Waving Goodbye

— Эй, гаденыш, поднимай свои сексуальные бедра и дуй сюда быстрее, я всю задницу сейчас отморожу, — бойко отзывается в трубке. — Ты не настолько много мне платишь, — ухмыляется Минхо, высовываясь из окна и издевательски глядя на продрогшего на зимнем воздухе Сынмина. В Кимпхо ничего не изменилось, разве что мама завела трех котов и морщинки на ее лице стали куда более явными. Минхо много чего не замечал, когда приезжал сюда лишь в отпуск или на праздники, но он еще никогда не возвращался в этот город без мыслей о том, сколько дел ждет в Сеуле, сейчас ничего не мешало осмотреться. Сам Сеул остался чем-то далеким, цветным и пестрым, Кимпхо — по-родному серым. — Мудак, — беззлобно фыркает Сынмин, когда Минхо вальяжно выходит на порог дома и снимает с сигнализации папину машину. — Сам мудак, — щелкает Кима по носу Минхо и садится на водительское сидение. — Ты нравился мне больше, когда был кислым и как будто полусдохшим, — говорит Сынмин, сам включая печку и закатывая от удовольствия глаза. Февраль — дерьмище то еще. Минхо громко смеется, выдыхая тихое «а» напоследок, очаровательная привычка, по мнению Сынмина. Он не знает, что случилось, но вопреки словам просто рад, что в глазах Минхо появился влажный блеск, как (пред)последний пазл в нем. Когда Сынмин увидел его в первый раз полгода назад, это было крайне жалкое зрелище, способное разжалобить даже мертвого. Сынмин никогда не относился к Минхо с ненужной жалостью, но на день рождения в октябре пришел единственный. — Ты мне вообще никогда не нравился, — отвечает Минхо и заводит машину. — Не умел бы так танцевать, в жизни бы с тобой не заговорил. — У меня просто клевый сонбэ, — кивает Сынмин, кладя рюкзак с вещами себе под ноги. Минхо саркастически выгибает бровь, поглядывая на своего ученика, который младше-то на год и танцевать не умеет вообще (учится так, для себя, чтобы с сестрой на ее свадьбе отжечь), но оказался здоровским приятелем, терпящим тот самый «скверный характер» как говорила мама. — Ну, тот красавчик, к которому я ходил до тебя. — Придурок, — фыркает Минхо, но на душе тепло. Было сложно. Бессонница и беспокойство матери, поначалу настолько дико раздражающее, что вгоняло в еще большую апатию, потом — нечто сокровенное. Поверить в то, что он заслуживает искренней заботы было сложно, потерять цвета — еще сложнее. В конце концов, не на цветах свет клином сошелся, и даже не на людях. Возможно, только на одном — на самом себе. Важно брать перерыв тогда, когда он нужен, бросить все старое значит дать начало чему-то новому. Минхо не оградился от людей, но довериться было все еще сложно, кроме мамы он не рассказывал всю историю никому, нечего ворошить прошлое и нести его по жизни. Маленькая студия в центре, где Минхо арендовывает зал не была чем-то роскошным, но для Ли — абсолютно грандиозным. Занимаясь здесь было сложно не вспоминать Хенджина, и если редкие ученики вроде Сынмина отвлекали от навязчивых цветастых картинок, когда Минхо танцевал здесь один — нет. Что-то не позволяло сдерживать свои порывы в этот момент, и Ли называл это исповедью. Никого рядом, только он и его отражение, чувства в каждом движении, этого было достаточно, чтобы собрать все в кучу и принять как данное: все случилось. Нет смысла ни в одном «если бы», нет смысла ни в одном «лучше бы». Минхо зарабатывает едва ли столько же, сколько в офисе, но удовольствия в разы больше. Родной город как место силы и ничего с этим не поделаешь. — Минхо, так? — спрашивает Сынмин, повторяя движение, и он весь такой нескладный и чудной, бросает сам себе вызов, когда начал танцевать впервые в жизни. Минхо не важно, под лежачий камень вода не потечет, Сынмин уж точно не такой. — Так, — кивает. «Красавчик», к которому ходил Сынмин до, назвал его пропащим и бездарным, сам Ким с этого только посмеялся и нашел Минхо. Что-то внутри клинило из-за этого парня, далеко не любовь и не симпатия, а отношение к жизни. Если нужно будет описать его одной фразой, Минхо бы не раздумывая выбрал «и чо?». Мать снова называет его невыносимым, с Сынмином что ни разговор, то подъеби один другого, но что самое важное, у Сынмина руки-палки и спина больная, танцевать он стал, конечно, куда лучше, но все еще как человек, которому банально «не дано», и он этого совершенно не стесняется. Почему Минхо себя тогда должен?

***

В какой-то момент захочется идти дальше. Робко, не спеша, на пробу вставая как будто на тонкий лед: и страшно, и захватывающе. С момента отъезда и потерявшего мир красок неизменным осталось только одно — цветные сны. Минхо не знает, связано ли это как-то с Хенджином, но отъезд никогда не был проверкой ни ему, ни себе. В конце концов, если истинность что-то значит, их дороги пересекутся снова — такая себе отговорка, чтобы не чувствовать себя конченым гондоном, бросившего человека без крупицы ясности. В дверь настойчиво стучат, тарабанят так, что страшно, и Минхо, опуская Дори — младшенького из котов, — на пол, тащится к входной двери. Может, курьер, о котором предупреждала его мама и он благополучно забыл, может, соседи, Минхо не параноит, поэтому смело открывает дверь. Сад позади расцветает по-зимнему бледно-зеленым, хлипкий букетик в чужих руках розовыми пионами (как слащаво). — Я, блять, полгода тебя искал и пообещал Джисону новую приставку ради твоего адреса, — Хенджин чуть ли паром не дышит, запыхавшийся, как будто до Кимпхо пешком бежал. Минхо отчего-то улыбается, а тепло патокой растекается внутри. Искал, значит. — Ты тратишь свои деньги зря, — по-кошачьи ухмыляется старший, а у самого глаза-полумесяцы от бессовестной улыбки. У Хенджина забавно и незаконно мило распахиваются глаза, он сдувает отросшую темную прядь со лба и, кажется, только сейчас вспоминает о букете в своих руках. — Поищи еще. Минхо захлопывает дверь прямо перед его носом, тихо смеется, пока Хенджин стучит и орет так, что коты лезут по полкам куда повыше. Все эти случайные встречи и судьба те еще небылицы, ждать знака от Вселенной можно хоть всю жизнь, а Хенджин вырывал свое зубами. Правда, незапертую дверь открыть не додумался, но Минхо ему поможет.