Офис

      — Чаю?       В него летит папка с бумагами и Намджун едва успевает уклониться. Секретарь телом владеет отменно — чай в наполненной до краёв чашке даже не шелохнулся от стремительного движения.       У человека по ту сторону элегантного офисного стола глаза горят яростью — дикой, концентрированной, что вот-вот изольётся в бессмысленном разрушении и разнесёт вокруг себя всё. Эта ярость ощутима почти физически, висит в воздухе ядовитой пеленой, не способной найти выход и рассеяться самостоятельно.       Намджун чуть поджимает губы, не позволив себе полноценной недовольной гримасы — кому, как не верному секретарю, разбираться с заморочками босса? Еле слышно щёлкает дверной замок — середина рабочего дня, им свидетели не нужны.       — Есть вариант сбежать на крышу через президентский лифт, — предлагает он, убирая поднос с горячим напитком подальше от траекторий. Папка будет вряд ли единственной, а он не намерен залечивать на себе ожоги. Слабая надежда на то, что удастся успокоить босса парой слов, тает с каждой секундой от тяжёлого дыхания, эхом летящего по кабинету. — Там сейчас никого, и даже серьёзного ветра нет. Можно в саду полить его коллекционные орхидеи, ну или особо безжалостно лепестки пообрывать с его сортовой герберы. Типа, на вечерний совет погадать — любят не любят… — голос успокоительно журчит ручейком, несёт околесицу, лишь бы задобрить сгусток бешенства напротив. Совет через час и босс к его началу должен быть в форме.       Любым методом.       — Пошёл в задницу со своей ёбаной герберой! — это больше похоже на звериный рык, чем на человеческую речь. Горящий бешенством взгляд босса утыкается в стол. Разноцветные папки вперемешку с бумагами и мелкой канцеляркой; тяжёлое и до отвращения дорогое пресс-папье — подарок любимых родителей; не менее дорогой вычурный органайзер — подарок любимых коллег; ноутбуки, смартфон, ещё пара гаджетов на специально вмонтированной в стол беспроводной подзарядке. Ни единой дешёвой вещи, даже офисная мелочёвка изготовлена по спецзаказу, именная и с логотипом компании.       Намджун открывает рот, чтобы выдать ещё что-то успокоительное, но вместо этого очередную папку с бумагами ловит почти у своего лица. Пластиковый край едва-едва цепляет мочку уха, даже не до царапины, но болевые рецепторы всё же срабатывают, болезненно сигналя о задетой коже и зля. Ещё бы чуть-чуть…       — Не провоцируй, — негромко предупреждает он, но, кажется, сегодня не тот случай, когда могут подействовать слова. В него чуть ли не плюются, сминают первые попавшиеся под ладонь листы с вереницей букв и швыряют, нимало не заботясь о содержании. И всё потому, что …       … та ещё выдалась неделька. Среднее звено лажает по-страшному, у всех будто несчастливые звёзды сошлись в одночасье именно над их отделом. Проекты сыпятся, клиенты грозят исками, техника как сговорилась — приборы отказывают один за другим. Шестерых мелких сошек пришлось уволить, а она не любит менять людей, ей это как серпом по тому, чего у неё отродясь не было. Висит дамокловым мечом над головой грёбаный совет директоров, где после этой недели её жёстко распнут и выполощут мозг — а именно этот вид секса Шисон вообще никогда не нравился. Да ещё этот чёртов журчащий голос сейчас…       … — или я могу освободить для тебя спортзал — думаю, получаса тебе…       — Заткнись и пошёл нахрен вон из моего кабинета!       