О чем молчит лес

Пролог

      Огромный зверь, похожий на волка, и отличающийся от того, пожалуй, только более длинными лапами, летел через поле к темнеющей чащобе, за ней — спасительная река, бурная синяя лента которой защитит его от погони. Он устал, ноги подкашивались. Встречающиеся на пути соцветия чертополоха больно били по нежному носу, застревали в серо-стальной жесткой шерсти, саблевидный хвост отяжелел от сухих колючек. Острые грани осоки резали подушечки лап. Зверь остановился, тяжело дыша высунул язык — густая слюна стекала с него, оглянулся, преследователи были все ближе. Темно-рыжая полоса шерсти на позвоночнике вздыбилась — слышался лай собак, эти гончие были намного мельче его и их небольшую свору он мог бы разметать в считанные минуты. Но страшнее были люди. На лошадях, с оружием, вот главная опасность. Зверь выкусил из шерсти несколько мешающихся колючек, зеленые глаза блеснули ненавистью и болью: всего пару часов назад из всей стаи он единственный остался в живых. Ненавистные люди не пожалели даже новорожденных щенков, с довольным кличем расстреливая их, совершенно беззащитных…       …Черный лес, заваленный сухостоем, был уже совсем близко, когда преследователи, раскусив его намерения, изменили план преследования. Теперь лай собак и нервное ржание лошадей раздавалось левее, заставляя свернуть его от назначенной цели, держа на открытом пространстве. Зверь обреченно взвыл, поняв их план, но вступать в открытый бой было равносильно смерти. Надежда еще теплилась в нем, хотя силы уже фактически иссякли. Все чаще он останавливался, пытаясь отдышаться, все ближе были ненавистные люди.       Высокий обрывистый берег реки был уже близко, но преследователи были еще ближе. Зверь оглянулся: из толпы отделился всадник на пегом коне — тот недовольно мотал головой, раскидывая клочья пены. Скакуна до последней минуты удерживали, чтобы сберечь силы для последнего рывка. До спасительного берега оставалось меньше версты, зверь ускорил свой бег, надеясь успеть. Конское ржание было уже фактически за спиной, слышен был довольный клич охотника:"Ату его, ату!», раздался выстрел, затем второй. Зверь менял направление, метался из стороны в сторону, надеясь сбить преследователей, не давая им прицелится.       Загрохотали ружья остальных, свинцовая дробь дождем осыпалась позади него, но и обрывистый песчаный берег был уже близко, совсем… Еще немного, последняя пара сотен саженей, как боль обожгла спину, затем плечо. Зверь взвыл, чувствуя как хлещет его кровь, как вместе с ней иссякают его силы, как немеют лапы. Немного, еще немного. Над головой просвистела петля аркана, но зверь смог уклониться от него. Пусть смерть в пучине реки, но не среди довольных, беснующихся охотников.       Последний прыжок, на мгновение он замер на самой кромке берега, оглянувшись на преследователей, вырвал из множества лиц одно, самое ненавистное, и прыгнул вниз. Ледяная вода закрутила в водовороте, проникая в горло, душа, убивая. И прощаясь с жизнью, он жалел только об одном — он не успел отомстить. За убитых отца и мать, за брата и сестру. За всю стаю, прежде не одно поколение жившую бок о бок с людьми, и которую эти же люди в один момент поставили в ранг «опасных»…       Всадник остановился, слез с тяжело дышащего коня, подошел к краю обрыва, посмотрел вниз — бурная, изобилующая водоворотами, лента реки не дала бы и шанса выжить. Тем более, раненому зверю. Он сплюнул вниз и обернувшись, крикнул остальным. — Это последний… Теперь земля наша!

