Нежнее нежного

Выдаёшь ты, Игорь, желаемое за действительное, ой, выдаёшь... Уже не в первый раз, между прочим. Разумовского почему-то — может, потому что Игорь был уставший, растерянный и тревожный — очень хотелось запихнуть в какие-нибудь чёткие рамки, поставить на морду штамп и относиться дальше к нему соответствующе. А он из-под каждого нового ярлыка умело выворачивался, менял, по ощущениям, даже цвет глаз, и поймать его никак не удавалось — то опустевший взгляд, дрожащие пальцы и молчаливое разрешение к этим пальцам прикоснуться, то по-звериному загнанное в угол, оскалившееся кривыми зубами существо. Что из всего этого было настоящим — загадка. Загадку эту всё никак не удавалось выкинуть из головы, как Игорь ни старался. Снял, как в трансе, практически не смятое за ночь бельё, собрал в аккуратную стопочку рисунки — через пять минут сквозняк снова раскидал их по столу в самом творческом из всех беспорядков. Пару раз по ночам ходил проверять злополучный двор — не заявится ли туда маньячная личность Разумовского с новой порцией тротила. Не заявилась ни назавтра, ни на послезавтра, и Гром напомнил себе, что вообще-то по ночам нормальным людям положено спать. Попробовал — получалось с переменным успехом. — Игорёк, опять ты в облаках летаешь. Это ж не пельмени, это лапти какие-то получаются. Не умеешь ты, Игорь, тревоги свои скрывать. Зато теперь знаешь, у кого поучиться можно. — А может мы из них вареники сделаем, а, Фёдор Иваныч? С мясом. — Отдохнуть тебе надо, а не вареники с мясом, — вздохнул страдальчески Прокопенко. — Отдохнуть и скататься куда-нибудь, Юлю вон свою возьми с собой. Чего её к нам не приводишь? «Как хорошо, что Фёдор Иванович в моей нелёгкой жизни есть», — с нежностью подумал Гром. Как же без него было бы одиноко... Кто бы так по-отечески отчитывал и приставал со своими глупыми, совершенно несуразными вопросами? Почему он Юлю к ним не приводит, ну надо же. С Юлей всё было ясно с самого начала, причём им обоим — полицейский и журналист, каждый верен своим идеалам, у одного Достоевский, у другой Толстой. Да и графики у них были — врагу не пожелаешь так редко ухватывать общий выходной. Так что переспали пару раз на бешеной химии и разошлись друзьями. Как такое объяснишь человеку, который тебя убеждает, что в тридцать два пора бы уже жениться? Да никак. — Мне просто дело одно покоя не даёт... — Тебе вечно что-нибудь покоя не даёт, не одно, так другое. Не умеешь ты переключаться, Игорь, ой, не умеешь. Тут и спорить-то было не с чем. Не умеет, правда. И вряд ли научится когда-нибудь. Не умеет — окончательно с этим Игорь смирился, когда по дороге домой снова вдруг оказался у заветной подворотни и снова — на всякий случай — заглянул. Полудохлые деревца в клочке земли посреди асфальта, чистые, большие окна. Богатый дом, жильцы — моральные уроды. Ну, некоторые, по крайней мере. Чью там квартиру Серёженька пытался подпалить, сейчас уже не выяснишь, пробивать всех, кто тут обитает, значит окончательно и бесповоротно расписаться в своей паранойе. И всё-таки жутью накрывало от мысли, что вот живёт где-то здесь человек, способный избить подростка до полусмерти, и ничего ему за это не будет — потому что подросток этот не заявит в полицию, не примет никакой помощи; потому что когда-то давным-давно он этой помощи ждал от кого-нибудь сильного и доброго — и не дождался. Вот что было горче всего — хлопнувшее окно седьмого этажа и никаких тебе добрых полицейских, никакого дяди Стёпы, которому можно поплакаться в жилетку. Глупый образ, конечно, но хоть самому себе приходилось признаться — была такая наивная надежда, ни разу даже в голове не озвученная, — не мама с папой, не воспитатели там какие-нибудь, ну так хоть я тебе, горемычному, помогу. Ага, хрен там. Возьми себе, Игорь, младенчика из дома малютки, и вот ему помогай. Глядишь, что-нибудь приличное и вырастет. А из Разумовского этого кто-то другой до тебя вырастил то, что есть. К чужой доброте недоверчивое, непривычное.

