Глубокое погружение или «Для тебя всегда открыто»

Кажется, это было летом. Да, точно, определенно лето. Август месяц, самый пик сезона кратковременных любовных волнений сердца, и не совсем чтобы так уж кратковременных волнений половых органов, что обычно поднимали белый флаг после не очень удачного сезона любви. Если присмотреться, то можно было бы заметить, что именно в августе парковки приватных клиник и некоторых больниц были до отказа забиты иномарками, а почему? Да потому что люди, у которых слишком много денег и нерастраченной любви, искали помощи, так как растратив второе тут же возникала необходимость растратить первое. И нет, не на цветы, свадебные кольца, праздничные салюты с сердечками. С не очень веселыми лицами они несли свои деньги в обычно угловой кабинет одного конкретного назначения, куда попали, во всех смыслах этого слова, по назначению. И попали, и по назначению. Справедливо ли? А как же, за любовь надо платить, причем далеко не разбитым сердцем, а зачастую разбитыми… — Доктор! — чей-то встревоженный голос приближался к хижине, что, каким бы странным совпадением это ни было бы, находилась как раз на углу деревни, почти примыкая к лесу. — Доктор, беда, скорее! Ах да, деревня. Сяо Синчэнь, который на тот момент отрабатывал практику, еще не был погружен в чудный мир дисфункции мужских половых органов, так как, вот же странность, деревенские оказались на удивление здоровы. Ну, конечно, было пару локальных случаев, связанных с венерологией, но в основном крутых источников распространения заразы не было. Люди, которые были здесь всю жизнь и практически не выезжали в город, не привозили оттуда сюрпризы в крытой коробочке под названием «залет», а потому оценив крепкое здоровье местных жителей Сяо Синчэнь даже невольно задумался о том, что подобные места и правда рай для «голого» секса. Ну, на тот момент он, который еще с детства разобрался в своей сексуальной ориентации, был приятно впечатлен этим открытием, так как уже какое-то время проводил в компании нескольких молодых парней, что скрашивали его не слишком интересное пребывание здесь. На самом деле каким бы ты врачом ни хотел бы стать, границы твоих познаний должны быть очень широкими, поэтому пусть он и хотел стать андрологом, но почему-то первая четверть его практики уж больно обильно включала в себя квалификацию венеролога, что он даже задумался, а не продолжать ли плыть именно в этом направлении… Что же касается парней, с которыми он проводил время, то уже второй месяц колеся от одной деревне к другой, он, можно сказать, наслаждался молодостью и радостями любви, и по странному стечению обстоятельств не он её находил, а она его. Эти местные парни разоблачали его так быстро, что Синчэнь не понимал, ну как такое может быть? Он ничем не выдавал себя, никаких намеков не бросал, с большой ответственностью и профессиональной отдачей исполняя свою работу, но… они все равно его разоблачали. Странно, но в большинстве мест, где он бывал, к подобному относились более чем нормально, даже сказать проще. Людей странным образом не интересовало, что может происходить в доме, где живет пару или даже больше мужчин. Женщин то же самое касалось. У мужчин, конечно, было больше авторитета и власти, поэтому им было легче, но до чего был удивлен Синчэнь, когда однажды услышал, как две женщины обсуждали похождение супруга налево, причем к мужчине. И та лишь махнула рукой, сказав, что это самый лучший вариант неверности, так как мужчина не забеременеет и из семьи не уведет. Те мужчины были друзьями, жили в одной деревне, причем в соседних домах. Всё было так спокойно и близко, что мысли о побеге в стиле Шекспировских пьес и не возникало. Ну ходит и ходит, но ведь возвращается. Да и друга того все знали, не чужой человек. Что же поделать, если столь чрезмерная любовь вот так проявила себя, не на костре ведь жечь, что за глупости. Да и супруга та после шестых родов сильно к брачному ложу поохладела. Что же ей, силой через себя переступать, если она хоть и подпускает к себе, но ни в теле, ни в душе желания нет. Пусть себе ходит к «другу», тем более что ни на ритм жизни, ни на заботу о семье это не повлияло. В общем, много чего узнал Синчэнь, колеся в местах, где истоки человечности были в самой простой и одновременно откровенной и неприкрытой форме, и единственный раз, когда он столкнулся с жестокостью и непринятием «этой» любви, был случай с матерью одного парня. Она по каким-то своим причинам была слишком агрессивно настроена против подобного, поэтому хоть Синчэнь и не был виноват, его очень сильно обидели те слова и проклятия, что посыпались на его голову. В итоге он уехал, а ту женщину чуть не убили за её вредительскую «истеричность», ведь заполучить в деревню доктора, да еще и из города, было удачей и редкостью неимоверной, тем более что большая часть практикантов всеми правдами и неправдами вырывала себе возможность не ездить по провинциям. А вот Синчэнь принял это со спокойной душой, и так как был специалистом не только в своей области, то, можно сказать, был для этих людей кладом, какой нужно было всей общиной держать, а тут такие фокусы! Ну любит доктор мужчин, эка диковинка. Тем более что от него никаких поползновений замечено не было, это его соблазняли. Кому какое дело, дети половозрелые, доктор все равно уедет. Ну не смотри ты в их сторону, тебе на кой к этому придираться? Не к тебе же под юбку лезет! — Доктор! — так как дверью здесь приучены были пользоваться немногие, юное дарование лет тринадцати запрыгнуло прямо в окно. — Доктор! Сяо Синчэнь уже успел подпрыгнуть на стуле от неожиданности, совсем не подозревая, что именно эта ситуация как ни что иное отзеркалит ту, что произойдет с ним в момент, когда к нему в кабинет ворвется кое-что такое, что слишком крепко и прочно засядет в его сердце. Но сейчас, когда до этого события оставались годы и годы, мужчина выдохнул и глубоко вдохнул, так как сам по себе был пуглив и не очень любил вот такие экстремальные вторжения в свое зачастую тихое личное пространство. — Ты кто? — добродушно спросил он, отдышавшись от первой волны испуга. — Что, снова кто-то из детей сел на мышеловку? — Нет, нет! — лицо подростка казалось озадаченным, и он, вползая через окно внутрь, выскочил на стол, так как тот был почти вплотную к нему придвинут. — Вот, из соседнего поселения просили передать. Там что-то с мальчиком, просили срочно приехать. — А где это? — открыв записку и быстрым взглядом пройдясь по иероглифам, Сяо Синчэнь вскинул брови. — Вроде рядом… но там я еще не был, да и в журнале посещений такого места не припоминаю. — Не знаю, доктор, но очень просили. Там врачей нет, а соседи переживают. — Соседи? — Да-да, соседи. Вы же знаете, почти все с различным урожаем в город укатили, так что дети без присмотра. Ну, под присмотром, только у соседей. — Ладно, так и быть, — вздохнул Синчэнь, — вот только… как же я туда попаду? С этой точки поезда не ходят, только машины, но это еще договариваться нужно. — Папу моего попросите, — неожиданно во весь рот улыбнулся подросток, — он же ваш должник. Как и мой. — Твой? — Ну да, мой. Как бы он ни скрывал, но уж я-то точно знаю, кто был тем первопроходцем, что на спор сел бубенчиками на мышеловку и к кому он побежал спасаться от этой беды. — Ах, боже мой, — неожиданно улыбнулся Синчэнь, — так это был твой папа? Он так боялся за последствия, потому что был напуган тем, как всё покраснело и посинело. Хорошо хоть догадался сразу мышеловку открыть, а не с ней прибежал ко мне. Вот ты мне объясни, каким интересом нужно влечься, чтобы сотворить такое? — Не знаю. Но где-то ходит слух, что от такой «оплеухи» сразу встает. — Да? — удивился Синчэнь. — Что за чушь… Но, постой, почему твои-то одногодки, в буквальном смысле, попались на это? — Доктор, я же только что объяснил… Ну что сказать, подобные странные умозаключения были предметом не только «простых» людей, но и вполне себе образованных. Чего только стоили те годы в университете, где в одном только общежитии происходило такое, о чем ни словом молвить, ни, как говорится, пером не описать. Как бы там ни было, но весьма подвижный человеческий ум, увы, но не был застрахован от банального любопытства, итог которого порой был непоправим… Спустя полчаса Сяо Синчэнь прибыл на место, и, попрощавшись с мужчиной, что его довез, взял свою сумку и последовал в том направлении, в котором указывал подросток. Тот шел вприпрыжку, поднимая на дороге небольшое облако пыли, а так как день стоял очень душный, то кое-кто расчихался не на шутку, закашлявшись от сухости в горле. — Доктор, еще чуть-чуть, — приговаривал подросток, — скоро будет колодец, а от него буквально пару шагов к тому дому, который нам нужен. — Ты так и не сказал, что с тем ребенком, — в очередной раз закашлявшись от жары и пыли, почти прохрипел Сяо Синчэнь. По его лбу стекла капля пота, голова на солнцепеке ужасно разболелась. — Его покусали, — сказал он и вдруг