Часть 1

      Дед Евсей, старый охотник, неторопливо брел через лес, к берегу реки. Еще вчера, с вечера, он поставил морды и хотел их проверить. Пегая лаечка, Молчан, шустрил рядом, периодически ныряя в кусты и кого-то вынюхивал там, громко фыркая.       Евсей был стар… Пожалуй старше всех в селении. Пережил свою жену, Любушку, и сына. И внучку, умершую вместе с семьей во время морового поветрия, косившего округу годин пятнадцать тому назад. Единственный, кто остался из всей его, и без того немногочисленной, семьи — это правнучка, Светослава, Светочка. Пожалуй, только она и удержала его на этом свете, когда он с сухими глазами, устанавливал очередной крест над крохотной могилкой под звон кадила и бормотание местного священника. Светловолосая девчушка терла кулачками глаза, задыхалась от кашля, что разрывал легкие и цепляясь за его штаны, тихо всхлипывала:       — Деда, ты же не умрешь? Деда, не умирай!       Собрав последнюю страшную жатву, болезнь отступила, оставив в покое поредевшее селение. А старый охотник, желая сохранить единственное оставшееся в живых, самое дорогое ему существо, загрузил в повозку правнучку, немногочисленный скарб, привязал к задку телеги недовольно орущую корову и окончательно переселился в лес, на старую заимку. И без того необщительный, он стал полным отшельником, и появлялся в селе лишь за тем, чтобы продать на местной ярмарке шкурки зверей заезжим купцам, которые, буквально дрались за связку редкостной красоты соболей, роскошных куниц, или купить необходимые припасы. Но при этом не жалея алтынов на цветастые пояски или хорошую одежу и обувку, на сладости, лубяные книжки и прочее, что мило детскому сердцу.       Деревенские бабы бурчали на него: дескать, сам бирюк и правнучка одичает без людев. Мыслимо это — девку в лесу держать, где ты там ей жениха потом найдешь, медведЯ, если что. Но Евсей только отмалчивался, но пару лет спустя все-таки привел Свету в село, к старосте.       — Ты это, Окинфий, Светочку грамоте обучишь? Негоже девке неграмотной быть. А то я сам знаешь, не шибко силен в энтом деле. Ежели книжки какие надоть, то до городу доеду, куплю.       Вопреки ожиданиям селян, девчушка не казалась дикаркой — шустрая, с милыми ямочками на щеках и серыми любопытными глазами, которые, казалось, впитывают в себя все, что окружало ее. И теперь дед появлялся в селе чаще — иногда два, а то и три раз на неделе, дожидаясь конца уроков в местной харчевне. Девочка оказалась не только шустрой, но и умной, махом поглощая знания. Читать и писать она обучилась быстро, а от местного попика нахваталась еще и иноверского. Евсей не препятствовал, наоборот, был горд ее успехами.       Местные бабы опять ворчали: на што девке грамота, вот замуж выйдет и некогда будет ей книжки мусолить. Али ты ее замуж за прынца готовишь? Дак им тож грамотные без надобности. Да и где там прынцы, в твоих дебрях?       Местный священник предлагал отправить ее в город. Там у него есть знакомая мать-настоятельница, выучится при монастыре — глядишь и в люди выйдет. Слушая такие речи, Евсей мрачнел, понимая, что согласись — и он останется в одиночестве, а с другой стороны, негоже девчушке и дальше в лесу сидеть. Скрипя сердцем, старый охотник все-таки предложил правнучке поучиться и дальше, но та вцепилась в него, дергая за сивую бороду:       — Деда, я тебя одного не оставлю! Ты же сгинешь один! Мне и в лесу с тобой хорошо…       Старик только тяжело вздохнул — упряма, как и весь их род. Так и покатились годы, только теперь с одним изменением. Перед зимней ярмаркой Евсей запрягал в сани старого меринка, грузил весь мех, что удавалось ему добыть и вместе со Светославой отправлялся в город. Там и цена на шкурки повыше, да внучка может что себе прикупит, на людей посмотрит, глядишь и согласится остаться.       