Крик слишком громкий, почти визг на ультразвуке. Куда только пропало глубокое грудное контральто, от бархатных ноток которого у любого самца сносит крышу за пару нот? У них нормальные стены — не звукоизоляция, но и не картон, но ТАК орать — её наверняка слышно не только за дверью, у секретарского места, но и в соседних кабинетах. Понимают это оба. Но она, хоть и затыкается, с яростью, катящейся как асфальтоукладчик под гору, справиться сама не может. Тянется рукой снова к аккуратному ряду папок на столе. Проходится пальчиками по корешкам, вбивая кончики в твёрдый пластик, быстро и шумно дыша, и выталкивая воздух сквозь сжатые зубы. Её вторая ладонь впивается в край стола так, что костяшки белеют почти до синевы.       … а ведь она почти успокоилась после ланча, но мелкий говнюк, снова столкнувшись в лифте, за двадцать четыре пролетевших мимо этажа успел довести так, что сейчас она способна разбомбить весь мир. Эту бы энергию да на мирные цели…       Сиреневая, синяя, красная, жёлтая, зелёная, снова красная и … В Намджуна летит зелёная.       Разумеется, секретарь ловит. Смотрит на папку очень внимательно. Подсознательно ли, а может — нарочно, но она выбрала именно эту, и он расшифровывает сигнал в свою пользу.       Чего Шисон понять никогда не могла — как он двигается так быстро и бесшумно, при всех его габаритах. Вроде же здоровый лось, качалка — святое, не меньше двух часов в день. Гора мышц под офисным пиджаком только угадывается, но не дай боже его снять, да ещё закатать рукава — количество текущих сучек в приёмной увеличивается сразу в разы, мерзкими голосочками «Намджун-оппа-а» выстреливая в него бесконечными пустяковыми делами и просьбочками, и залипая на очертания под идеально отутюженной тканью. А он только вежливо реагирует, терпеливым тоном разъясняя и помогая, не делая ни единого лишнего движения, которое можно было бы истолковать иначе, чем как просто бескорыстную помощь. И лишь глаза из тени ресниц режут так, что ни одна из этих сучек не сомневается — такой, как он, оттрахает и выкинет из своей жизни без «спасибо».       И они правы.       Мускулы перекатываются под безупречно белой рубашкой, создавая ощущение массы, плотной, пышущей: такая размажет по ближайшей стене, плавя жаром, и не особо заметит. Кажется, земля должна трястись от его шагов, неповоротливым кажется, но она едва успевает моргнуть после броска злосчастной папкой, как он бесшумно оказывается за её спиной. Пальцы одной руки жёстко хватают основание шеи, ладонь второй давит на солнечное сплетение, выбивая воздух и заставляя согнуться. Её нагибают, упираясь локтем в поясницу, щекой впечатывают в разложенные договора, вдавливают твёрдыми бёдрами в край стола.       — Я велел успокоиться, — раздаётся совсем тихий голос сзади. Настолько тихий, что приходиться замереть, прислушаться, потому что в этом положении лучше бы хорошо расслышать всё, что он теперь говорит. Фокус власти в кабинете мгновенно меняет полюс, отдавая бразды правления в другие руки. Хотя кое-кто пока с этим ещё не согласен.       — Отпусти, с-сука! — шипит она в последней попытке вырваться, машет кулаками назад, стремясь дотянуться.       Да где ей!       Она почти на голову ниже, в два раза тоньше, намного легче. И точно слабее.       Пальцы Намджуна давят на щёку, заставляя смешно приоткрыть рот, свободная ладонь зато ласково оглаживает бока, скользит между столом и распростёртым на нём телом, до обтянутой и распластанной по столешнице груди, тычет в мягкое кончиками пальцев.       — Руки за спину, — всё так же негромко приказывает Намджун, прижимаясь бёдрами плотнее.       Ага, да, щазз.       Ей вроде и страшно от того, что её вот так легко и просто нагнули, справились с ней буквально одной левой, но не в том она состоянии, чтоб просто послушаться. Ярость затмит мозг так, что ни один инстинкт не срабатывает — в том числе самосохранения.       Она брыкается, пытаясь каблуком достать до голени, машет нелепо свободными пока руками, хватая органайзер с ручками, кидая назад — мимо, конечно, ему даже уклоняться не надо.       — А если я сейчас контроль потеряю? — хмыкает секретарь почти весело. Он её держит, едва ли прилагая усилия, просто одной рукой вжав голову в стол. Волосы Шисон растрепались, каштановой пеленой застили лицо, но Намджуну и видеть не надо, как она фыркает зло, пытаясь отжать его руку, хмурится и почти…       … плачет от безысходности…       Он хмурится тоже, один в один отзеркаливая её, но совсем по-другому поводу. Надежда, что всё обойдётся, бесследно растворяется в доведённой до крайности девушки перед ним. Слишком много скопилось всего за последние дни — так много, что успокоительные в верхнем ящике стола сейчас бесполезны. Но зато там же, рядом с упаковкой таблеток, есть кое-что ещё. Он тянет ручку ящика, нащупывает змейку провода белой зарядки, выдирая из-под горы мелкого барахла. Намджун отпускает голову босса лишь на мгновение, и Шисон пружиной тут же взвивается вверх, пытаясь ещё и развернуться. Но бёдра парня держат крепко, и он мгновенно перехватывает её под локти — сильно, уверенно, жёстко, почти на той грани, где ещё чуть — и будет больно.       …только не с ним. Только не сейчас. Даже с учётом того, что у них почти нет времени…       Резко дёргает её локти назад за спину, а затем почти ласково проводит по ним до кистей, укладывает бережно друг на друга над поясницей.       И несколько раз переплетает шнуром зарядки. Она дёргается, шипит сквозь зубы проклятия, но сопротивляется намного слабее, чем могла бы. Намджун точно знает, что уже где-то там, глубоко внутри Шисон, разливается первая тёплая дрожь предвкушения. Он пропускает распущенные на затылке пряди сквозь пальцы, тянет голову на себя, мокрым дыханием мажет по уху.       — Пальчиками, киса. Пальчиками кисти обхватила. Быстро! — всхлип из груди босса поднимается сам, несдержанно слетает с губ. Его пальцы на шее убеждают не сопротивляться, и она слушается — обхватывает свои же кисти, замыкая вместе с белой обвязкой руки в прочный замок за спиной.       — И не брыкаться, — грозным шёпотом предупреждают Шисон, снова нагибая над столом.       Вот зря предупредил. Теперь хочется сделать назло. Не успокоить так просто этот бешеный вихрь злости внутри. А никого другого нет поблизости, на кого можно было бы наорать, выплюнуть скопившийся за неделю от промашек окружающих яд. И остаётся — ему.       Она резко сгибает ногу в колене, и кажется, каблуком классической лодочки въезжает ему куда-то в лодыжку. Секретарь шипит уже разъярённо и затем произносит, но не злобно или хотя бы раздражённо, как надеется Шисон, а тем ледяным ядовитым тоном, от которого жажда сражаться испаряется сама по себе с испуганным придушенным писком.       — Ты напросилась.       Он перестаёт церемониться совсем. Рука давит на голову снова, но теперь ещё и пальцы секретаря оказываются во рту, мнут язык и щёки, заставляя невнятно и жалостливо мычать сквозь них, не смея даже укусить, а где-то снизу и сбоку раздаётся грохот.       Предвкушение новой волной разносит по венам тепло, когда Шисон понимает, до какого ящика добрался Намджун.       Она мычит сквозь его пальцы, всё же пытается сомкнуть зубы, явно напрашиваясь на кляп. И совсем не потому, что ему больно, но он просто обязан заткнуть эти нежные губы, не позволить скользить по ним кончику языка. Он, чёрт подери, тоже ведь не железный…       … а у них всего час, и даже меньше. Доставленные вместе с чаем бумаги всё ещё требуют внимания босса, и он не может позволить себе поиграть с ней так, как хочет.       Намджун дёргает безупречный тринити, сдирает галстук с шеи, запихивает ей в рот.       Её придушенные тканью стоны — лучшая музыка для него.       