улыбнулся, — о, пришли. Уже встречают. И правда. Кто-то сидел вдалеке на невысоком заборе и, кажется, высматривал их, а высмотрев тут же сорвался, прыгнул на землю и побежал к ним. Этим кем-то тоже был подросток, правда, кажется, помладше того, с кем пришел Синчэнь. Странно, но он был бритым, еще и, кажется, совсем недавно. — Вши, — услужливо подсказал ему подросток, шепнув это на ухо. — У них глава семьи очень строгий, и очень упрямый. Вот как раньше с этой напастью справлялись, так и сейчас он не отказывается от подобного метода. По мне так лучше бы уже хозяйственным мылом, чем брить. Жалко ведь волосы состригать, даже короткие. Хи-хи, но это пустяк, он просто этого своего внука очень не любит. То ли дело другой, он себя никогда постричь не даст, маленький дикарь. — Что? — не поняв, было шепнул Синчэнь, когда они уже дошли до ворот, и бритый мальчик с шумом их распахнул, впуская мужчину внутрь. — Ну что, есть кто из старших дома? — увидев, что на крыльце сидят два чуть более взрослых парня, спросил подросток. — Где тот злобный ящер? — На рынке картошку продает, — недовольно сказал один из них, к слову, тоже бритый. У второго волосы были, что явно говорило о том, что, похоже, ему удалось убежать, а первому нет. — И родителей тоже нет. Свалили нам на голову то патлатое бедствие, хоть вешайся. Сидит за домом и ноет, уже сил никаких тот вой слушать нет. Хотели заткнуть, но уж больно лицо распухло, кляп в рот не влезает. Сяо Синчэнь резко нахмурился, услышав такие слова. Тот самый бритый паренек, что подбежал к нему, тоже зыркнул на парней, но промолчал. Оно и понятно было, он был не только младше, но и телосложением уступал. — Пойдем? — взяв ладонь доктора, пытливо всмотревшись ему в глаза, тихо сказал мальчик. — Ему очень плохо. Говорит, дышит с трудом. Видите же, что эти и пальцем не пошевелят, чтобы помочь. Это я за вами послал. — Как же родители могли вас так оставить? — удивился Синчэнь. Мальчик лишь горестно выдохнул. — А как своим детям на слово не верить? — потупился он. — Да и деревня тут у нас, не город. Сезон наступил, дети сразу «сиротами» стали. Здесь работать нужно, а то зима спросит за труды. Это слово «своим» было произнесено с какой-то странной интонацией, что Синчэнь хоть и обратил на это внимание, но не смог разгадать, кажется, спрятанного на виду смысла. — Наш дом на самом деле дальше, это соседский, — продолжал говорить он, — просто «он» побежал сюда, а уходить отказался. Потому что здесь есть граммофон. — Граммофон? — Ага. Старый очень, его дедушка из СССР привез, а потом продал соседям. Те очень любили слушать музыку, вынося его на улицу. Он и сейчас там стоит, на небольшом столе под яблоней. — Но разве у вас нет телевизора? — Есть, папа купил, но «он» сказал, у граммофона картинка интересней. На пластинках были записаны сказки, вот он и слушал их. По телевизору они ему не нравились. Сяо Синчэнь изогнул бровь. — «Он»? — Ну да, — моргнул ребенок, — мой младший брат. Чудной, правда? Ему нравится слушать, а не смотреть, а мультики он, похоже, крутит у себя по ту сторону век. — Силой воображения? — предположил Синчэнь. — И правда чудной. — В хорошем смысле, — тут же поправился мальчик. — Он умный и упорный. Вот только упрямый до жути. Я один среди братьев его люблю. И один позвал вас, когда ему стало плохо. — А что случилось, скажи. — Пчелы, — пожал плечами тот, — жутко искусали. Но тело — это ладно, привычное дело, но уж не знаю, как по пути домой пчела, что спряталась у него в одежде, как-то изворотилась и, вылетев, укусила его то ли во внутреннюю сторону щек, то ли в язык. Лицо сильно опухло, точнее одна его часть. Он стал задыхаться, жутко испугался этого, побежал к братьям. Те начали смеяться с него, и он убежал. Мне родителей или дедушку никак не позвать, а дедушку я очень боюсь. Если не дай бог что, он же нас перестреляет. Он старшего брата сильно побил за то, что тот дал младшему оплеуху, и тот из-за боли заплакал. Обижают они его, потому что младший, и потому что слабый. Маленький и слабый. Я защищаю его как могу, но я тоже маленький. Папа говорит, что это у меня в дедушку такое, но в принципе я могу это перерасти, потому что папа, видимо, пошел в свою маму и он выше дедушки. Но дедушка хоть и невысокий, но ужасно сильный. А я хитрее дедушки. Однажды он меня сильно отшлепал бамбуковой палкой за то, что я прожег простыню, тайком сперев её для лесной халабуды. Так я за это его любимые брюки изнутри искрасил, что он потом целый месяц ходил с синими ногами от этих брюк. А того бритого паренька видели? У него на самом деле нет вшей… пока я однажды не подкинул ему тех гнид, что отковырял из своих волос до того, как дед высмотрел в моей голове вшей. Старший брат жестокий, старший брат всегда издевается над младшим. Я отомстил. За разговорами вошли в сад, за которым простиралось небольшое поле, усеянное нежно-зелеными колосками пшеницы, а за ним виднелся лес, высокие деревья которых обеспечивали внутри тень в жаркую погоду, обещая желанную прохладу. А вот сам сад был сплошь усеян яблонями, причем высокими. Было видно, что это не фермерские сады, так как там деревья более чем низкие, подвязанные и обрезанные. Эти же буквально дышали свободой, многолетием и простотой, красота которой словно успокаивала мятежное сердце. Вдали, поджав колени и сгорбившись, сидел, как сначала подумал Сяо Синчэнь, маленький комочек, но подойдя поближе он увидел, как шевелятся достигающие лопаток волосы и слегка дрожат маленькие плечи. Кажется, это был он. Мальчик заслышал шаги сразу, но повернулся только левой стороной тела. Синчэнь сразу понял, что скорее всего правая сторона лица довольно сильно опухла, что даже задела ушко. Было бы плохо, если бы скопившаяся там кровь давила на слуховой центр, поэтому подождав, пока тот ребенок, что привел его, говорит со своим братом, уговаривая того принять помощь, Сяо Синчэнь сорвал с высокой, недоступной для детского прыжка ветки белое наливное яблочко с покрасневшим боком, и, подойдя, стал за спиной мальчика, протягивая ему яблоко так, чтобы не претендовать без разрешения посмотреть тому в лицо. Издали он не сразу понял, но теперь увидел, что мальчик спрятал за бинтами опухшую сторону своего лица. — Не бойся, — мягко сказал он, — всё хорошо. Я здесь, чтобы тебе помочь. Зыркнув на яблоко, после чего недоверчиво зыркнув уже на самого доктора, мальчик, чей темный взгляд сверкающего глазика прошелся по мужчине, нахмурил свою не менее черную бровку, что была густой и весьма красивой формы, после чего было дёрнулся, чтобы встать и скорее всего убежать, когда его брат тут же придержал его, что-то шепнул на ухо, после чего начал жестикулировать руками. — Мудаки… — глухо проворчал мальчик, и брови Синчэня вздернулись вверх. — Ироды… — Как дед ворчишь, — буркнул его брат и сложил руки на груди. — Самый настоящий дед! И Синчэнь был с ним согласен, потому что подобные слова, сказанные именно такой интонацией, чаще всего слышали именно от пожилых людей. — Сколько тебе лет? — сев возле него, спросил он. — Ты живешь с дедушкой? Ну, это бы объясняло, почему он так ворчлив не по возрасту и откуда нахватался таких слов. Обычно дети не любили брюзжать как старики, но этот, кажется, был исключением. — Отчасти, — ответил за него брат. — Без дедушки и мне бы плохо пришлось, хотя он и, мягко говоря, прохладен ко мне. Но не к нему. — Когда ваши родители вернутся? — Не знаю, — тот развел руками. — Я пойду их высматривать, а ты оставайся здесь и делай то, что пан доктор скажет. «Пан? — подумал Синчэнь. — Это его диалект так извратил слово «господин»? В итоге юноша убежал, а Синчэнь, оставшись наедине с зажатым, нахмуренным и явно не испускающим пары дружелюбия мальчиком тихо выдохнул и открыл свою сумку. — Можно? — он было протянул руки, чтобы чуть-чуть оттянуть бинты и посмотреть на степень повреждений, когда мальчик вдруг так зло и напряженно посмотрел на него, что его чёрный глазик сверкнул как у маленького лесного котенка. — Боже, не бойся ты так, я не обижу. Только посмотреть, посмотрю лишь… Но мальчик продолжал отползать и свирепо сверкать на него глазом. Тогда Сяо Синчэнь вытащил из сумки карамельку в яркой обертке и протянул ребенку. — Жевать не надо, — сказал он, намеренно шумно развертывая её. — Вот, возьми… Карамелька источала сильный запах винограда, и невольно представив ту щекочущую кислинку, которая обычно бывает в винограде, мальчик с трудом, но все же подался навстречу пальцам, что держали карамель. Сяо Синчэнь еще раз внимательно осмотрел его, никак не понимая, сколько же ребенку лет. Вроде бы и не совсем кроха, судя по речи и её содержанию, но тело такое маленькое, такое хрупкое, почти болезненное. «Как котенок, — с улыбкой подумал он, когда мальчик съел конфету. — Маленький дикий котенок со вставшей дыбом шерстью…» В итоге после получасовых уговоров мальчик разрешил всего чуть-чуть отодвинуть бинты, что позволило Синчэню оценить степень повреждений. На