Любопытные кумушки, после первого же приезда сунули носы в сани.       — Вот старый болван! Нет чтобы девке приданое копить, он книжки ей бярет. Что там хорошего-то? Буковки-то вязде одинаковы.       Евсей в сердцах плюнул и дернул вожжами, подгоняя коня. Половина книжек, что они везли — были о лекарстве, и о травах.       …И сейчас, бредя по лесу, он думал: а так ли были неправы бабы. Может не стоило запирать Светочку в лесу. Ее ровесницы уж заневестились, а дочь старосты, по слухам, замуж аж за сына местного воеводы выскочила. А здесь, в лесу какие женихи… Прожил бы один… Как нибудь… Да и смерть уж не за горами: он чувствовал, что и ноги иногда уже не те, и глаза подчас подводят. Только охотничья удача пока не подводила и тайная кубышка все наполнялась и наполнялась не только серебряной деньгой, но и золотыми червонцами. И там же, в потайном месте лежал пожелтевший листок с посланием от сельского попика к той самой матушке-настоятельнице…       Забывшись в своих невеселых думах, Евсей понял, что где-то впереди, у самой реки, истошно, с подвыванием, заходится в лае Молчан. Из всех голосов и интонаций пса, эта старому охотнику была явно незнакома и он поспешно заторопился на зов.       Первое, что бросилось ему в глаза, когда он выскочил на песчаный берег — это Молчан, суетившийся возле зарослей камыша, откуда торчала человеческая рука. Осторожно раздвинув твердые стебли, Евсей обнаружил, что она принадлежит молодой девушке, наверное ровеснице его Свете. Она лежала на спине, недвижно, домотканая сорочка задралась до бедер, обнажив жилистые худые ноги и старик стыдливо отвел глаза, одергивая ткань. Казалось, девушка была мертва, и только длинные светло-каштановые, с многочисленными седыми прядями, волосы расползались по воде и слабое течение шевелило их, словно живых.       «Утопленница, штоль…» — грустно подумал Евсей, шуганув лайку, и склонился к своей находке. С удивлением обнаружив, что жизнь слабо, но теплится в ней, он уцепился за плечи девушки и потянул ее из зарослей на берег. Та закричала от боли, но тут же затихла, снова потеряв сознание. Старик выдохнул, и выпрямился, не зная что делать. Девчушка была ему не знакома, явно не из местных. Может из селения где-то выше по течению? Он перевернул ее набок и охнул — наискосок, вдоль спины и по плечу тянулся длинный незаживший ожог от ружья. От силы ему было несколько дней, да еще острые стебли камыша основательно разодрали едва поджившую рану. Дед зачесал бороду, но времени на раздумья было мало — найденыш и без того была едва жива, бледная, словно смерть, что сейчас фактически нависала над ней.       Старик кинулся к зарослям ивняка, на ходу доставая из-за пояса длинный тесак. Нарубив гибкие стебли, он соорудил из них своеобразные волокуши, кинул на дно свой сермяк и как можно осторожнее переложил на него находку спиной вверх. Он тащил волокуши по лесу, и истово молился как тогда, много лет назад, когда просил о спасении своей семьи. Пес то отбегал вперед, то возвращался, и помогал тянуть, цепляясь зубами.       — Молчанушка… — Евсей остановился, вытер со лба пот. Тащить через лес, по траве, волокуши одному было неимоверно тяжело. — Свету, Светочку позови.       Молчан рыкнул и вцепился в толстые ветки.       — Молчан, домой! — Старик добавил строгости в голос. — Света! Дом! Звать!       Пес недовольно закрутился, но голос хозяина и его команды не оставляли ему выбора. Он сунул морду в волокуши, лизнул в лицо девушку, тихо проскулил: дескать, держись и со всех лап кинулся домой, за помощью…       …Вой умирающих соплеменников, выстрелы, лай собак, конское ржание — все смешалось в одну большую безумную какофонию. Вот вожак в нечеловеческом прыжке обернулся, одевшись в серебристую шкуру, и тут же, сметя с лошади всадника, смял мощными челюстями его горло. Но грянул выстрел и он замер, даже в посмертии не отпуская врага. Мать, сунула ей в руки братика с сестренкой, которым от силы исполнилось месяц, крикнула: «Беги, спаси их!», с вилами кинулась на нападавших, и через пару мгновений она услышала ее предсмертный вой.       