Грохот вещиц, перебираемых в ящике, доходит до Шисон вибрацией через дерево столешницы. Она подзабыла про эту коллекцию, давно у них не было таких форс-мажоров. Девушка сжимается вся и снова дёргается, пытаясь выскользнуть, выбраться, но ему её попытки освободиться надоедают окончательно. Намджун усаживается рядом на стол и перекидывает одну ногу через её поясницу, давит, распластав по поверхности. Ладони уверенно ложатся на её ягодицы, и сжимают — легонько, будто пока только примериваясь к тому, что можно сотворить с откляченной его стараниями попой.       — Я уже и подзабыл про эту коллекцию, — вторит он её мыслям, и от тихого смеха секретаря её всё больше прошибает дрожью. Что он там откопал? — Ромашка, алмазик или заячий хвост? Так и быть, можешь сказать, я разрешаю, — посмеивается он, ожидая очередного недовольного мычания.       Зато она говорить не хочет.       Отворачивает лицо в стол, упирается лбом, отчего поясницу под его коленом изгибает ещё сильнее, почти на грани боли.       … почти. За гранью — тьма и ледяная бездна, психоз и депрессия, накрепко спаянные с чёрной тоской и грозящие очередными шрамами на запястьях. И только он раз за разом проводит по этой грани, дозволяет туда взглянуть — и снова вытаскивает обратно, к свету.       — А зря — одна из них чуть больше, если ты тоже помнишь, — усмехается голос сверху. Узкая юбка тянется вверх, повинуясь его ладоням, гармошкой собирается некрасиво на бёдрах, но Намджуну много и не надо. Вырез юбки завлекающим треугольником расходится на аппетитных округлостях, рамочкой обрамляя плотно сомкнутую под тонкой тканью трусиков расщелину. Секретаря от пикантного вида тоже кроет возбуждением, отдаваясь пока слабой дрожью в ногах.       Всё не в тон: чулки телесного цвета и белый бра, идеальный выбор для безукоризненного облика босса высшего эшелона; зато трусики и пояс — тёмно-бордовые, его любимый и лично им выбранный цвет. Ему этот некомплект только льстит — между ними нет никаких тайн уже давно, и она может позволить себе надеть то, что попадётся первым под руку. В конце концов, каждая вещь на ней под офисным дорогим нарядом подобрана лично им. И в том, что она проспала, собираясь затем впопыхах и надев первое попавшееся бельё, тоже частично виновен он.       Намджун тянет немного резинку трусиков вниз, разводит половинки и анальная пробка с дурацким навершием в виде ромашки плавно входит внутрь. Девушка под ним тихо охает, но молчит, и он пристально вглядывается сквозь завесу волос в выражение её лица. Пробка из безупречного гладкого силикона, повредить не должна, и он убеждается, что этот «ох» был от неожиданности, а не от реальной боли.       Секретарь не сдерживается, проходится шлепком, надевает полупрозрачные трусики обратно на ромашку, и отходит от стола, чтобы полюбоваться будоражащим видом.       … ей нужно время — возбудиться, расслабиться, быть готовой его принять.       От лакомых половинок секретарь тянет руками вниз, мнёт и гладит внутреннюю сторону бёдер, проходится языком по краю чулка, чуть прикусывает, чувствуя, как на его ласки начинают подрагивать мышцы девушки. Она уже не пытается подняться, вскочить, лежит покорно на столе, замерев в ожидании.       Стягивает туфли, расставляет ей ноги, нежит гладкий атлас чулок, давит ладонью. Отходит, рассматривая, морщится — что-то не то, картина не нравится. Возвращается, хватает под живот, втягивая дальше на стол. Шисон уже не сопротивляется — до кайфа ещё много движений, и она, постепенно расслабляясь, позволяет ему делать с ней то, чему всё равно никак не может помешать. Намджун задирает ей одну ногу на стол, сгибая в колене и раскрывая девушку. Пробка давит, дразнит колечко мышц, гладкий лобок и промежность, обрисованные тонкой тканью, смотрятся пошло и аппетитно. Так определённо лучше.       