стянул, уже лёжа.

***

— Нежнее нежного лицо твоё!! Белее белого твоя рука!! От мира целого ты далека-а-а!! — яростно заверещало что-то в прихожей. Игорь аж подпрыгнул, размазывая по лицу зубную пасту, и Разумовский в комнате тоже завозился. Упал, судя по звукам, с дивана, и пополз, судя по тому, как долго продолжался ор, отвечать на звонок. Когда абсолютно беспощадное «нежнее нежного» поехало по второму кругу, Сергей наконец куда-то ткнул, и экзекуция кончилась. — Алё! — проорал он, видимо, по инерции, и тут же стих на полтона. Игорь автоматически выключил воду, прислушиваясь к разговору — сам не понял, зачем. — Всё хорошо, я же тебе написал. Не получилось, да, он меня тут запер... Да в порядке я, Олег! Ну скажи им там что-нибудь... Всё равно я в общагу съезжаю, они меня через месяц забудут и не увидят больше никогда!.. Я спокоен. Я совершенно спокоен. Ты тоже успокойся. И только попробуй мне что-нибудь... Я должен был это сделать, и я ещё сделаю! А-а-а-а!! Под финальный панический крик, перемешанный со скрипом многострадальной вешалки, Гром поспешил на помощь. Эту вешалку нельзя пинать в приступе гнева — как-то он забыл Сергею рассказать. Не думал, что это знание может кому-нибудь пригодиться. — Я тебе завтра утром позвоню, окей? — сипловато, но очень спокойно спросил Разумовский у телефона. — Супер. Всё. Чао, бамбино. Он качался сантиметрах в трёх от пола, держась на одном локте, башня из кожзама и шерсти навалилась сверху, а в выгнутой под неестественным углом руке подрагивала бутылка из-под палпи. Бутылка отливала зелёным и сладковато пахла чем-то вроде гнилого мяса, и Игорь физически почувствовал, как его лицо зеленеет вслед за ней. Он прекрасно знал, что это за штука, и Разумовский, судя по его перепуганной физиономии, знал тоже — как хорошо эта штука при необходимости может взорваться. Одна такая маленькая бутылочка... — Стоять, — на всякий случай приказал Гром своим ледяным ментовским тоном, который хулиганов обычно замораживал на месте. — Не двигайся. Сергей послушно замер, даже качаться, кажется, перестал, только брови надломились страдальчески. Знает ведь, поганец, что эту гадость даже трясти нельзя... Гром еле успел вытащить бутылку из сведённых судорогой пальцев — буквально в следующую секунду Разумовский повалился ему под ноги, увлекая обломки вешалки за собой. Новую придётся покупать, — заторможенным от шока сознанием подумал Гром. Если бы это было единственной его проблемой. — А ну вставай, паршивец! — теперь, на отходняке, и у Игоря руки затряслись, пришлось срочно отставлять в сторону чумную бутылку и заниматься чем-нибудь более массивным — тушкой Разумовского, например. Этого дьявола снова как будто подменили — вернулся злобный колючий взгляд, отливающий почему-то в желтизну, губы сложились в тоненькую ниточку, и вообще весь он натянулся, как тетива на луке. Висел, прямой и звенящий от ярости, у Игоря в горсти, и молча слушал. — Ты хоть представляешь, какой у этой хрени эффект?! Да она полдома сразу может поджечь, если не больше! Где ты её достал? Где ты нитроглицерин достал, я тебя спрашиваю?! Разумовский неприязненно поморщился, будто ор в лицо и периодическое встряхивание за шкирку отвлекали его от какого-то очень важного дела. — А вы как думали, товарищ майор, — холодно поинтересовался он, — уличные хулиганы только бензином по старинке пользуются? Двадцать первый век на дворе, всё можно достать. — Да зачем, зачем, блядь, тебе это? Ты кого и зачем подорвать хотел, признавайся, сволочь! — профессиональное спокойствие давало трещину и стремительно расползалось по швам — кто-то неизвестный, расчётливый и жестокий, болтался сейчас в громовых руках, и не был больше ни раздражительным уличным быдлом, ни талантливым сироткой из детдома. Это пугало. Маньяком он был, едва-едва совершеннолетним, а уже натуральным маньяком, и Игоря аж затрясло всего от осознания — он этого маньяка не разглядел, не вычислил, повёлся на рисуночки и