***

Кто же это вырастил, интересно, сумрачно думал Гром. Чем у нас нынче воспитательные учреждения промышляют, что у них такие детки получаются? Служебный компьютер манил поисковой строкой несколько дней подряд — пришлось наконец сдаться и, самого себя стыдясь, вбить в Яндексе кощунственное «Сергей Разумовский детский дом». Детский дом номер три, оптимистично названный «Радуга», порадовал списком учащихся одиннадцатого класса — Разумовский там был. Ни фотки, ни контактов никаких, ясное дело. Ещё было два Олега — Волков и Степанидзе — и Игорь честно не знал, нахрена ему эта информация. Художественные выставки у них там были какие-то, детская самодеятельность, улыбчивое начальство, сфотографированное на белом фоне. Цивильно, стерильно, ни намёка на колонии для малолетних преступников и школу жизни, в которой учат делать взрывчатку. На этом бы ему, по-хорошему, и закончить, но не вышло — в поиске призывно мигали иконки соцсетей, последняя гордость с треском разбилась о возможность забивать данные в фильтр. Имя-фамилия, возраст, город — тут же вылупилась страничка некоего Сергея Разума, половину аватарки которого занимала маниакально растрепавшаяся алая шевелюра. Вторая половина демонстрировала хищный оскал, дико взъерошенную белую ворону на плече и чью-то довольно мощную ладонь, лезущую сквозь потоки волос. Ладонь была отмечена, конечно же, именем Олег Волков. Хорошая фамилия, говорящая. Лучше, чем Степанидзе. — Игорь, это что? — гаркнул Дубин над ухом. То есть не гаркнул, конечно, спросил спокойно, но когда тебя на чём-нибудь ловят с поличным, все вопросы мира звучат на полтона громче и резче. Игорь торопливо свернул окно. — Да беспризорник один, попался мне на улице пару дней назад. Вот изучаю криминальный потенциал. — А-а-а, — сказал Дима, будто бы что-то понял, и тут же всучил очередную пачку бумажек. — Ты ещё вот это изучи, тут криминальный потенциал на лицо. Гром пару секунд попялился на бумажки бессмысленным взглядом. — Это что? Хлопнуло изнутри тупой неповоротливой злостью, Дима даже ответить ничего не успел: — Я тебе кто, омоновец? Мы с тобой в следственном департаменте работаем, Дубин, алё! Какие митинги? — Да ты хоть дело посмотри повнимательнее! Повнимательнее — оказалось, конечно, ещё хуже. Какие-то там поставки оружия, распространение, наркотики, несовершеннолетние... И всё это на митингах, ну надо же. Отчётливо пахло каким-то проправительственным заговором. — Мы с тобой в полиции работаем, — лаконично напомнил Дима в ответ на эту мысль. — Мы не про-, а антиправительственные заговоры должны раскрывать. И унёсся ещё куда-то, у него в последнее время всё больше случалось дел в самостоятельной работе, без чуткого громовского руководства. Рос мальчик, занятым становился, Игоря аж гордость брала. Бумажки торчали из папочки тоскливо и мерзко. Хотелось важным делом заниматься, жизни человеческие спасать и не лезть не лезть не лезть в политику, ни за какие коврижки, но она, сука такая, находила сама — видимо, в этой стране по-другому и не бывает. От безысходности — лишь бы снова на эти листочки не смотреть — Игорь ткнул в свёрнутое окно и отдохнул немного глазами на маленьком злобном ублюдке, которому полиция уже не в силах была помочь. Вечный идеал человеческой несправедливости, чистейшей прелести чистейший образец. Никакой тебе политики, сплошная экзистенциальная философия... А, нет. «Свободу несправедливо осуждённым журналистам...», «Мы против жестокости силовых структур...», «Воскресенье, 16:00...» — хорошо хоть репостнул у кого-то, не сам писал. И чего ему, сучёнышу, не сидится... Гром искоса бросил взгляд на свои измозолившиеся руки и вдруг подумал тоскливо: «Жестокость силовых структур. Интересно, а когда я его головой об пол — это ведь тоже она была?» На душе собиралась непонятная вязкая муть. Уж лучше бы и правда там какой-нибудь оружейный заговор случился, на этом митинге. Кто-то прошёл мимо, задевая криво приютившуюся на краю стола папку. Игорь поймал её в последний момент, хлопнул устало прямо перед собой. Криминальный потенциал, значит, на лицо. Ну ладно, этот вопрос мы ещё изучим.