Вспышка камеры заставляет Шисон дёрнуться, но Намджун снова давит на шею. Его руки лезут под девушку, тянут в стороны полы блузки, и кнопки расходятся с тихими щелчками. Он сильно и жёстко сминает грудь, теребит соски, то оттягивая, то крепко сжимая. И слушает — очень внимательно, как всё чаще начинает дышать девушка под навалившимся тяжёлым плотным телом. Снова вжимает в стол.       Она слишком устала, слишком вымотана, слишком зла. Такие простые методы сейчас не работают, нужно что-то поизощрённее. Он не успевает, время — их враг. Его практически нет, подходящих предметов тоже нет, придётся импровизировать.       Намджун оглядывает стол и улыбается.       Задирает вверх на спине блузку, обнажая чувствительную кожу на боку, заставляет её придерживать сползающую ткань собственными скованными руками. Тянется к уху интимным шёпотом:       — Не вздумай издать хоть звук, киса.       Она снова всхлипывает — уже послушно, почти расслабленно. Он прижимается плотно бёдрами к промежности, чуть трётся пахом, дразня и надавливая.       Острый грифель давит, процарапывая нежный атлас кожи. До боли, мгновенно вспухшей царапины и капель крови от первого слова.       … «Ты» …       — Йэлоооо, — мычит Шисон сквозь заткнутый галстуком рот, и Намджун мгновенно отбрасывает карандаш. Проводит языком по ране, слизывая алую капельку. Их игры почти никогда не связаны с кровью.       Вот с покорностью — да. Всегда. Шрама не будет, он обработает рану сразу, едва они закончат. Он внимателен всегда, контролируя каждый дюйм её тела. И не потому, что контроль — его бзик, а в память о тех двух тонких шрамах на её внутренней стороне бедра, когда он всё-таки его упустил. Он умолял её потом сделать пластику, но она сумела отказать так, что он не посмел предложить второй раз. И это тоже для них двоих включено в игру — его муки совести, её превосходство, что вечно меняются, как колбы песочных часов.       Верх-низ…       Ручка приходит на замену карандашу, он вдавливает стержень под ребро так, чтобы тот натянул кожу, но не процарапал до крови. Чувствительное место на боку, где разница между болью и щекоткой треплет нервы, заставляет напрягаться, пытаться отодвинуться, но Шисон зафиксирована накрепко.       — Надеюсь, ты запоминаешь каждую чёрточку? Можешь сказать «да» или «нет», — хмыкает мужчина, снова подаваясь вперёд бёдрами. Ощутимая выпуклость на штанах трётся о ткань трусиков, задевает пробку, вдавливая её чуть сильнее. Он имитирует толчки, вытягивая галстук изо рта босса.       — Да, господин Ким, — на тихом ответе-выдохе рот у Шисон приоткрыт, язык мгновенно мелькает по блядским розовым губам, заставляя Намджуна зажмуриться и встряхнуть головой, прогоняя искушение. Ох, и доберётся он до этого рта позже! А сейчас ему нужно сконцентрироваться на ней.       Второе слово.       — Я не позволял называть моё имя, — у него тихий строгий голос, течёт студенистым ручейком по коже, от затылка вниз по позвоночнику, до разгорающегося жара между ног. И в наказание, лишь усиливая этот жар — шлепок ладони совсем рядом с ромашкой, отчего девушка не сдерживает тихого сладостного стона.       Как же ею гордятся родители! Воспитали кровиночку — одним недовольным прищуром глаз заставляет слушаться сильных мира сего. Да только одного не учли — не тот склад характера. И, запертый в безупречном теле хищницы, рыдает и мечется от своих же безжалостных решений пушистый безобидный зверёк. Не справляется с тяжестью свалившейся ответственности. О Шисон плачет от слёз своих же работников, каждый грёбаный раз останавливая руку, тянущуюся пожалеть. Затыкает себе рот, из которого так и не выходят слова поддержки. Отлично воспитанная хищница снаружи всегда успевает перехватить контроль.       Но с последствиями справляется не всегда.       