счастье этого ребенка укус пчелы не спровоцировал отек в горле, и это была настоящая удача, которой Синчэнь радовался как своей собственной. Сделав ребенку нужный укол и немного испугавшись того лица, которое он сделал, настолько страшно и ошарашенно выпучив свой глаз, увидев, как игла протыкает ему кожу, Синчэнь жутко перенервничал, ведь если бы мальчик закричал, что вполне мог бы сделать, он поставил бы его в затруднительное положение. Сельские они ведь такие — сперва бьют, а только потом разбираются что там произошло. И они всегда были особенно свирепы, если дело касалось маленьких детей, без разницы, чужих или своих. — Через пару часов отек спадет и тебе больше не нужно будет прятать свое милое личико, — сказал Синчэнь, улыбнувшись. Мальчик суженным внимательным взглядом наблюдал за ним, и тут Сяо Синчэнь понял, к чему такая настороженность. — Ах, не переживай из-за маски, это просто из-за того, что я немного простужен и не хочу заразить тебя. А еще пыль, я чихаю от неё постоянно. Хотя, думаю, это скорее всего такая реакция на слишком жаркое солнце. Какая странная ситуация получалась: оба толком не видели лица друг друга, хотя Синчэню жутко интересно было, какое же лицо венчали эти черные, большие, сверкающие глаза довольно редкой красоты. Разрез века был большой, из-за чего глаза казались необычайно очаровательными, учитывая характерную линию века. — Ты любишь музыку? — вдруг спросил Сяо Синчэнь и полез в сумку. — Когда я приехал сюда, то совершенно забыл, что оставил в боковом отделении походной сумки пластинку со своим любимым исполнителем. Я очень люблю пластинки, люблю музыку, а в саду я увидел старый патефон, хотя твой брат, кажется, говорил о граммофоне, но, может, его унесли в дом, а этот оставили снаружи? Это так необычно, слушать музыку в саду… Он встал и пошел к патефону, мысленно уповая на то, чтобы тот не проржавел до безысходности. Наверное, хозяева выносили его во двор только днем, а вечером уносили, потому что патефон хоть и был старый, но рабочий и вполне сносного качества, как, впрочем, и всё, что было создано в прошлом, особенно в послевоенное время. — Так, — поставив пластинку и опустив иглу, Сяо Синчэнь слегка сощурился, готовясь услышать громкие звуки перебоев, но к его удивлению игла идеально легла на пластинку и из патефона полилось немного шероховатое, но вполне сносное звучание мелодии. — Это Элвис Пресли. Знаешь, кто это? Мальчик быстро замотал головой, чем выразил свое полное незнание не то что этого человека, а вообще такого странного набора слов. Из этого патефона он слышал только китайский гимн и «Катюшу», поэтому оцепенел, когда впервые услышал еще более непонятный язык, которым пел такой, такой… необычный и красивый голос. Песня была медленной, на фоне, кажется, играла гитара. По ощущениям мальчик понимал, что певец словно рассказывает о чем-то, постоянно используя словосочетание «love me». Он широко и заинтересованно распахнул свои глаза, придвинувшись ближе к патефону, и горящими глазами наблюдая за крутившейся пластинкой… а потом поднял взгляд на врача, который сидел, согнув колени, и смотрел куда-то вдаль. Но вот он закрыл свои глаза и даже через маску можно было понять, что лицо его приняло мечтательное выражение. — Когда я слушаю его музыку, мне становится так тепло и спокойно, — вдруг сказал он. — Эта песня называется «Love Me Tender» — люби меня нежно. «Нежно сладко ты люби, и меня держи; стала полной жизнь моя, так люблю тебя… Нежно долго ты люби, сердце подари… и тебе принадлежать я буду всю оставшуюся жизнь…» Он стал напевать перевод песни под саму песню, и мальчик терялся в чувствах, кого же слушать. Доктор имел тихий и нежный голос, и мальчик понимал красоту его слов; песня же была ему непонятной и лишь голос в ней влек его. Нежно верно ты люби, Чтоб сбылись мечты. И любимой дорогой Вечно будешь ты… Сюэ Ян вздрогнул и открыл глаза. Был еще не слишком поздний вечер, но небо уже окрасило в пурпурные и оранжевые цвета закатного солнца. Он сидел на веранде, опустив голову на бедро своего деда, что сидел в кресле-качалке и мирно спал, убаюканный голосом, лившимся из патефона, и только по этой причине не качался, что позволило погрузившемуся в себя Сюэ Яну ненадолго заснуть. Он сидел на мягком, подложив подушку, и лишь краем уха слышал тихое «цок, цок» от спиц, которыми его мама что-то вязала, и шорох карандаша, ведь отец рисовал новый эскиз своей будущей работы. Вечер был настолько тихий и мирный, что ощущение было такое, что ты растворяешься в его неспешном спокойном течении. Положив подбородок деду на колени, Сюэ Ян лениво пошевелил губами и тут же надул их, устремив свой сонный взгляд на мать. Песня закончилась, и игла отстала от пластинки. Чтобы послушать её вновь, нужно было снова поставить на неё иглу, потому что песня на пластинке была только одна. — Проснулся? — улыбнулась женщина. По всей видимости всё это время именно она возвращала иглу на пластинку. — Если всё еще хочешь спать, лучше иди в кровать. Хотя нет, никуда ты не пойдешь без ужина. — Мам… — устало протянул он, с куда большим удовольствием действительно отправился бы в кровать. — Не мамкай. Лучше деда разбуди. — Он кричать начнет… и кусаться, — проворчал юноша. — Так ты челюсть заранее вытащи. Ох и испортился дед в последние годы, совсем от рук отбился. — Что? — вдруг улыбнулся Сюэ Ян. — Ты действительно считаешь, что только в последние годы? Скажи спасибо старости, теперь от него хоть убежать можно. Всех нормальных стариков его возраста уже давно паралич разбил, а наш даже без палки ходит. Хотя нет, с палкой… чтобы молотить ею тупые бошки родственников. — Не огрызайся на братьев, — упрекнула мать. — Р-р-р-р… — с улыбкой рыкнул Сюэ Ян и сверкнул глазами. Женщина в чувствах уставилась на красоту его лица. — И ты тоже от рук отбился, безобразник! Из-за её крика дед очнулся раньше, чем успели вытащить челюсть, и спасибо редкой удаче Сюэ Яна, что он успел одернуть руку раньше, чем зубы откусили бы ему кончики пальцев. Это была старая привычка его деда сильно сжимать челюсть всякий раз, когда не будучи в сознании что-то попадало ему в рот. Однажды он сказал, что это тюремная привычка, но как она могла появиться не говорил. Только потом «добрые люди» нашептали Сюэ Яну о том, что такая «привычка» могла появиться только из-за того, что тюрьма — место порока и разврата… и педофилии тоже. И Сюэ Ян сразу понял, что именно могли пытаться совать несчастным детям в рот… — Брат приезжает в это воскресение. Едва услышав это, глаза деда выпучились, а на височной доле вздулась вена. — Черт подери! — тут же выругался он и пнул ногой стол. — Отец! — накинулась на него женщина, из-за чего дед нервно замахал руками, стараясь уйти от её касаний. — Ну отец! — Ну мам! — уже уворачивающийся от неё Сюэ Ян со скрипом сел за накрытый стол, видя количество пиал, подвинутых к его стороне. — Я же просто обед пропустил, я не хочу есть! — Всего лишь?! Сегодня обед, завтра завтрак и обед, а послезавтра что? — Как те проституки по телевизору будешь выглядеть, — вмешался со своим комментарием дед. — Дед, да сколько тебе можно повторять, что это айдолы! — Как ни назови, суть от этого не меняется. Айдалы, видите ли, тьфу! Срам, да и только. — Сынок, тебе погуще или пожиже? — Да не хочу я этот суп есть. — Тогда холодец из свиных шкурок возьми, как ты любишь, с чесноком. — Ага, — огрызнулся Сюэ Ян. — Вот нажрусь чеснока и пойду целоваться. Я что, мой отец?! — Сынок, так твой отец по-другому и не знает как. Прочитал когда-то полпараграфа в медицинской книжке, так теперь везде заливает о том, что во рту человека миллионы микробов, а он чесноком, видите ли, обеззараживает. Так чеснок — это еще ничего, но вот когда в ход идет тяжелая артиллерия… — Знаю я эту тяжелую артиллерию. Пусть наконец перестанет жрать горох на ночь. Что, спрашивается, он своими выхлопами обеззараживает? — Жизнь нашу, сынок. Он нас оттуда выззараживает. Под громкий смех деда, от которого, казалось, дрожала посуда в серванте, Сюэ Ян, смотря на неё, не беспочвенно размышлял, что, наверное, только в его доме сохранился этот поросший мхом коммунистический режим, даже не китайский, а советский, потому что китайцы лишь по-своему наследовали эту идею, и хотя она пустила корни, хорошего в них было мало. — Да убери ты от меня этот холодец, не хочу я его! Не. Хо. Чу! — А что хочешь? — Блинов хочу. Со сметаной. — Не вопрос, сейчас корову подою. Отец, тащите ведро. Сынок, только это завтра утром будет, но блинов могу и сейчас напечь. Подперев подбородок рукой, Сюэ Ян даже по неизвестной самому себе причине надул губы, чувствуя в груди сильное волнение, которое, казалось, мучило его далеко не от перспективы остаться без сметанки на ночь. Несмотря на возню вокруг него и как всегда теплое и немного прилипчивое материнское обхождение, что делало Сюэ Яна очень мягким и вредным, подтрунивая намеренно вести себя как избалованный ребенок, он все же не терял