Она бежала, сколько было сил, но ноги подводили ее — нести в руках двух хоть и крохотных, но тяжелых щенков, было трудно, подол сорочки путался. Была надежда спрятаться, пересидеть… Она пересекла границу селения и, пытаясь отдышаться, замерла в перелеске. Если бы не гончие, у них бы был шанс, но визгливый лай собак оповестил охотников о том, что есть еще живые. Она снова подхватилась, с трудом продираясь сквозь заросли молодых березок. Но погоня уже была близко, совсем… Сильный удар в спину, она упала, ударившись головой о вывороченный комель и выронив из рук, все что осталось от ее семьи. В полузабытьи она слышала короткий предсмертный визг ее братика и сестренки. Задыхаясь от ненависти, она резко перевернулась, оборачиваясь, и прыгнула, не метясь, на запах оружия. Преследователь завыл от боли, выронив ружье, и падая на колени. Клацнули зубы и он замер неподвижно, устремив остекленевшие глаза к небу. Собаки бестолково метались рядом с ним, не желая вступать в схватку с заведомо более сильным противником. Она склонилась над крохотными неподвижными тельцами, лизнула их, надеясь, что они еще живы, но безнадежно. Тоскливый стон оставшегося в одиночестве зверя вырвался из ее глотки…       — Девонька, девонька! — раздался незнакомый старческий голос и чьи-то руки погладили ее по голове, — не плачь… Светочка, кажись пришла в себя. Выжила наша утопленница… Я ужо и не верил…       До тонкого обоняния девушки донесся запах. Она втянула его глубо в себя, потому что он показался ей настолько родным, как будто она вернулась домой, в свою стаю. Как будто ничего, никакой бойни не было и в помине. Она сейчас откроет глаза и окажется в горнице, на любимой лежанке. Мать достает из печи хлеб, рядом, шутливо рыча друг на друга братик с сестренкой, а все что произошло — это просто сон, страшный в своей реальности.       — Деда, помоги мне ее приподнять. Я напою ее, — раздался мелодичный женский голос и четыре руки обхватили ее тело, помогая приподняться.        От резкой боли в спине она едва не взвыла, но закусив губу, удержалась. Только легкий стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Если бы она могла сейчас обернуться — было бы легче, намного, по крайней мере, не так больно… Но опасно, смертельно опасно. Она слизнула с губ выступившую кровь, приоткрыла глаза, изучая тех двоих, которые вырвали ее из лап смерти. На их лицах не было отпечатка злобы и ненависти, только сострадание. Девушка и старик. Судя по запаху — родственники, скорее всего дед и внучка. Оба сероглазые, но одни светились молодостью и задором, а другие уже затягивала синеватая пелена подступающей старческой катаракты.       К ее лицу поднесли глиняную кружку, она потянула носом — пахло травами. Ничего опасного не было: уж ее племя знало в них толк — только обеззараживающие, ранозаживляющие, поднимающие тонус, придающие силы. Будь она в родном обличье — она бы нашла в лесу еще другие, и процесс заживления шел бы быстрее, но и эти пока сойдут. Девушка протянула губы, медленно втягивая в себя теплую жидкость. По пересохшему, отвыкшему глотать горлу, потекла живительная влага. Она глотала ее жадно, захлебываясь, чувствуя как медленно силы втекают в нее, но вместе с ними накатывала и бесконечная усталость. Борясь со сном, она моргала глазами, пытаясь разглядеть в окружающих ее людях хоть малейшие искорки опасности, но не нашла. И когда прозвучал вопрос: — Как тебя зовут-то, дочка? — она, вновь впадая в беспамятство прошептала: — Диана… зовите меня Диана…