Пятая буква, шестая, первая строка закончена. Тело под ним извивается, ни звука не смея издать без его разрешения. Он тянется пальцами к нежным складкам, мнёт немного, трёт сквозь промокшее кружево, чуть касается клитора, размазывает влагу — почти, почти…       … «Я» …       Ей бы замуж на самом деле — обычной такой обеспеченной домохозяйкой, с парой детей, собакой, простыми заботами и простыми проблемами. Но на ней корпорация, надменные родители и решения, решения, решения… Бешеная ответственность, нервы, таблетки и дикая жажда спрятаться и сбежать, хоть на минуточку почувствовать себя слабой и защищённой при этом.       Одиннадцатая, двенадцатая… на тринадцатой букве она дышит уже слишком бурно, пытаясь распределить внимание между тугим жаром внизу и лёгким зудом, почти болью от давящего стержня. Шисон елозит по столу сосками, пытаясь хоть немного снизить томление в груди, и Намджун находит этот момент подходящим: лезет под ткань трусиков, сразу тремя пальцами раздвигает податливые стенки. Внутри туго, мокро, жарко, у него разом как-то слишком много слюны скапливается во рту, и секретарь старается сглотнуть тихо, чтобы не выдать ей себя, так сильно жаждущего сделать с ней всего и много. Но ему сейчас только и остаётся, что насладиться почти единственным доступным чувством — властью. Он нарочно толкает ладонь слишком медленно, чтобы она трепыхалась под ним, насаживаясь на пальцы. Давит слегка рукой горло, задавая ритм дыхания, затем тянет за плечо вверх, заставляя прогнуться, покориться, стать расслабленной и податливой. Ведь только так можно избежать боли, которая теперь вся сосредоточилась только в его руках.       … она не позволяет себе лениться, регулярно посещая тренажёрку тоже. Она хочет быть такой сама — для него. Гибкой и сильной настолько, чтобы её любимый мужчина не боялся коснуться кажущейся хрупкой фигурки, не боялся сделать с ней того, что подсказывает ему фантазия. Такая забота о себе — самый лучший ему подарок.       Идеальная сабмиссив.       Все страхи и боль сконцентрированы теперь не внутри, они сосредоточились в неудобной позе, зудящих царапинах надписи на боку, и растворяются постепенно в первой слабой волне оргазма. Между ней и всеми проблемами мира сейчас — мужчина, властно и бережно распоряжающийся её телом, заставляя забыть обо всём и позволяющий утонуть в доверии и любви.       Но ей нужно ещё.       Намджун дожидается первых слабых стонов, первых лёгких судорог удовольствия, и только тогда расстёгивает ширинку. Дразнит, касаясь крупной головкой входа, не спешит толкаться внутрь.Входит длинным неспешным движением лишь после хнычущего умоляющего «пожалуйста», жёстко вдавливая молнию брюк в нежную розовую кожу. Замирает, наматывая волосы на кулак, тянет, заставляя изогнуться и второй рукой терзая грудь. Не двигается и ждёт, пока она не начинает снова просить, несмотря на его приказ молчать. Он входит-выходит снова, жёстко таранит бёдрами, тут же наказывая за нарушенный запрет. Упивается абсолютом покорности распростёртого под ним тела, податливого, уступчивого, готового на всё в этот момент и только для него одного.       Дитя улиц, выгрызшее себе место под солнцем. Ему б с его жаждой контроля и власти над всем и вся миллионами ворочать, но не вхож он в те дома, где они водятся. Зато его карьере можно лишь позавидовать: от мальчишки-курьера до секретаря самой О Шисон, наследницы-красавицы гигантской IT-корпорации. Благодаря незаурядному интеллекту и креативным решениям — до серого кардинала, с тайным желанием всё и всех подмять под себя.       Или под неё.       Идеальный доминант.       