Офис

      Вечер густо течёт в ребристые окна, неоновыми абстракциями реклам расчерчивая клетушки проектного отдела. Три стандартные сине-серые полу-стенки с провалом в рутину офисных будней. Стол, стул, экран, экран, экран, бумаги, проекты, пятница, вечер, Сокджин с торопливым ненужным никому (он шеф отдела или где?) «я к невесте», и свобода на целых полчаса раньше.       Шум поспешно собирающихся коллег выкатывается над головами давящим гулом раньше, чем затихают шаги начальника за порогом. Чимин ерошит волосы, откидывает ладонью чёлку, глазами следя за дверью и мелькающими там силуэтами. Нужного там всё равно нет. Что ей тут делать? Курьер на полставки, студенточка-тень на последнем курсе, выгрызшая у своих же научных руководителей подработку и практику в приличной фирме. Она и числится-то не в их отделе, строго три раза в день появляясь с курьерской почтой.       Нет, но вы видели её губы? Коллеги — идиоты, дразнят её лягушкой, но ей-богу, разве глядя на эти губы, речь идёт о каких-то там земноводных? Чимину с одних только них сносит крышу, потому что ну невозможно же работать, едва только она проходит по коридору. Эти бы губы да натянуть кое-куда на Чимина (прости, мама, я вырос плохим мальчиком и мечтаю делать с девочками нехорошие вещи. Ну ладно, только с одной и она уже не девочка. Но она строгая и неразговорчивая, и на мои проделки и приглашения не реагирует никак, а натянуть её всю, а не только губы, хочется чем дальше, тем сильнее. И глубже. И жарче.)       У неё есть имя – красивое корейское имя, Аёнг, «Элегантный Цветок», но все зовут её почему-то Мушу, и в шутку советуют почаще разговаривать с предками и носить красное.       Чимин вытирает испарину со лба, пытаясь унять сердцебиение. Грёбаное воображение не оставляет ни шанса, мгновенно заставляя отхлынуть кровь от головы к головке, что Чимину вообще не в кассу, потому что вместе с членом, неконтролируемо распухающим от картинок в башке, голова гудит и пухнет от невозможности их реализовать.       Она уже тут месяц и ноль внимания на Чимина. А он старался вообще-то.       Двадцать минут. Двадцать грёбаных минут до конца рабочего дня, шанс мысленно свести цифры, проекты и графики, очухаться и свалить домой без стояка наперевес. А уж дома он оторвётся. Честно. Сам, и ну нахрен всяких левых баб. Потому что едва смыкаются веки, под ними бесстыжий пухлогубый рот и влажные зеленоватые глаза где-то на уровне его паха. С пошлым реальным хлюпаньем ни одна левая баба так и не смогла его дотянуть до того, чтобы кончить самой. Чимин за месяц, что она у них работает, с половиной бывших любовниц перессорился, уже к его концу никак не реагируя на оскорбительное «скорострел». Сам. Лучше сам.       Чимин выдыхает, ерошит снова волосы и снова зачёсывает пятернёй назад, сам себя уговаривая, что не увидит её больше сегодня. Пятница, вечер, почта ждёт понедельника, ей делать тут нечего и…       Ей, едрён-батон, то ли из-за пятницы на месте не сидится, то ли просто шило застряло в роскошной заднице (хотя лучше бы там кое-что другое застряло, из набора Чиминовых игрушек, пожалуйста. Да, мама, я вырос ОЧЕНЬ плохим мальчиком и люблю вставлять в девушек не только свой член. Девушки тогда становятся просто пиздец какими прикольными). На ней, словно назло Чимину, только короткий сарафан, обнажённые ноги и край платья вровень с его столом. Шевельни чуть рукой и ладонь ляжет на атлас кожи, даже не задирая юбку. Блин, ну он же не железный!       И она, как всегда, не к нему сначала, а к аджосси Чхве в соседнюю клетушку. А значит — она сейчас опять развернётся к нему задницей, отвесит свой долбаный поклон, почти мелькнув трусами прямо ему в лицо, и у Чимина опять дёрнется рука залезть туда, в малюсенький просвет треугольника между бёдрами и ярким бельём с абстрактными то ли фруктами, то ли покемонами.       Не хочет он на это смотреть.       Не может.       