шутки про дядю Стёпу, и притащил это к себе домой, а оно собиралось людей убивать, — сжечь заживо кого-то собиралось, подорвать в собственном доме! Разумовский, случайно приложенный мордой об пол, хрипло засмеялся, будто угадывая его мысли. — Думаешь, накормил меня, картинки красивые показал, и перевоспитал сразу, да, товарищ полицейский? Я тебе кто, плюшевая игрушка? Давай, ещё пару раз меня шибани, тогда точно в голове прояснится — сразу стану осознанным законопослушным гражданином! — и плюнул кровью на паркет. Игорь швырнул его в диван — потому что швырнуть куда-нибудь очень хотелось, а об пол — можно было и убить. Убивать он пока никого не собирался. — Если ты мне сейчас же не назовёшь имена и причины... Не договорил. Подавился собственным рыком, кусок воздуха буквально застрял в горле. У Разумовского, распластавшегося по дивану, чуть ли не наполовину задрался подол футболки — а под ним расцветало ожерелье буро-зелёных вздувшихся синяков. Ровной линией поперёк пресса — и выше, россыпью, в разные стороны, гематомы усыпали живот и бока. Его будто били каблуком, потоптались старательно по всему телу, ни единого следа при этом не оставив на видном месте. Впрочем, неведомый мучитель мог не волноваться; Гром почему-то был уверен — остались бы у Разумовского шрамы на шее, он носил бы водолазку. Будь рассечено лицо — маску бы натянул. Страшное видение длилось меньше секунды — Сергей, кривясь от боли, торопливо дёрнул футболку назад и тут же вскинул глаза на Грома. Не трудно, наверное, было догадаться, что его засекли — Игорь отлично представлял, какое у него сейчас лицо. Разумовский метнулся на противоположную сторону дивана, сжимаясь в комок, и зашипел по-змеиному: — Если ты хоть что-нибудь мне сейчас скажешь, если ты только попробуешь меня пожалеть или спросить, кто это сделал, — я тебя убью. И почему-то у Игоря не возникло никаких сомнений — говорит он это совершенно искренне. Профессиональное спокойствие, вопреки всему происходящему, возвращалось. У неуправляемого, таинственного и злобного маньяка, кажется, нарисовалась мотивация, и мотивация эта, по крайней мере, была Игорю понятна. Тут явно есть за что. В простой драке таких синяков не получают. Он не стал ничего говорить. Просто присел на край дивана — Сергей торопливо отполз подальше — и стал бездумно перелистывать альбом, разглядывая вкладыши с рисунками. Милый талантливый мальчик из детдома оставлял их прямо там, между страниц, бросал один и тут же принимался за новый. Тонкие-тонкие, рвущиеся в небо башенки, острые шпили заборов, галочки птиц над озером... Хрупкая, ломкая, будто хрустальная красота. Рядом с ним сидел и кусал окровавленные губы жилистый, скорчившийся от собственной злобы пацан, несостоявшийся террорист, вместо средства для розжига таскавший с собой банку тротила. Сидел, отвернув голову в сторону, и кончики пальцев его дрожали. Игорь осторожно протянул руку — и Серёжа не вцепился в неё зубами, не бросился на него, пытаясь выдавить глаза. Он молча и пусто посмотрел на чужие пальцы, накрывающие свои. И дёрнулся один-единственный раз, будто подавил непрошенный всхлип. — Завтра мы с тобой пойдём в полицию, — тихо сказал ему Игорь, — и там напишем заявление. Эти уроды получат по заслугам, понял? Я их лично арестую. А убивать людей нельзя, даже за такое, слышишь меня? Ты же сам потом с этим не сможешь жить. Серёжа кивнул, не отрывая взгляда от их переплетённых пальцев. Потом убрал руку и отвернулся к стенке. Игорь встал и вышел в спальню — по дороге погасив свет.

***

А утром на полу среди разбросанных в стороны рисунков нашёл бумажку, по которой скакала пара косых строчек: «спасибо за макароны и за точилку. надеюсь, больше не увидимся». Окно распахнуто, всё, что могло, разметалось от ветра. Седьмой, мать его, этаж. Тоненький карниз — шагов десять до пожарной лестницы. Он как будто шагнул в это окно — и просто улетел. Бутылка с нитроглицерином одиноко торчала на комоде в прихожей.