***

Изучать пришлось долго и добросовестно — не без помощи, опять-таки, Димы. Работали они, как оказалось, над несколькими фракциями одной и той же расползшейся по области группировки — Димина сидела где-то в Металлострое. Периодически они вместе мотались куда-нибудь выбивать информацию, и Игорь отдыхал душой — с Димой всё почему-то выходило в сто раз проще, в десять раз быстрее и в сто десять приятнее. Но в день икс он, как и следовало ожидать, укатил в свой Металлострой, оставив Игоря наедине с его душевной мутью и отрядом спецназа. Который пришлось, иронически вздыхая, вести на Сенатскую площадь. На Сенатской вечерело, вокруг кричали, топали и били людей прорезиненными дубинками, которые Игорь глубоко презирал. Он и дня, наверное, с такой не проходил, а сейчас с распаляющейся в груди злостью смотрел, как ломаются и гнутся под этими дубинками люди, как стелются к земле, и как над ними возвышаются гордые жестокие палачи — в масках, без лиц и опознавательных знаков. Я тут ловлю каких-то заговорщиков, — гадливо подумал он, — а эти, честно служа государству, избивают простых людей среди бела дня. Какой вообще смысл что-то пытаться изменить, если... Додумать мысль он не успел, потому что случились вдруг две вещи сразу — в толпе, ровно на ожидаемом месте, появился носатый мужик с подозрительным свёртком подмышкой, и откуда-то сбоку, издалека, прорвался дикий, по-индейски отчаянный крик: — Долой насилие и жестокость при задержании! — и крик этот был Грому болезненно знаком; что-то оборвалось в животе и ухнуло вниз от понимания — он тоже здесь, его тоже бьют. Дальше всё было как в тяжёлом глухом тумане — он, не чувствуя собственных ног, навалился на мужика, выбил из рук свёрток, проорал в рацию: — Давай! — и сейчас же со всех сторон завыли новые сирены, и полетели над толпой, перекрывая шум, новые, спокойные, уверенные голоса: — Внимание! Всем оставаться на своих местах! Не двигаться! Полиция ищет здесь человека с самодельной бомбой и всех, кто имеет при себе огнестрельное оружие! К нему уже кто-то продирался, и Игорь толкнул смятого в рог мужика прямо этому кому-то в руки, и попёр, загребая локтями, сквозь людские волны — туда, откуда доносился крик. Разумовский с расцарапанным и перекошенным от гнева лицом размахивал гигантским плакатом с надписью «Меня не возбуждает монополия государства на насилие» — и отбивался ногами от омоновца совершенно гигантских размеров. Омоновец в ответ размахивал дубинкой и всаживал её Разумовскому в колени — тот дёргался, вскрикивал, но позиций не сдавал и не опускал плаката. Игорь представил, какие следы останутся на этих коленках, и его замутило от какой-то неясной и жуткой мысли, подстёгивая рвануться в последний раз, изо всех сил швырнуть омоновца в асфальт. Торопливо крикнул: — Полиция! И тут же взвалил изломанное тело себе на плечи, не церемонясь особо, не заботясь о чужом удобстве — лишь бы вытащить его отсюда, всё остальное потом. Назад, сквозь море людей без дубинок, сквозь транспаранты и возмущённые выкрики пробился к свободному пятачку — и сразу же по спине заколотили, заорали с нотками паники: — Стой! Стой, говорю! У меня там остался... пистолет! Игорь явственно почувствовал, как по загривку скатывается капля ледяного пота. Разумовский свалился с плеч тяжёлым кулём. — Какой ещё пистолет? Ты в своём уме вообще? Ты что, знаком с уродами, которых там сейчас берут?! — Чего? Какой пистолет?! — проорал Разумовский, задирая кверху голову, видимо, чтобы хоть немного перекрыть беснующийся вокруг шум. — Я говорю, у меня там остался Олег! Друг мой! Мы с ним вместе пришли! Резко стало легче дышать. Морозный апрельский воздух заколол в лёгких. — Я без него не уйду! — продолжал орать Разумовский. — Он там прибьёт кого-нибудь, если меня не найдёт! Нас толпа разделила! — И что ты предлагаешь, назад туда лезть?! Разумовский метнулся было к плотной линии человеческих тел, но пробиться внутрь не удалось — отовсюду торчали локти, колени, все давили