О чем молчит лес

      Необъятные сосны тихо шумели, упираясь почти в самое небо и легкий ветерок колыхал их макушки. Величавые исполины, прожившие не одну сотню лет, много повидавшие, они свысока смотрели на девушку, сидевшую на нижней ступеньке крыльца старой заимки. Это худенькое печальное создание было им практически незнакомо. Весть о гибели ее стаи донеслась и до этого леса от того, другого, что находился в сотне верст отсюда.       Оборотни были детьми того леса. В отличии от прочих четвероногих, существующих одними инстинктами, они были разумны. Шумными, как и все дети, но при этом — заботливыми. И лес платил им. Знаниями, которые были доступны только ему. И теперь, оставшись в одиночестве, он печально шелестел кронами, донося издалека просьбу о помощи последнему оставшемуся в живых.       Сосны приняли просьбу, но все, что они могли сейчас сделать — это утишить ее горе, донести до ее разума, что она не одна. Спеть песню…       О весне… О том, как ласковый, уже теплый ветерок, сменив порывистый вьюжный ныряет в макушках, обещая скорое тепло. О лете… О том, как солнечные лучи пронизывают каждую иголочку, как обтекают мощные стволы и смола, стекая по коричневой кожуре, дарит неповторимый запах соснового леса. Об осени… О том, как падают жёлтые иголочки и холодный, мелкий дождь предвещает скорые морозы. О зиме… О том, как тяжелые снежные шапки тянут к земле хрупкие иголки и лютый мороз заставляет скрипеть могучие ветки. О смерти… О том, как крошечные семена, упавшие в землю и напитавшиеся водой и солнцем, умерли, успев дать пищу новым крошечным мохнатым росткам. Спеть песню о вечном круговороте жизни и смерти…       Диана, задрав голову и щуря глаза, отливающие сосновой зеленью, всматривалась в небо, откуда доносилась извечная песня и чувствовала, как боль потери постепенно растворяется, исчезая в небесном эфире и на смену приходит горечь. От того, что она не сможет предать тела земле, как полагается по их обычаю. Когда самый младший член стаи, уже способный оборачиваться, садит на могиле усопшего саженец дерева, отдавая последнюю дань благодарности. И именно это сочетание ушедшей жизни и новой и создает тот самый бесконечный цикл, о котором сейчас пели ей эти исполины…       Ей хотелось, обернувшись в свою серую шубку, нырнуть в чащу, и втягивая запах теплой земли бежать на поиски другой стаи. Они бы приняли ее, укутали теплом заботы, родными запахами, заменили погибшую семью. Но она не может, не имеет права, по крайней мере — сейчас. Диана дала слово своему спасителю, которое, как и любой оборотень не сможет нарушить…       …Диана осторожно приподняла голову, выныривая из мягкой перины. Разорванная выстрелом спина болела уже намного меньше, а если сильно не дергать рукой, то рана плече даже почти не ныла. Небольшая комната, освещаемая лишь слабым светом сквозь маленькое слюдяное окошко была пуста, но слышно было как кто-то тихо, почти бесшумно двигался по горнице. Вот шаги приблизились и в комнатку неслышно вошел старик. Судя по тому как он двигался — матерый охотник. Она помнила его — видела, когда приходила в себя. Его и еще… Девушка… Молодая, скорее всего ее ровесница.       При виде его лица — напряженного, с сурово сдвинутыми лохматыми бровями, Диана вздрогнула, сжалась, готовая в любую секунду обратиться и бежать отсюда прочь. Возможно, она даже успеет обернуться, если его рука, сейчас расслабленно висящая вдоль тела не выдернет из ножен огромный охотничий нож. Но вопреки опасениям, старик даже не двинулся в сторону кровати, а уселся несколько поодаль, на лавку, погладил широкой ладонью окладистую бороду.       — Не боись, девонька… — прогудел он, — …ничего тебе не грозит. Заимка моя в лесу, до деревни десяток верст, а здесь — только я да внучка моя. Вот только понять не могу, что же с тобой случилось. Пошто твоя стая тебя не разыскивает. Времени-то много прошло. Десяток дён уже… — и хмыкнул, глядя в широко распахнутые зеленые глаза.       — Вот, гляди… — охотник взял с лавки аккуратно сложенную сорочку, провел пальцем по вышитому по вороту орнаменту. — Такие только оборотни вышивают, ваш узор-от. Да и нитки не человечьи. Шерсть энто. Волчья…       — Мамкина… — губы Дианы дрогнули, она с трудом удержалась, чтобы не завыть от тоски и одиночества. — Некому меня искать. Нет их больше никого. Убили, всех, даже щенков. И мамку, и батю, и брата с сестрой. Всех…       Старик охнул, привстал и снова упал на лавку.       — Кто же на такое пошел-от? Наши народы завсегда жили в ладу друг с другом, хоть ваше племя и держалось особняком, жили в лесу.       — Не знаю… — девушка, отвернувшись от него, уткнулась носом в подушку, чтобы этот странный старик не увидел ее слез. — Они просто налетели на поселение, на лошадях, с собаками, с ружьями…       Неожиданно тяжелая ладонь легла на ее голову, она сжалась, не зная чего ожидать, но дед осторожно погладил ее по каштановым волосам, заплетенным в тугую косу.       — Сиротка, значится, ты теперь…       — Нет… — возмущенно рыкнула Диана, даже попыталась подскочить, но от резкой боли в спине тут же упала обратно. — …пока жив хоть один оборотень в этом мире… Я должна… найти других.        — Вот об этом я и хотел поговорить с тобой, дочка… — вздохнул охотник.       Девушка насторожилась, звериное чутье подсказывало — что-то в его словах окажется то, что не понравится ей.       — Не торопись уходить… — вздохнул старый охотник. — По крайней мере, не сейчас, — и торопливо добавил, словно ожидая что в любую секунду перед ним окажется не раненая девушка, а зверь. — Вы, оборотни, всегда держали свое слово, а ты обязана мне жизнью. Жизнь за жизнь…       — Я должна кого-то убить? — тихо прорычала Диана. Она даже не предполагала, что такой безобидный на вид старик, пусть даже и охотник, привыкший отнимать жизни, окажется настолько кровожадным. И от одной только мысли о том, чтобы причинить вред кому-то, кто не сделал ей ничего дурного, ее просто выворачивала ее наизнанку. Но он прав. Долг есть долг.       — Не бойся, дочка. — Дед вновь погладил ее по голове заскорузлой ладонью. — В том, о чем я тебя попрошу нет ничего, чтобы шло супротив ваших обычаев. Наоборот, я прошу защитить. Светочку, внученьку мою. Единственную, кто у меня остался из семьи.       — Я стар… — охотник осел на скамейку, вздохнул. — Уж очень стар, и чую, что недолго мне осталось топтать землю. — А Света, мой свет в окошке — юна еще. Доверчива и наивна. Надо было по отрочеству еще в обитель отправить, да не согласилась она, из-за меня, пня старого.       — И что я должна делать? — непонимающе нахмурилась девушка. Она сама еще, не достигшая полной зрелости и никогда не бывавшая дальше ярмарки ближайшей деревни, знала о людях еще меньше.       — Чутье оборотня… — Я знаю, есть у вашего племени такое, нутром… — старик ткнул себя кулачищем в грудь, — …чуете. Охранитель Светочке требуем, пока она не найдет себе мужа доброго али место, где она будет в безопасности. От людей, что могут замыслить супротив нее недоброе. И тогда твой долг будет исполнен.       Диана понимала, о чем он говорит — еще будучи ребенком, на ярмарке она видела людей, словно с насквозь прогнившими душами. Даже находясь рядом с такими людьми, обонятельные рецепторы забивались вонью настолько, что хотелось чихать. Она искоса глянула на деда — тот смотрел на нее с ожиданием, ни доли фальши, либо агрессии в нем не чувствовалось — только бесконечное беспокойство.       — Ваша внучка знает кто я?       — Нет… — мотнул головой охотник. — Ты сирота, сбежала от недобрых людей, что замыслили тебя силой взять. Вот и все что ей надобно знать… А для деревенских придумаем свою байку, чтобы слухи не распускали. По рукам? — он протянул огромную ладонь. Девушка обхватила ее пальцами наискосок, слегка сжала, старик охнул — он не ожидал, что в таком хрупком теле таится столько силы. — Зови меня дедом Евсеем, али просто дедом…       …Ее воспоминания прервало недовольное мычание и сквозь невысокий кустарник пробилась сначала черно-белая рогатая морда с большими грустными глазами, а затем и все остальное. Корова шумно выдохнула и остановилась у сарая, оглядываясь. Следом вынырнула тоненькая фигурка. Света отряхнула сарафан от листвы.       — Фу, Милка, ну ты и горазда бегать… — И увидев на крыльце Диану улыбнулась настолько радостно, что казалось перед ней не абсолютно чужая девушка, а кто-то очень близкий и родной. — Проснулась? Вот и отлично! Сейчас молочка надою, свежего попьешь, а то совсем исхудала. Потом ужинать пойдем…       Она шлепнула корову по крутому пятнистому боку — та в очередной раз шумно вздохнула, двинулась с места и медленно скрылась в темноте сарая.       — А дед Евсей где? — поинтересовалась оборотень, отрываясь от теплых ступеней. — Давай я…       — Сиди, — отмахнулась Света, — отдыхай. А деда в лес пошел, на кабана или косулю, что попадется. Откармливать тебя будем, а то в чем только душа держится?       — Один? — охнула Диана, зная насколько опасен разъяренный кабан, особенно раненый.       — Не, с Молчаном, — девушка нырнула следом за коровой, забрякала подойником. — Он завсегда только с ним ходит. Привычка…       Слушая, как вжикают о подойник струи молока, девушка почувствовала себя стесненно, нежданным и мешающимся гостем, что нарушил обычный ритм их жизни.       — Тоже мне, защитница… — проворчала она себе под нос, с трудом подавляя желание обернуться и бежать сквозь чашу, вынюхивая следы. Поднимая морду вверх, втягивать обожаемые запахи леса — прелой листвы и хвои, паутины, что запуталась в ветках, а потом растянуться на залитой солнцем прогалине, и закрыв глаза, слушать, о чем шумит лес.       Заблудившись в своих мыслях, Диана даже не услышала, как закончилась дойка и пришла в себя только когда поняла, что ее зовут. Света сидела рядом с ней на ступеньке крыльца и протягивала глиняную кружку.       — Вот пей, а то ты совсем тростиночка, а тебе выздоравливать, сил набираться надо.       Девушка благодарно кивнула, принимая кружку и неторопливо, начала потягивать еще теплое молоко.       Евсеева внучка перекинула на плечо косу и принялась расплетать-заплетать ее кончик, с жалостью глядя на девушку.       — Мне деда сказал, что тебя обидеть хотели. Не бойся, здесь тебя никому в обиду не дадут… — Диана даже поперхнулась, слушая ее слова — это она должна защищать и оберегать внучку деда Евсея, а не наоборот.       Света забрала у нее кружку, тыльной стороной ладони вытерла с подбородка капли молока, и девушке неожиданно захотелось прижаться к этой руке всем лицом, втягивая в себя ее запах, пахнущий чем-то родным и близким.       — Ты мне сестренкой будешь! — решительно постановила та, поднимаясь с крыльца и потянув за собой Диану. — Травками будем заниматься, мы с дедой много книг привезли из города.       Оборотень внутренне хмыкнула — пожалуй, в этих людских книгах написано едва ли десятая часть того, что знает она, малолетка. И уж явно сотая того, что знала супруга вожака, знахарка стаи.       Неожиданно из-за кустов вынырнул Молчан, единожды тявкнул, слегка, одними губами дернул за подол Свету, зовя за собой.       — Ой, деда кого-то подстрелил, ему одному не дотащить. Ты занеси подойник в избу, а я побегу, помогу.       — Я с тобой! — дернулась было Диана, но девушка мотнула головой.       — Куда, сдыхоть? Тебя же ветром качает… — и тут же скрылась в сараюшке, чем-то загремела.       Оборотень растерянно перевела взгляд на пса, тот ответил ей ехидным взглядом.       «Где?» — коротко, сквозь зубы, рыкнула она.       «Далеко… час рысцой…» — так же ответил Молчан.       Внучка Евсея вынырнула из сараюшки, таща за собой волокуши.       — Ты иди в избу, вечереет, простынешь. Мы, наверное, не скоро. Пошли, Молчанушка… — и они с псом исчезли в чаще леса.       Девушка посмотрела на заходящее солнце, что то прикинула на пальцах и скрылась в лесу…       …Вернулась она, когда уже почти смеркалось. Недовольно фыркая, разложила на крыльце свою зеленую добычу. Если бы она не боялась выдать себя перед Светой слишком быстро зажившими ранами, то, обернувшись, она, смогла бы добежать до кромки леса, где, по-приметам, должен был расти золотой ус, и за несколько дней она бы полностью пришла в форму.       Кое-что быстро прожевав сырым, что-то свернула в пучки, и морщась, коротко подвывая от боли в заживающей ране, залезла под крышу сараюшки, где и развесила их сушиться. Затем вернулась в избу и загремела черепками, разливая молоко. Один чугунок поставила томиться в печь, остальное распределила по горшкам — пусть отстаиваются сливки. Пока руки работали, в голове вертелась только одна мысль.       Теперь раны затянутся намного быстрее, но при этом слишком скорое излечение не будет бросаться в глаза, и она сможет приступить к выполнению своего долга. А потом… Диана вздохнула. Потом когда-нибудь она найдет себе новую стаю…