последнюю совесть, но понимал, что когда его любят, это ему очень нравится. Он всегда был слаб к нежному проявлению любви к себе, размягчался и намеренно вредничал, но только для того, чтобы его окутали еще более нежной заботой, чтобы успокоили его ворчание и старательно наглаживали по шерстке. — Вот уйду от вас, — ворчит. — А то совсем меня замучили. Устал я! — Ну тогда попей теплого молочка, а я тебе ванну согрею, помоешься и спать ляжешь. Глядишь к утру и отпустит, — укутав его в плед, обняв им со спины, женщина мягко поцеловала сына в волосы. — Да что отпустит-то? — еще сильнее раскапризничался Сюэ Ян. — Живу уже бог весть сколько лет и еще ни разу не отпустило. Свой дом хочу, вот. — Сарай знаешь где, — смеется дед. — Тебе пока по карману только с кошками общие квадратные метры делить. — Вот! — хлопает кулаком по столу. — Даже у долбанных кошек и тех свой угол есть, а я что, хуже? — Сынок, но ведь у тебя комната есть. Личная. — А дед твой в это время с этими дуболомами пространство делит, — проворчал пожилой мужчина. — Зашибут и не заметят ведь! Страшно, как мне страшно, а вокруг одни бессердечные! — Дед, учитывая, как ты храпишь, это кто еще кого боится. Полдеревни вздрагивает, когда ты на спину переворачиваешься и заводишь свой истребитель. Не удержавшись, женщина громко рассмеялась, чем привлекла внимание мужа, на что тот, оторвавшись от эскиза, даже залюбовался ею немного, что обычно открыто проявлял только наедине с ней. — А что это мама у нас такая веселая? — не без улыбки спросил он. — А это её яхонтовый с жиру бесится, а ей смешно, — отмахнулся дед. — Бессовестная! Зря я этот брак одобрил. И сын у тебя такой же! — Отец… — Ты вообще мужчина или кто? Вытащи уже голову у неё из-под юбки и научи своего сына манерам, пока на шею не сел! — Меньше свиней надо было жрать, тогда и шею бы себе такую же не заработал, — огрызнулся Сюэ Ян. — Ах ты! Сюэ Ян скорчил довольную гримасу, передразнивая гнев деда. — Вот жду не дождусь, когда мои правнуки на свет родятся, — сухо проворчал старик, зло поглядывая на него. — Отец, у вас же уже есть правнуки. — А мне нужны от него! — Зачем? — Как зачем? Чтобы когда у него появится ребенок, он понял, каково мне было с его отцом. А когда у него появится внук, он наконец поймет, каково мне было с ним! — Дед, ты закатной пыли надышался, или что? — К слову, — спокойно увернувшись от брошенной ложки, полет который планировался с местом приземления аккурат на лоб Сюэ Яна, женщина налила половником густой и наваристый суп, — когда мой сын точно приедет? Нужно же его любимой еды приготовить, в комнате А-Яна постелить, ведь где ему еще спать? Что касается «братьев» Сюэ Яна, то их у него было трое, и пока он не появился в этой семье, младшим считался именно этот брат. Он тоже ушел из дома, но уехал даже не в город, а вообще выехал из страны, где и осел, заведя семью. Ну, как семью? Пока без детей, но писал, что уже на подходе. Этот его «брат» был единственным, который действительно любил Сюэ Яна, был добр и искренен к нему, заботился о нем и защищал. А вот дед этого своего внука не очень-то жаловал, но в отличии от старших внуков не с такой ненавистью, а больше… осторожностью. Этот его внук был хитер и, честно говоря, пугал деда до усрачки, ведь тот чувствовал, что, стоит внучку захотеть, и тот с такой же безмятежной улыбкой, с которой рвал с поля одуванчики, будет копать будущую могилу для своего «любимого» дедушки. Взрослея, этот парень всегда попускал деда, был единственным, кому дед не всегда мог ответить язвительным словом или крепким ударом, а всё потому, что опасался, опасался он этого своего внучка, и очень боялся его улыбки. Он подсознательно ощущал, что, чем любезней человек снаружи, тем опасней внутри, особенно когда внучок, видя очередные надрывы деда, внезапно захлопнул перед его лицом ржавый капкан и, улыбнувшись, попросил прощения. Другому человеку, совершившему такое, дед бы уже скрутил шею, но этому… этому он ничего не сказал, и хоть внук на жизнь его не покушался, но именно его он конкретно так опасался. К тому же, тот всегда отвечал ему ласковым и не всегда понятным набором заумных слов, и хоть дед не был глуп, но имея выбор предпочитал с этим своим внуком встречаться лицом к лицу как можно реже. — Сидел бы себе в своей Японии, зачем сюда переться? — сквозь сжатые губы бормотал дед. — На улице ему постелешь, не велика разница будет. У них там квартиры размером с коробку, и отопления никакого нет. — В наших городах его тоже нет. — Вот именно — наших. Зачем так далеко переться, когда у нас так же хреново, как и там! — Дед, ты просто сидишь у себя в деревне и не желаешь видеть мир. — Поверь, я мира навидался, мне хватило. Как бы ты ни проживал свою жизнь, а всё всё равно сводится к тому, что в итоге ты будешь желать лишь своей личной тихой гавани. Почему бы тогда изначально не заняться этим, зачем годы зазря изводить? Мне от родителей достался старый, изъеденный ворами и разрушениями дом, и я доводил его до ума сам, не жалея на это лет, а когда родился вот этот, — он кивнул в сторону как всегда затаившегося в укромном уголке сына, — он уже мог претендовать на всё готовое, включая комнату и крышу над головой. Детям нужен кто-то, кто мог бы их накормить и обеспечить местом, в которое они всегда бы могли возвращаться, остальное пусть додумывают сами. Видишь же? Я не отдавал его на искусства, он сам нашел в себе этот порыв и сам выучился, и денег я ему на это не давал. А вот его дети… он просто слишком нянчился с ними! Рассвирепев, дед гневно ударил кулаком по столу, из-за чего Сюэ Ян поднял свою пиалу, дабы та часом не перекинулась от этого жесткого импульса. На самом деле ко всему быстро привыкаешь, и он с детства привык к такому поведению деда. Да, тот был грубым и прямолинейным, но его речи всегда были наполнены одной лишь правдой. — Дети должны расти как трава, чтобы самостоятельно разбираться в себе и своих порывах, а не быть прилепленными к мамкиной груди (уважение к ипостаси матери просто не позволяло ему употребить слово «сиська», что обычно используют в этой фразе) как мои внуки. Я всегда тебе говорил, вышвырни их вон, как только они стали засматриваться на твои деньги и мой дом! Это ты со своей женой разбаловали их, что дети превратились в кровососущих паразитов с жаждой высосать из вас всё, что только поместится в их ненасытный рот! Видал? — дед загнул внушительный кукиш и потряс кулаком. — Хрен им, а не дом, и на деньги пусть не рассчитывают. — Отец, — добродушно улыбнулся мужчина, — не в этом дело. Город их развратил, да и женились они на не совсем порядочных женщинах. Это они им голову морочат, а вовсе не… Он заметил, что отец меряет задумчивым взглядом его жену и замолчал, примерно догадываясь, о чем думает его отец. Вслух он мог говорить что угодно, но тот всегда знал, что отец очень любит его жену, она всецело себя перед ним оправдала как заботливая и ответственная женщина. И очень терпимая к его поведению. Она никогда не пыталась склонить мужа к тому, чтобы избавиться от этого мужчины, не препятствовала (почти) его методам воспитания на своих детях. Разве что когда появился Сюэ Ян, дед неожиданно оскалил зубы и забирал от неё мальчика, и только по этой причине они могли скандалить. Она очень полюбила этого ребенка, но дед был непреклонен, и ей приходилось уступать. Ночами, тайно пробираясь в его комнату, она целовала и ласкала ребенка, баюкала его на своей груди и не знала, что дед не спал и всё прекрасно видел. Но молчал. А что он мог сделать, когда видел этот искренний порыв любви? Этим женщина заслужила его безоговорочное доверие, ведь если женщина так любит ребенка, которого не родила сама, это уже говорит о том, насколько у неё чистое и большое сердце. — Брат приезжает всего на три дня, он будет спать в моей комнате, — неожиданно подал голос Сюэ Ян, прося добавки. — Он приедет сам или нужно будет его встречать? За разговорами вечер окончательно вступил в свои права, а на почерневшем небе стали ярко вспыхивать звезды. Забрав с улицы свой портативный виниловый проигрыватель, Сюэ Ян ногой подпихнул кресло качалку чуть ближе к стене, потому что проигрыватель весил немало и такой одной рукой не удержишь. Современный, весивший больше десяти килограмм и принадлежавший бренду Crosley он был очень удобен в использовании и хранении. Корпус выполнен в виде небольшого чемоданчика, обшитого тканевыми материалами, и так как за отдельную плату можно было уточнить нашивку, Сюэ Ян выбрал мягкий бежевый цвет с росписью цветов и птиц. Смотрелся такой «чемоданчик» очень по-женски, и многие удивлялись, когда им говорили, что эта изящная вещица принадлежит закрытому и необщительному Сюэ Яну, внуку самой матерной ядерной бомбы, когда-либо жившей в этой деревне. Разъемов в проигрывателе было не слишком много — одно гнездо для питающего кабеля, два входа и один для подключения наушников. Звукосниматель позволял получить металлический звук