Намджун изо всех сил мысленно отстраняется. От пошлых хлюпающих будоражащих звуков. От атласной кожи под ладонями, которую бы смять, сжать, впиться, укусить, понаставить засосов. От изгибов и линий, контурами сияющих даже под его сомкнутыми веками. Контролирует в первую очередь себя, и только потом — её, вбиваясь размеренно и быстро, и кончает, едва только разложенная на столе девушка перестаёт изгибаться и плавиться в волнах оргазма.       Её это расслабляет и … бесит одновременно. Ей почти хорошо — тело растворяется во вспышках удовольствия, но она связана, скована, ей не пошевелиться, и эти путы не имеют никакого отношения к зафиксированной позе. Над ней висит всё ещё дамокловым мечом чёртов совет, время уходит в дедлайн, и злость постепенно занимает место уступающего наслаждения.       У Намджуна даже дыхание не сбито, когда он выходит из неё, и это колет Шисон чувством вины. Его кайф — не такой. Не присунуть по-быстрому, кончив и забыв. Он любит долгие игры, неспешно водить её по грани между болью и наслаждением, и чтобы видеть её глаза, ловить в них огоньки эмоций от каждого прикосновения его рук или языка. Смущать пошлостями на ухо, слушать стоны сквозь кляп, в которых угадывается его имя. А сейчас — это совсем не кайф, всего лишь разрядка.       — Блять! — выдыхает она, умудрившись одним этим выразить «спасибо» и «ты достал».       — Легче? — Намджун поднимает, разворачивает к себе лицом, улыбаясь экспрессии в её голосе. Член трётся обо всё ещё задранную юбку, пачкая ткань смазкой. Заводит руки за её спину, медленно освобождая кисти девушки от шнура зарядки. Следов почти не видно, он скрутил-то её чисто символически, больше полагаясь на то, что руки за спиной она будет держать сама. И, как всегда, не ошибся.       — Мне нужно было соглашаться на спортзал.       Он усмехается, нежно пальцами очерчивая скулы, считывая каждую эмоцию в едва заметных складках губ, бровей, лба… Она злится — но это уже не бессильная ярость напополам с безысходностью, это направленная им точно в цель злость: холодная, логичная, заставляющая соображать в разы быстрее, мгновенно давать сдачи окружающим на любую попытку вытрахать ей мозг.       — Вряд ли бы помогло, чаги. Зато ты сейчас в идеальной форме, — он легко целует её в уголок губ и улыбается решительному выражению лица. Именно то, чего он добивался. А он своё получит позже.       Дома у них — да, господин Ким, как скажете, господин Ким, слушаюсь, господин Ким. Никаких обязательств, свобода от выборов, от решений, от приказов, за которые нужно нести ответственность. Он освобождает её от всего чёткими командами, распланированными действиями, когда можно, наконец, остаться в своей собственной голове одной.       Счастье и свобода.       А здесь — да, госпожа О, встреча в шесть, госпожа О, а господину Чхве лучше посоветовать вот этот проект, госпожа О.       Счастье и власть.       — Не упусти это настроение. У тебя полчаса — как раз успеешь переодеться, привести себя в порядок и изучить документы, — безупречно вышколенный секретарь занимает место возлюбленного ровно за то количество времени, которое ему требуется на застёгивание ширинки.       — Ты достал данные?       — Этот мелкий говнюк теперь у тебя в руках, но не сжимай их слишком сильно — он ещё должен продать нам три пакета акций до того, как мы выкинем его из правления. Справишься?       — Не стоит во мне сомневаться, Наму, — она улыбается, одёргивая юбку и тянется за поцелуем — последним в стенах офиса за сегодня, почти невесомым, лишь чуть соприкоснуться губами в знак своей связи. Его личное имя выдохом с её губ спицами бьёт по внутренностям, пронзает насквозь, заставляя почувствовать тепло и свою нужность, хотя бы только и ей одной. Он достаёт аптечку, обрабатывает царапины и слышит, как она шёпотом повторяет слова за движениями ватной палочки.       Ты — моя сила.       Я — твоя слабость.       — Ты так и не ответила на мой вопрос.       — Мм?       — Чаю?