вперёд, чуть не падали друг на друга. — Олег! Олег! — вопил он, вытягиваясь в струнку и размахивая уцелевшей половиной плаката. — Я здесь! Э-эй! Игорь вдруг увидел шагах в десяти, в гуще толпы, очень высокого широкоплечего парня, мотающего во все стороны головой. Почему-то он именно таким себе и представлял Олега Волкова, от которого видел пока всего одну руку — темноволосым, угрюмым на вид, насколько вообще можно было разглядеть выражение лица с такого расстояния. Олег Волков явно не слышал истошных завываний друга и толкался на пробу в разные стороны. — Эй! — проорал вдруг Игорь, сам не очень понимая, что и зачем делает, и сжал Разумовского за талию, приподнимая над собой на манер короля льва. — Э-э-эй! Сергей, трепыхающийся над ним, скоординировался на удивление быстро и с удвоенной силой замахал плакатом, в крике своём уже немного срываясь на хрип. Олег, хвала небесам, его всё-таки услышал. Раздвигая людские волны умело выставленными вперёд локтями, он устремился навстречу, а Разумовский тут же извернулся и хитро лягнул Грома в грудь. Тот от неожиданности почти выронил его на асфальт. — Соблюдайте личные границы других людей, товарищ майор, — холодно, насколько позволял повышенный тон, бросил Разумовский, как только ноги его встретились с землёй. И тут же кинулся обнимать вывернувшегося к ним из толпы Олега: — Волков! Ты не побитый! — Серёга! Ты живой! — с тем же радостным удивлением отвечал ему Волков, высвобождая друга из остатков плаката. — А это ещё кто? — кивок в сторону Грома. — Это дружественный мент, — благосклонно махнул рукой Серёга. Жалоб на нарушение ментом личного пространства, на удивление, не поступило, чему Игорь тут же порадовался — он почему-то был уверен, что дерётся этот Олег очень хорошо. — Надо уходить, пока нас здесь всех не поубивали, — лаконично вступил в беседу он. — Давайте за линию, тут нормальная полиция приехала, будут оружие искать, — тут же спохватился, гаркнул в рацию: — Приём! Заканчивайте там! — и потащил злополучную парочку к ближайшему кордону. — Нормальная полиция, ага, рассказывай, — хмыкнул Разумовский, выворачиваясь из его руки. Волков только глазами зыркнул странно, но по этому зырку очевидно было: в нормальную полицию он тоже не верит. Игорь вывел их за полицейские машины, кивая по пути коллегам, вязавшим криминальный элемент, и чувствуя себя почему-то при этом многодетной матерью. Чётко обозначился в голове план — довести малолетних оппозиционеров до места проживания и сдать там кому-нибудь с рук на руки — но Волков смотрел волком, а Разумовский — змеёй, и план мог столкновения с реальностью не выдержать. — Так, вам в какую сторону? — спросил максимально твёрдо, тяжёлым взглядом гипнотизируя Олега. Разумовского при желании можно было взвалить на плечо и дотащить куда угодно, отделавшись, скорее всего, расцарапанной в кровь спиной, но этот был ростом практически с самого Игоря, и заставить его что-то делать наверняка было задачей не из лёгких. — А тебе за... — завёл было очередную свою шарманку Сергей, но договорить не успел — со стороны орущей и дрожащей, как студень, площади вдруг выскочил совершенно зарёванный мальчик и врезался прямо ему в колени. — А-ай, — прошипел Разумовский, сгибаясь от боли и неприязненно глядя сверху вниз. — Ты чего ревёшь? Где твоя мама? Мальчик задрал голову, посмотрел на него совершенно круглыми от ужаса глазами и вдруг зарыдал с удвоенной силой: — У меня не-е-ет ма-а-мы-ы! — Какое потрясающее совпадение, у меня тоже, — произнёс Разумовский куда-то в воздух и вдруг буквально сложился пополам, опускаясь на корточки — Игорь аж вздрогнул от неожиданности. — Папа у тебя есть? — спросил он как-то очень серьёзно и спокойно. — Бабушки-дедушки? А скажи-ка мне, где ты живёшь? Мальчик, в ответ на каждый новый вопрос отчаянно мотавший головой, провыл: — С воспитателями-и-и... — Понял, пошли, — совершенно будничным тоном объявил Разумовский и подхватил ребёнка на руки, поднимаясь. — Олеж, это сто процентов