для пластинок с тяжелой музыкой, но и высокие ноты с вокалом звучали тоже очень хорошо, и звуча в наушниках песни не «скребли», а звучали вполне себе прекрасно. Этот проигрыватель Сюэ Ян купил сам и на свои деньги, потому что по вечерам очень любил баловаться прослушиванием музыки, но поскольку слух у деда был как у кошки, то старый патефон, которым он раньше пользовался, пришлось снести в кладовку, и купить что-то такое, к чему можно было бы подключить наушники. Он в принципе мог и магнитофон купить, но отчего-то юноше уж больно полюбились пластинки. Он не питал особой страсти к Элвису Пресли, скорее уж просто берег пластинки с ним. Сюэ Яну больше нравился Майкл Джексон и Фредди Меркьюри, к тому же только с этой тройкой исполнителей хоть как-то мирилась его семья, потому что помимо бесценной «классики» Сюэ Яну уж больно полюбился тяжелый рок и металлика, которые он, разумеется, не мог слушать со своей семьей, поэтому вынося виниловый проигрыватель ставил только те пластинки, где либо красиво пели, либо был веселый ритм. Сюэ Ян словно был представителем холодных стран, где тяжелым роком взбадривались и развеивали меланхолию, где слушая столь «кошмарную» музыку с возбужденным лицом совсем не взывали к сатане, а лишь поднимали себе настроение. Одной из его любимейших групп были Disturbed, и порой он сам не понимал, почему его тревога и напряжение рассеиваются, когда он слушает эти, как назвал их дед, «звуки из самой преисподней». Наверное, он просто был меломаном, и зачастую такими людьми были те, у кого ярко играло воображение и эмоции, пусть даже и не выражая это открыто…

***

— Мама! — когда автомобиль тормознул перед воротами, человек внутри даже толком двигатель не заглушил, как уже высунул голову наружу. — Мамуля, я вернулся! Женщина в это время как раз вышла из дому, держа в руках большой кувшин, чтобы снести его в погреб, как вдруг увидела подъехавшую машину и услышала знакомый голос. Кувшин чуть не выпал у неё из рук, но она нашла в себе силы не делать свое счастье слишком громким за счет разбитой посуды и пролитого из неё добра. — Я так соскучился, — всё же догадавшись прежде заглушить двигатель и только потом выскочить наружу, довольно высокий мужчина крепко обнимал свою мать. — Ты даже не представляешь, как, оказывается, тяжело жить вдали от семейного гнезда. Я был совершенно один, когда приехал в Токио, и в первый же вечер меня чуть не ограбили, чуть не затащили «в туалет», мне пришлось спать в интернет-кафе для малоимущих! Мама, пожалей меня! Согнувшись, так как был слишком высоким, он тут же подставил голову для утешительных поглаживаний, продолжая хныкать о всех своих многочисленных бедах. — Сынок, а зачем тебя в туалет пытались утащить? — не совсем поняв смысл этих слов, спросила она. Мужчина замер на мгновение, после чего встряхнул своими светлыми волосами и широко улыбнулся женщине. — Где все? — сияя улыбкой, спросил он. — Где мой брат, где отец, и… О, — глаза его неожиданно ярко просияли. — Дедуля, я вернулся, ты счастлив? Выйдя из дома на столь громкий шум и уже готовый переорать того, кто бы там ни находился, дед буквально замер на пороге, как только увидел копну светлых волос и знакомую ухмылочку на слишком знакомом лице. — Даже чуть-чуть треснул от счастья, — недовольно пробурчал он и вдруг встрепенулся. — Не подходи! — Ну дедушка, — идя к нему, захныкал парень. — Ты всё еще считаешь меня скрытым психом? Я же извинился за тот случай с капканом, и за покрашенные брюки, и за..! — Я тебе не дедушка, псина ты подзаборная, — выставив вперед себя какую-то палку, лицо его приняло гневное выражение. — Изыди, японская сатана! — Как грубо… — театрально сощурившись, что придало его лицу печали печальной, он, тем не менее, все равно не остановился, продолжая подходить. — Пошел вон! — Брат? — тормознув внутри дома, кто-то тут же выскочил, проворно пихнув деда так, чтобы тот даже при всем желании не смог упасть, чтобы взыскать несуществующий физический ущерб. — Лиан! Сюэ Ян выскочил как птица из гнезда и чуть не сшиб мужчину, что поймал его в свои объятия, едва ли не закружив по двору. — Боже, ну и гриву ты отрастил, — сказал Лиан, пропуская между пальцами его длинные черные волосы. — Я удивлен, что дед тебя не побрил, столько ведь раз угрожал. — Отвечу традиционно: не дождетесь. Ни ты, ни он. Лиан лишь улыбнулся. Дед, конечно, слов на ветер никогда не бросал, и если, к примеру, других своих внуков он и правда стриг под ежик, то Сюэ Яна не то что никогда не трогал сам, но и другим не давал. Однажды в школе, когда волосы Сюэ Яна, точнее их длина стала слишком бросаться в глаза, ему велели остричь их, на что он, сверкнув глазами, выпалил следующее: «Я что, овца, чтобы меня стричь? Убери руки!» Да, его насильно пытались постричь в самой школе, на что Сюэ Ян устроил громогласный скандал, сверкая глазами как кошка, как только к нему попытались подойти с ножницами. Никто не мог понять, как мальчик может с такой настойчивостью уподобляться девочке, желая носить длинные волосы, но Сюэ Ян стоял насмерть и был очень агрессивен. В итоге вызвали родителей, но вместо них пришел дед. Он не пыжился своими орденами и медалями, как остальные старики, пришел в обычной одежде и даже не устраивал сцен. Ему стоило лишь посмотреть на учителей своим взглядом, как к Сюэ Яну исчезли все претензии. Ну и, наверное, решающим фактором всё же стало ружье, которое было при нем после традиционного лесного обхода. Все знали, что с этим стариком лучше не связываться, но никто не ожидал, что в его семье может быть такой, такой… похожий на него ребенок, похожий в плане характера. Да еще и так им по-особенному любим, а ведь это сразу бросалось в глаза. Других своих внуков он даже в самой школе мог высечь, если на тех были жалобы, а Сюэ Яна он если и трогал, то только дома, да и то не сильно. — Ты привез, что я просил? — встав на цыпочки, шепнул ему на ухо Сюэ Ян. Лиан улыбнулся. — Да, — еще немного поиграв с его волосами, ответил он. — Я всем подарки привез! Только папино красное дерево приедет через пару дней, и доски для дедушки. — Какие еще доски? — удивился тот. — Для гроба, — улыбка так и не исчезла с лица мужчины. — Дедушка, начиная с пяти лет вы каждый день говорили мне, что я довожу вас до гробовой доски, поэтому я решил заранее все подготовить. Обещаю, вы не разочаруетесь. Дед отступил назад и исчез внутри дома. Сюэ Ян с укоризной посмотрел на брата. — Зачем нервируешь его? — нахмурился он. — Не с тебя ведь потом спрашивать будет. — Я просто очень люблю дедушку, — мечтательно протянул Лиан, — ведь он так хорошо меня знает. Видишь же, как реагирует? Я всем пыль в глаза пускаю, а он её старательно со своих сдувает. А ведь что я? Всего-то один раз в детстве брюки ему изнутри покрасил, ну и острым перцем натер его вставную челюсть, ну и немножко испугал его ночью, притворившись призраком. А что ты на меня так смотришь? Он меня насильно обрил от вшей! Знаешь, как обидно, когда тебя лысым мячиком дразнят? Братья хоть сдачу дать могли, но я только к половому созреванию в росте вытянулся и в силе прибавил. Лиан был очень высоким, как и его отец, и несмотря на худобу его нельзя было назвать жилистым. Волосы он имел светлые, само собой крашенные, а черты лица были очень мягкими, но вот определенный взгляд делал его очень хитрым, что выдавало в нем человека лисьей натуры. На вид он казался очень добродушным, но имел хорошую память, особенно на зло, поэтому добряком его можно было назвать с очень сильной натяжкой. — Хотя, конечно, обидно, что он продолжал и продолжает считать меня скрытым социопатом. — Не преувеличивай, он всегда говорил «психопат». — К слову, жена моя ждет ребенка, — вдруг выпалил он. — Ты же говорил, что не уживаешься с её нимфоманией. Уверен, что ребенок от тебя? — Не знаю, — пожал плечами мужчина. — Меня тоже особо верным не назовешь, правда далеко не по причине неутолимого физического голода. Она говорит, что это мой ребенок, но я стараюсь не думать о том, что он чей-то еще. Я больше склоняю свои мысли к тому, что это просто ребенок, так что теперь никуда уж не деться. Из-за неё я толком домой приезжать не могу, даже сейчас выбрался всего на три дня, если повезет. — Не говори мне о супружеских изменах, — вдруг нахмурился Сюэ Ян, — слышать мерзко. — Почему? — Если выбрал её, зачем ходить налево? — Сюэ Ян, не у всех к этому такое отношение как у тебя или наших родителей. — Знаешь что, если не можешь удержать член в своих штанах, то тут дело вовсе не в отношении. — Мой член не может сидеть на привязи одной конкретной женщины, я уже пробовал. Ну ничего я с собой не могу поделать, вижу дичь и кидаюсь за ней. — То есть вот так ты объясняешь свой супружеский зигзаг в сторону измены? — Какая разница кто с кем спит? Мы вместе, потому что чувствуем то родство, с которым встретим старость. Ты что, думаешь, я не понимаю риски? Я не собираюсь уходить к другой женщине, у меня есть жена. — Уходить не собираешься, — вдруг ухмыльнулся Сюэ Ян, — а «заглядывать» можешь? — Прозорливый какой, — улыбнулся Лиан, — как ловко вывернул мои слова наизнанку. — Тебя самого бы в дугу скрутить за твое извращенное мышление, — фыркнул юноша. — Если выбираешь себе пару, будь добр, оставайся подле неё. Любовь — это выбор, а не еда быстрого приготовления, которую можешь заказывать с доставкой на дом каждый день. — То есть, по-твоему, я не выбираю? — Да. Ты просто бросаешься от одного к другому, делая вид, что выбрал свою жену. — Ты уже не юнец, конечно, но чтобы мне квасил мозги тот, кто даже не целовался ни разу… — протянул Лиан и вдруг взгляд его стал больше. — Дедушка, так вы еще здесь? Поцелуемся? — Агх, отстань от меня. — Но я так вас люблю… — Не подходи ко мне, кошмар ходячий! Что-то громыхнуло в доме (наверное, от деда молнии пошли), и тут же послышался громкий смех Лиана. Сюэ Ян же, оставшись на улице, неожиданно выбросил из головы отвратительную логику брата, взамен этого вцепившись вниманием в сказанные им слова о том «кто даже не целовался ни разу». Это была неправда, хоть и с совсем недавнего времени. Сюэ Ян коснулся пальцами своих губ и улыбнулся. Да, он понимал, как серьёзно и пафосно звучали его слова о «выборе», и что действительно его не сделаешь не выбирая, или лучше сказать перебирая среди людей, но иногда, очень редко, наверное, с выбором уже рождаются. И тебе не нужно бродить в поиске, оно само тебя найдет. Тогда и накатывает это чувство сделанного выбора, и появляется уверенность в чем-то. Например в том, что ты не будешь целовать кого-то еще и больше не будешь выискивать глазами кого-то другого. У тебя уже есть на кого «так» смотреть и «так» целовать. Зачем искать кого-то еще? Сюэ Ян не мог понять логику своего брата, и вовсе не потому, что перед глазами стоял пример собственных родителей, что жили в мире и верности уже столько лет. Дело было в чувствах. Он не чувствовал необходимости вкладывать себя во что-то лишь ради чего-то кратковременного и быстропроходящего. Он был как русло реки, которое уже не повернешь, как ива, что пустила корни в определенном месте и уже никогда его не покинет, как цветы, выкопав которые из одной земли и пересадив в другую лишь изувечишь, потому что они не станут там расти. Корни Сюэ Яна были очень привязаны к своему дому, и он чувствовал, что вряд ли когда-нибудь его покинет. Но те чувства, что уже цвели в нем, пустили свои корни куда-то еще, и почувствовав такую привязку сложно было не понять, что «выбор» уже сделан. Сюэ Ян вздрогнул, когда по его спине легонько постучали пальцем. Он обернулся и тут же замер, увидев так близко к своему лицу букет полевых цветов. — Ты местом не ошибся? — фыркнул Сюэ Ян, для которого подобный букет, человек и ситуация происходили уже не в первый раз. — К коровам это туда. — Зачем? — спросил молодой парень, который уже не в первый раз обращал на себя внимание, хотя это был первый раз, когда он рискнул зайти во двор. Во дворе не было собаки, но зато был дед. И это в разы, в разы опаснее. — Повесишь им этот веник на колокольчик. — Я бы лучше с твоими колоколами… поигрался. Бровь Сюэ Яна слегка поднялась. Не первый раз к нему подобным образом клеился парень, и было даже такое, что за него дрались, причем не только парни. Очень многие видели в нем, таком красивом и недоступном, свой любовный интерес, и так как Сюэ Ян ни с кем не ходил, то естественно ходить стали к нему. Он к подобному вниманию относился спокойно, даже сказать с ленцой, оно его не слишком задевало, но и важности никакой не представляло. Правда, из-за подобных поползновений он перестал купаться в речке, поскольку один раз его одежду украли, надеясь, что он голым выйдет из воды, из-за чего Сюэ Яну пришлось просидеть в воде до глубокой темноты и леском идти домой. — Как насчет того, чтобы побыстрее драпать отсюда? — неожиданно склонив голову, улыбнулся Сюэ Ян. Он был очень красивым, а улыбка его была столь очаровательной, что у парня мгновенно заблестели глаза. Он был как молодой зверек, охочий до всякой прелести, поэтому не сильно переживал, что этот любовный интерес в нем разжег именно юноша, потому что Сюэ Ян был настолько красивым, что от этого спирало дыхание, а сердце билось чаще. Сердцу и то было приятно, что оно так учащает свой ритм из-за такого красивого человека. — Ничто не заставит меня уйти. — Вот уж так не думаю, — со мешком выдохнул Сюэ Ян и взгляд его неожиданно стрельнул парню за спину. Тот не понял этого, но тут же напрягся, когда услышал звук снятого предохранителя и холодок стального дула ружья, что в нескольких миллиметрах остановилось к его затылку. — Сам уйдешь или по частям? — низкий голос деда послышался за его спиной, и сразу же узнав этот хмурый бас парень сглотнул, стрельнув глазами в сторону. — Как вы задолбали, уже во двор суетесь. Я что, хватку теряю, или слава моя поблекла? Я же вам сказал, увижу рядом с ним — бошки на холодец пущу. Забирай свой веник и пошел отсюда, пока мозги не вышиб. Сюэ Ян стоял и с малой толикой жалости смотрел на вытянувшегося в струнку парня, который знал — с этим дедом шутки плохи, и перечить ему тоже нельзя, для жизни ведь опасно. А чего еще ждать от человека с охотничьим ружьем в руке? — Вот погоди, умрешь же когда-нибудь, старый хрен, — сквозь зубы процедил он, ужасно разозленный и обиженный тем, что этот человек вечно и всегда мешает. Это ведь из-за него к Сюэ Яну боялись подходить вблизи этого дома, боялись заговорить, если поблизости был этот человек. — Мой, может, и старый, но в отличии от твоего всё еще крепко стоит, когда пожелаю, — дав нещадный подсрачник, из-за которого парень толкнулся вперед, дед сузил взгляд, встретившись с ним глазами. — Шагай. И остальной банде передай: увижу возле него хоть какого-то парня — убью. — Блин, дед, сдох бы уже себе спокойно, из-за тебя у него никогда любви не будет. — Будет. Но с парнем — нет. Вон отсюда! — Козел драный! — уже будучи за воротами, то есть на безопасном расстоянии, зло выплюнул парень. — Вот наставит тебе твой внучек рога, тогда и вспомнишь мои слова. Всмотрись в него — какая девушка? Он внушает больше любви парням и только парню с такой красотой справиться! Громкий звук выстрела прозвучал в воздухе, и сбитое боковое зеркало на машине Лиана тут же разлетелось вдребезги. Парень сачканул со страха и тут же убежал, а вот дед, наоборот, печально вздохнул. — Я хотел в стекло попасть, — буркнул он, недовольный тем, что на скорости не смог четко прицелиться, когда лишь два сантиметра отделяли его от желанной цели. — Действительно, старость не радость. Опустив еще дымящееся ружье, он повернулся на Сюэ Яна, но тот лишь развел руками, мол «Не виновата я, он сам пришел». Дед посмотрел на него задумчивым взглядом и вдруг достал из-за пазухи белый комок с торчащими ушами. — Это что? — указав пальцем на животное, спросил Сюэ Ян. — Кролик. Будешь баловаться. Ты же такого хотел. — Дед, я просил его, когда мне было пять. — Тогда они были дорогими. — Ну спасибо. И что мне с ним делать? — Будешь по ночам шкурку ему натирать, а то когда свою натираешь, я от скрипа твоей кровати всю ночь глаз сомкнуть не могу. — Хороший скрип, особенно когда ты торчишь полночи у меня под дверью. — Ты видишь, как вредители оборзели? — дёрнул бровями дед. — Их предупредил и тебя предупреждаю: увижу, что с парнями трешься — сломаю им жизнь, а тебе ноги. — Дед, меня никто из них не интересует, — фыркнул Сюэ Ян. — И говорю я это не для того, чтобы тебя успокоить, а по факту. А еще по факту скажу так же и то, что, с кем бы это не произошло, ты примешь мой выбор. Всё. Обойдя его и направившись в дом, Сюэ Ян вдруг был остановлен голосом деда. — Всё будет, когда я скажу, — произнес он, что и заставило Сюэ Яна остановиться. — Ты женишься и у тебя будет семья, будут дети. Но я никогда не позволю тебе быть с мужчиной. — Ты из-за своего опыта так надо мной трясешься? — резко обернувшись, слегка сузил глаза Сюэ Ян. — Или я с детства дал тебе повод сомневаться в чем-то? Да, у меня длинные волосы, я миловиден, но это не дает ни им, ни тебе права сразу приписывать меня в лазурный ход. Без разницы, кто это будет, я сделаю выбор только один раз. И ты его примешь. Зайдя в дом, Сюэ Ян громко хлопнул дверью. Дед же, оставшись снаружи, слегка отвел глаза, задумавшись о чем-то. Сюэ Ян, наверное, и сам не знал, как в этот момент был похож на него, и именно из-за этой схожести старик с самого детства его так упорно пас. Он ведь хорошо знал с кем имеет дело, слишком уж мальчик напоминал ему его самого, хотя и в более сговорчивой версии. Если бы будучи в его возрасте старик бы услышал такое, он бы не дверью хлопал, а уже ломал бы кости, даже если бы это был его родной отец, хотя в том возрасте его уже давно не было в живых. Поэтому старик и был так задумчив, ведь он чувствовал, слишком сильно чувствовал их схожесть и не хотел, чтобы Сюэ Ян прошел через то же, через что прошел он. Только не с мужчиной.