наш, до других далеко. Игорь с трудом подавил в себе желание предложить понести ребёнка — уже представлял себе вопросительно-презрительно вздёрнутые брови и ядовитую шутку про мента-телохранителя. Олег рядом с ним тоже сделал было какой-то приглашающий жест, но вовремя оборвал сам себя — пуганый, небось, был разумовскими закидонами. Странно было видеть и слышать этого нового Разумовского — сосредоточенного, спокойного, чуть напоминающего того художника с суши-палочкой в волосах, которым он умело притворялся поначалу. Сейчас в этом спокойствии не было ничего притворного — была необходимость поделиться им с другим, с удивлением понял вдруг Игорь. Они с Волковым плелись по пятам, обменивались периодически недружелюбными взглядами и вслушивались в негромкие, доверительные интонации разговора — будто беседа шла со взрослым и равным, а не с ребёнком. — У тебя много друзей? — Много... но над нами всё время дразнятся. И большие отбирают наши игрушки... — Слушай, а я как раз знаю один способ тебе помочь. Но ты должен пообещать, что никому меня не выдашь, хорошо? — Голос ещё немного стих. — Представляешь, на самом деле я не человек. Я птица, большая чёрная птица, которая прячется в теле человека, чтобы никого не пугать. Но у меня есть друг... Сколько тебе лет?.. Ты не поверишь, моему другу тоже четыре, и его тоже иногда обижают большие. И когда я про это узнаю, я прилетаю к ним по ночам и наказываю их. Что-то очень жуткое проскользнуло на секунду в этом безразличном рассказе, холодная злоба отливающих жёлтым глаз вдруг всплыла в сознании, и Гром поморщился. Волков взглянул на него искоса и саркастически хмыкнул — ему, видимо, было не привыкать. — Давай договоримся, — продолжал Разумовский, — в следующий раз, когда над тобой будут смеяться, позови меня, и я прилечу. Только невидимый, чтобы ты не боялся. И ты сразу станешь очень сильным и смелым. Веришь мне? Мальчик что-то промычал в ответ. — А к ним я обязательно приду той же ночью, и буду пугать их до утра. Так что ты больше ничего не бойся. Я теперь всегда буду рядом с тобой. — Нравится сказочка? — буркнул невнятно Волков — это были первые его слова, обращённые прямо к Грому. — Не знал, что он умеет так здорово придумывать, — честно ответил Игорь. Понять, нравится ему или нет, не получалось — уж больно жутко звучали слова про «пугать до утра». — А он не придумывает, — вдруг ухмыльнулся Олег. — Он вообще никогда ничего не придумывает. Разумовский впереди них вздёрнул плечами, поудобнее пристраивая убаюканного «сказочкой» ребёнка. Улицы погружались в сумрак.

***

Воспитательница средних лет, выбежавшая при их появлении на крыльцо, сначала заохала, принимая разомлевшего мальчика из Серёжиных рук, потом запричитала, вглядываясь в исцарапанное лицо самого Серёжи, потом принялась кричать, срываясь на визг, и у Волкова с Разумовским одинаково безжизненно обвисли руки и опустели глаза. Молча, замерев, как статуи, они слушали этот крик — будто спрятались от него куда-то внутрь себя. В этой их синхронности угадывалась многолетняя привычка. — Да как вы посмели, наплевав на всё, что в вас вложено?! Требовать чего-то попёрлись, у-у-у, неблагодарные! Ремнём вас надо было больше в детстве лупить, ремнём! — она задыхалась от бессильной ярости, будто и сама чувствовала — сквозь глухую стену, которую эти дети выстроили вокруг себя, до них больше не докричаться. "Неблагодарные" понуро молчали, Игорь тоже молчал, давя в себе желание развернуться и уйти. Нет, надо было остаться, надо было ещё спросить... Наоравшись всласть и даже немного охрипнув, воспитательница наконец повернулась к нему: — А вы, простите?.. — Майор полиции, Игорь Гром. Вот, привёл ваших мальчиков. На совершенно неподготовленную психику тут же обрушился новый поток причитаний и благодарностей, и спасти всех от этой пытки смог только неожиданно занывший, доведённый чужими воплями ребёнок. Тётка тут же погнала всех, как гусей, в здание, и Игорь, воспользовавшись общим замешательством, как-то