***

Лиан был счастлив оказаться дома, а потому весь день провел в хозяйственных делах. Он с удовольствием поехал с Сюэ Яном на поле, помогал по хозяйству, вплоть до того, что, вооружившись двуручной пилой, они с Сюэ Яном пилили бревно, в процессе обмениваясь пошловатыми шуточками о механизме «процесса». — Жарко, — жалуясь на жару, он снял футболку, оставшись голым по пояс. — Летом, небось, ад будет страшный. — Ты же раньше нормально переносил тепло. — Тепло? — возмутился Лиан. — Это ты называешь тепло? Эх, все же крестьянские парни — настоящая соль земли. В городе такую прелесть днем с огнем не сыщешь. — И чего это ты на меня так посмотрел? — А ты что, не парень? — Я больше чем уверен, что ты сопоставил меня не с крестьянином, а с прелестью. — Это… — начал Лиан и вдруг вытянул шею. — Дедушка, доброго вам дня, счастья и благого труда! Дед, который в это время как раз проходил мимо, вздрогнул от звука его голоса и, опасливо сощурившись, посмотрел на внука. — Здоровья погибшим, — мрачно прошипел он и скрылся за пределами курятника. — Видал? — усмехнулся Лиан и тут же скорчив лицо в отчаянно-счастливом выражении вытер фальшивую слезу. — Как дедушка меня любит. — Зачем ты его дразнишь? — Как говорится, отсеивай зерна от плевел, потому что плевло такое хамло, что хоть вешайся. — Вот же загадка, — вдруг улыбнулся Сюэ Ян, — до меня ты был младшим в семье, но он уже тогда косо на тебя посматривал, а когда ты стал взрослеть, то и вообще пересекаться с тобой не желал. — Деменция? — предложил Лиан. — Признавайся, чем ты таким его напугал, что он так тебя боится? — Кто? Дедушка?! — Лиан прижал руку к сердцу. — И как ты можешь так плохо думать о родном брате, вот же изверг! Да я с тебя в детстве пылинки сдувал, попку тебе подтирал, от стервятников в лице старших братьев защищал, неблагодарный. — Ну прости, просто правда интересно. — Да нет тут никакого интереса, — Лиан неожиданно подозрительно улыбнулся, — просто дедушка у нас человек довольно необычный, он людей… чувствует. И меня тоже чувствует. Повзрослев, да, впрочем, еще и в детстве, я понял, к чему меня тянет и на что я способен. Вот и он, видимо, это тоже понял. — То ты маньяк? — ухмыльнулся Сюэ Ян. — А в Токио, небось, вышибалой работаешь? — Нет, маньяк — это моя жена, с которой я точно загублю свое мужское здоровье. — Почему? — Нелегко, знаешь ли, предоставлять качественный и долгий секс по нескольку раз в… — Неделю? — День, — выпучив глаза ответил парень, — день! Я почему сюда приехал? Чтобы на поле отдохнуть, на солнышке погреться, обкуриться местной травы и напиться из местного алкогольного колодца. Кстати… — Тише! — шикнул Сюэ Ян. — В моей комнате. Проработав весь день, парни то и дело обменивались различными мыслями то под шум ветра, то под галдеж кур и гусей. А вот вечером случился неприятный инцидент. Лиан попытался обнять дедушку, на что тот устроил настоящую истерику и попятился спиной к калитке, когда вдруг его спина ощутила что-то мягкое и плотное, округлое. — Дядя! — схватив его в объятия, «плотное и округлое» улыбалось во весь рот. — Мы скучали. Лиан аж отступил назад, когда в калитку вошло второе такое чудо, идентичное первому и лицом, и габаритами. Почти два метра, весом далеко за сто килограмм, а разумом ближе к раковине улитки — это Мансур, братья, сынишки одного военного дедовского друга, который, к сожалению, погиб, когда мальчикам было по три года. На самом деле он погиб бы и раньше, у крыльца родного дома, когда его жена, родив, была без сознания, а мужчина, увидев на руках повитух два семикилограмовых кабачка, которых объявили его детьми, икнул и сполз по стене вниз. Нет, он был рад, просто… детки и правда были богатырями. Но увы, когда мальчикам исполнилось по три года, он погиб — упал в исток реки и захлебнулся — а жена его неожиданно сбежала в город. Да, бывает и такое, что поделать. Вот дед и взял мальчиков под свое крыло, растил их вместе со своими внуками, а когда те подросли (они еще в десять смахивали на совершеннолетних) отправил их в дом их отца, восстанавливать запущенное хозяйство. Мальчики были трудолюбивы, усердны, но… безбожно глупы. Хотя дед говорил, что это даже за счастье иметь такой разум, который не ведает ни зла, ни подлости, а больше похож на дитя, ищущим лишь тепло и ласку. В общем, мальчишки росли, крепли, их разум спал, но все их любили, они всем помогали, жили себе вместе в доме отца, имели несколько соток земли и тем и кормились. И очень любили своего дядюшку, а особенно — его любимого внука, Сюэ Яна. — Дядя, — закружив по двору старика, Мансур растянул улыбку до ушей. — Мы любим дядю, почему дядя кричал? — Мансур! — от этого доисторического «вальса» у деда закружилась голова, а вставная челюсть была на полпути к отправлению в свободный полет. — Забери меня отсюда! Сегодня я буду спать у вас. — А? — не сразу понял Мансур, а как понял, так даже на радости и подскочил. — Ман, слышал? Дядя будет жить с нами! Кстати, в отношении имени. Их отец, пьян был, что ли, дал самые чудные в их краях имена — Ман и Сур, и вроде как изначально это было одно имя, но с какого перепугу он их разделил было непонятно. Может быть это была такая ответочка разделившейся яйцеклетке, что одного полноценного человека превратила в двух «неполноценных», но этого уже никто не узнает. В итоге, что к одному, что ко второму брату стали обращаться просто — Мансур. И братьев это, конечно же, устраивало… — Чаво дядя сказал? — Сур не сразу понял. — Дядя женится? — Нет, с нами жить хочет. Сур сперва почесал затылок, словно до него очень долго доходило, но потом как дошло, глаза его заблестели, и он тоже вцепился в деда. — Курицу на ужин зарежем. — Молока притащим бидон. — Пирогов напечем. — Рыбу его любимую наловим. — А так в ставке нет щук, не сезон. — Купим! В итоге так они его и потащили, перечисляя все те блага, которыми его осыпят. Иногда Мансур жили и в доме самого деда, когда особенно тосковали, а это, как ни странно, случалось в годовщину смерти папы и побега мамы. А почему странно — они не знали этих дат, за календарем не следили, как, впрочем, его и не вели. Сезоны различали по погоде, выходные — по поведению деда. О том, что наступили выходные или праздники свидетельствовал для них только дед, который либо наряжался в парадную рубаху с красной вышивкой, которую ему сделала жена его сына и которую он очень сильно берег, и еще когда качался в своем кресле у крыльца дома, предпочитая делать это именно по выходным, а если точнее, то в субботу, в которую никто в его семье не работал, так как это считался день отдыха. Своего «дядю» они любили страшно, и если бы не размеры, то всю жизнь так и могли бы висеть у него на ногах, так как в детстве особенно полюбили это делать. Они и правда были глуповатыми, но очень добрыми, щедрыми, трудолюбивыми и спокойными. Буйствовали только когда что-то угрожало дяде, или когда сам дядя пыхтел от гнева как вулкан. Боже сбавь попасть под их руку, ведь это была рука, которая с одного удара вбивала столб в землю, а когда добивала, столб трещал. А еще они любили Сюэ Яна, и очень сильно, и этим словно отражали именно дядину любовь к нему. На их шеях Сюэ Ян часто «гулял» по деревне, они его прикармливали, следили за ним, играли, ловили для него лесных зверьков, работали с ним на поле, а когда купались, то голыми руками ловили рыбу. Дед им единственным доверял его, это было что-то вроде охраны, пока Сюэ Ян не подрос, не просек эту навязчивую опеку и слегка отстранился от братьев. Но те не обижались, не навязывались и попросту ждали, когда у «феи» (они как-то услышали это слово и оно прицепилось к Сюэ Яну намертво) будет настроение с ними поиграть. — В деревне запьешь со скуки, — лежа на подушках у кровати Сюэ Яна, протянул Лиан, затягиваясь довольно длинным косячком — подарок из Японии. Была ночь, хотя в доме еще не спали, и парни, устроившись в комнате Сюэ Яна, включили пластинки, слушая музыку, как всегда вслух делясь размышлениями. Сюэ Ян, лежа на кровати и тоже затягиваясь смотрел в потолок, думая о завтрашнем дне, так как он должен был пойти к доктору. Они, вообще-то, стали переписываться и даже созваниваться. Нет, ничего такого, стандартные вопросы и ответы, но это… было приятно. Мало людей находилось, которых Сюэ Ян мог назвать приятными, но этот… очень сильно выделялся среди всех. — Слушай, — вдруг протянул Лиан, которому показалось, что потолок начал отсвечивать, — там к тому костюму, что я привез, есть подтяжки. — Для штанов? — Для носков, — уточнил он. — Это такие чулочные носки, почти до колена. — Я такую гомосятину носить не буду. — Акстись, дурак, педики такое не носят. Они в платья прыгают сейчас… и на члены. А эти подтяжки еще в позапрошлом веке носили, мода джентльменов. — Тогда уж лучше педиком. — Дурак ты недалекий. Там еще подтяжки есть и для рубашки, ну, чтобы не вылезала из штанов и не комкалась. Они прикольные, но чтобы их носить, нужно будет нацепить на бедра. — Что-то я лошадью себя какой-то чувствую. — Ты про эффект травы, или о той сбруе, в которую я тебя затяну? — Ты еще в упряжь меня поставь. — Сюэ Ян, я больше чем уверен, что «ставить» в такое будешь только ты, а не тебя. Сюэ Ян лежал на кровати в одной майке и шортах, и забросив ногу на ногу курил не в затяг, а потому его не так сильно пробрало, как Лиана. — Она больше напоминала королеву красоты из кинофильма, — вдруг начал подпевать парень, на что Сюэ Ян легонько улыбнулся. — Я сказал: Я не против… — Но что ты имеешь в виду, говоря, что я тот… — Кто будет танцевать у всех на виду, на танцполе. Эта была песня Майкла Джексона «Billie Jean», одна из любимых песен Сюэ Яна. Он вообще любил такую музыку, почему и слушал пластинки. Лиан часто привозил ему что-то, с чего можно было сдувать пыль времен, и вот сейчас эту пластинку он тоже привез. В тусклом освещении комнаты, под змеящийся дымок хорошего косячка эта песня была тем, что отправляло в космос. — Билли Джин не моя любовница, — вдруг с чувством запел Лиан. — Хотя и утверждает, что я её единственный. Но этот ребенок — не мой сын. Она говорит, что я её единственный, но этот ребенок — не мой сын. Песня продолжала играть, но Лиан замолчал. Он вдруг поднялся и оперся на кровать, посмотрев на Сюэ Яна. — Брат, — вдруг позвал он. Сюэ Ян на него обернулся. — Тебе никогда не приходило в голову, что наш отец — не сын нашему деду? Сюэ Ян аж поперхнулся дымом. Он закашлялся и неловко перевернулся. — Скажешь такое при деде — и он тебя точно закопает, — предостерег Сюэ Ян. — Но сам посуди, — не сдавался Лиан, — они друг на друга совершенно не похожи, как внешностью, так и характерами. Наш дед человек прямой и грубый, а наш отец — человек искусства, он тихий, неконфликтный, добрый. — Дедушка тоже добрый. — Это к тебе он добрый, — дернул бровью Лиан, — и то не факт, что у тебя крыша под его прессингом не поехала, что ты на самом деле считаешь его добрым. Даже лезвие гильотины не обладает той же прямотой, которой обладает наш дед. — Оно, вообще-то, вроде как под углом… — Он грубый, упрямый, замкнутый, красивый… — не обратив внимания на его комментарий, продолжал Лиан, — ну, был во всяком случае. Я видел то армейское фото с Павликом. Наш дед там — красота неописуемая, хоть и не улыбчивая. — К чему ты клонишь? Лиан посмотрел на Сюэ Яна, и последнему этот взгляд показался странным. — Грубый, упрямый, — снова начал перечислять Лиан, — замкнутый, красивый. И пылкий, в чем я не сомневаюсь. Никого не напоминает? Сюэ Ян вдруг засмеялся и откинулся на кровать. — Ерунду гонишь, — пробормотал он. — Когда я родился, дед уже был старым. Исключено. — Но наш отец точно не его сын, я уверен, — упорствовал парень. — Конечно же, я на общее обсуждение этот вопрос не подниму, просто различие так и бросается в глаза. И мне кажется, наш отец тоже об этом знает. — Перестань, — вдруг ровным голосом сказал Сюэ Ян. — Пошутили и хватит. Не все дети похожи на своих родителей, к тому же, у нашего отца была и мать. Может, он в неё пошел. А что касается меня… то я просто вырос под опекой деда, вот и подцепил от него многие привычки и черты характера. — Или генетику. — Замолчи! — вдруг подорвался Сюэ Ян и зло на него посмотрел. Лиан притих. — Просто закрой рот. Всё, что я знаю, это то, что папа, мама и дедушка меня любят. И ты тоже меня любишь. Всё, других знаний мне не нужно. Я вырос здесь, повзрослел, и здесь я буду доживать свой век. Меня не тянет на подвиги, и на рожон я лезть тоже не хочу. Никто из нас не знает, что дед творил в своей молодости, что за дела у него были с этим Павликом, что дед его единственного всё еще в сердце держит. — Ну прости, — поджал губы Лиан, — не сердись, Сюэ Ян. Говорю же, такой я человек, люблю находить то, что прячут. Я тоже люблю дедушку, просто… его жизнь довольно интересна, как и он сам. Он… удивительный человек. Он никогда не отступал ни перед лицом смертельной опасности, ни уж тем более перед лицами любимых. Он мог причинить боль и им… чтобы тем самым спасти от боли еще большей, причинённой кем-то другим. То есть, ты понимаешь, да? Он предпочтет сам сделать больно, только бы не позволить кому-то причинить боль, возможно еще большую. Несмотря на наличие семьи, в душе он всё еще волк-одиночка. Я знаю, он родился в тюрьме, и его детство было очень тяжелым, что, возможно, и сделало его таким. Он хорошо уяснил еще тогда, что и как нужно беречь, но при этом он словно был неспособен проявить свою любовь, да и всё еще не может. Он прямой как рельса и предпочтет говорить делом, а не словом, и он действительно груб, но… за этим прячется его большая, словно кем-то обнаруженная любовь. Вот я и всегда хотел узнать об этом Павлике, почему дед меня и недолюбливает за проницательность. Сюэ Ян ненадолго замолчал. — Знаешь, я вспоминаю слова деда о том, хоть и не совсем согласен с этим, что своих людей не отпускают, даже ради их счастья. Много лет я думал, что это страшный эгоизм, но потом понял, что счастье — такая же разменная монета, как и всё остальное достающееся по жизни, причем порой не самая удачная, понимаешь? Своего человека у меня не было, чтобы это проверить, но… это не касается того, у кого он есть, этот человек. И кто его отпустил. — Только вряд ли это был наш дед, — вдруг усмехнулся Лиан. — Он скорее на цепь посадит и еду будет носить, причем с таким видом, словно это ты псих, а не он.