за компанию тоже вошёл. Внутри всё было чистенько, пусто и мрачновато, как в какой-нибудь советской школе — холл, коридор, лестница, неубиваемые глянцевые пальмы в кадках. Идиллия. Воспитательница с мальчиком куда-то унеслась, по пути отвесив Волкову смачный подзатыльник — метила, кажется, в Разумовского, но промахнулась по высоте. Оба выдали синхронное безэмоциональное «ай», обменялись насмешливыми взглядами, а потом обратили эти взгляды на Игоря, неуютно сгорбившегося у двери. — Чего тебе от меня нужно, майор? — недружелюбно поинтересовался Сергей, ковыряя носком ботинка трещину в каменном полу. — Я вроде пока ещё никого не подрывал... если не ошибаюсь. — Я поговорить хотел, — буркнул Гром. — Обсудить один очень важный вопрос, — и посмотрел на Разумовского в упор, стараясь вложить в этот взгляд весь свой дар убеждения. Мальчишка, кажется, что-то всё-таки понял. — Ну пойдём, поговорим, — неохотно согласился он, оборачиваясь на Волкова. — Олеж, он щас воспитательную лекцию мне прочитает о том, что не надо людей поджигать, и тогда я приду. — Окей, — легко согласился Олежа и красивой профессиональной трусцой взбежал по лестнице — будто его и не было. — Пойдём, там диванчики, — на удивление спокойно сказал Серёжа, вместо того, чтобы вцепляться Игорю в лицо. На диванчиках под пластиковой зеленью сиделось уютно и по-домашнему — свет приглушён, где-то в глубине коридора шумит запоздалый пылесос. Доверительная пионерская атмосфера пудрила мозг — расслабляться рядом с Разумовским не стоило. — Олежа этот твой не знает ведь, насколько всё плохо? — Игорь сразу решил зайти с козырей, чтобы понимать потом, на какие рычаги давить. Разумовский сумрачно кивнул. — Ты же на каком-нибудь митинге вот это, — рука сама потянулась к спрятанному под курткой животу, — вот это получил, да? Тебя дубинками так измолотили? Так нахрена же ты снова на них ходишь, придурок, совсем надоело жить? Разумовский уже знакомо скривился, ускользая от чужой руки. — А может я как раз и хожу, чтобы в мире этого было меньше, — выплюнул он сквозь сжатые зубы. — Да чтобы этого было меньше, нужно перестать лезть под их палки! — рыжий придурок злил. Злил своей непробиваемостью, обречённой и перманентной злобой заранее и на всех, злил тем, что ни одним из своих острых углов не желал вписываться в громовскую картину мира. В этой картине полицейский был последним прибежищем несчастного и беззащитного. Тем, к кому можно было прийти, когда рассыпался мир. Мир Разумовского, видно, рассыпался давно и безнадёжно, и плевать он хотел на то, что осталось. — Слушай, ты, спаситель человечества, — яростно прошипел этот несчастный и беззащитный. — Как у тебя всё просто выходит: сиди дома, веди себя хорошо, и тогда плохие люди тебя не тронут! Не бывает так, понял? Отвяжись ты от меня уже, чего ты за мной ходишь? — Да помочь я тебе хочу, идиот, — устало выдохнул Гром. — И город заодно спасти от твоих покушений, ты же вырастешь — с катушек слетишь! Ты человека хотел подорвать, Разумовский. Пусть даже и мудака, но человека. Разумовский встал, поморщившись, и очень устало сказал: — Можешь ещё закончить тем, что этот человек просто выполнял свою работу. Что ему ещё, бедному, было делать, если он работает в росгвардии, да? Следовал приказам начальства. Гром молчал. Смотрел в глаза этому изломанному, перебитому до костей дикому зверёнышу и не знал, что ему ответить. В чём-то он был страшно перед Разумовским и ему подобными виноват, а в чём — понять не мог. Только чувствовал опять тупую мутную тоску. — До свидания, товарищ майор, — бросили ему из темноты коридора последнюю подачку. — Очень вас прошу, пусть этих свиданий больше не будет. Уже по дороге домой, рассеянно отвечая на телефонные поздравления от начальства, Игорь вспомнил вдруг, что ещё крутилось на языке — но так и не успело оформиться в полноценный вопрос. Каким образом Разумовский смог отыскать того конкретного омоновца, который его избивал? По айпи, что ли, вычислил?