Иначе трахнет прямо тут (хотя бы мысленно) и спустит (уже реально) прямо в штаны.       Точно не хочет смотреть, ему воображения выше крыши.       Он локоть ставит на стол, утыкается лбом в ладонь, крепко зажмурив глаза и отчаянно пытаясь свести мысленно цифры, проекты, графики. А вторую руку тянет по направлению к ней, чтобы она ровно в неё вложила порцию бумаг с недельной отчётностью, которой валяться в ящиках его стола до понедельника.       Дальше всё только ебучей случайностью назвать и можно. Она кланяется изо всех сил коллеге в соседней клетушке, тот мечется, собираясь лихорадочно домой и заставляя девчонку пятиться. И она не смотрит, куда — задницей вплывает прямо в его каморку. И натыкается на руку Чимина. Да только не отчётностью.       А ровно тем треугольником под короткой юбкой, куда пальцы Чимина влетают как родные.       Он ошалело поднимает глаза и смотрит на свою кисть под подолом короткого сарафанчика.       У него бархат кожи с обеих сторон ладони и отчётливо мокрый треугольник на ребре.       Его взвинчивает к пределу за сотые доли секунды, разгон неоновой трассировкой где-то на периферии зрения разгорается всё ярче — до вспышки от прикосновения всего лишь одним краем пальца к влажному хлопку нижнего белья с ярким принтом.       Он, с диковатым каким-то ощущением нереальности происходящего, вверх тянет взгляд, чтобы поймать в ответ такой же ошалелый. Ловит краем глаза почти бегом испаряющегося с рабочего места аджосси Чхве. И гулко сглатывает застрявшим в горле твёрдым комком нецензурщины, даже в мыслях не собираясь убирать руку.       Ладонь сжимается непроизвольно, цепко впиваясь во внутреннюю сторону девичьего бедра. А она, вывернув шею, со странным полувсхлипом медленно кидает его почту на стол.       Чиминовы вздёрнутые нервы от этого всхлипа и влажных зеленоватых глаз распидорашивает в хлам. Он ловит мелкие судорожные вдохи-выдохи на приоткрытых губах, ладонью чует, как её трусит, но руку ни хрена не убирает. И не планирует даже. Гладит.       Сначала верх-вниз, потому что ноги чуть раздвинуты — ровно настолько, что плоскость руки спокойно проходит, а затем вперёд-назад ребром ладони по скрытым тканью складкам, нагло надавливая, и ожидая каждую секунду услышать дикий, на всё отделение, визг.       У неё рот на глубоком выдохе открывается шире, скулы и уши семафорят так, что можно обжечься. Но она молчит!       Чимин еле себя поднимает на ноги, одновременно ватные и деревянные. Да ебись оно всё конём, нет у него больше сил терпеть! Его рука дёргает подол её юбки вниз, как в отчаянии перекрывая сама себе доступ. Но не сдаётся на этом — тянется вверх, очерчивает силуэтно талию и рёбра, и пальчики нагло зажимают сосок, по-снайперски точно находя его сквозь ткань белой офисной блузки и сколько-то там слоёв пуш-апа. Смотрит ей прямо в глаза, отчаянно пытаясь просигналить взглядом, как же его достала её неприступность, — и давится неозвученным пикаперским предложением.       У неё глаза с поволокой — вот именно с той самой, от его ладони под юбкой, а совсем даже не от возмущения. А от Чиминовых пальчиков, мнущих и тискающих сосок, веки вдруг схлопываются и мгновенная тень сладострастного кайфа искажает чёртов рот. А ещё (как о-очень надеется Чимин) от стояка в штанах, который к ней притирается так, что хер проигноришь почти каменную выпуклость. Чимин ещё и добавляет остроты, толкая её пахом, чтоб она задницей ткнулась в ребро перегородки. Чтоб оно ей впилось меж половинок! Может, хоть так поймёт, что ему тут приходится терпеть?       — Ксероксная, — у него не голос, а какой-то хриплый клёкот. Он размыкает губы в одном выдохе от её уха, и снова срывается бесконтрольно — цепляет зубами верх ушной раковины, жалея, что нельзя прикусить до хруста и пожевать. Еле отдирает ступни от пола, пальцы от соска и себя от мнущего лёгкие запаха ландышей, чтобы учапать враскорячку до клетушки с крупной офисной аппаратурой.       Что в плюс этой клетушке, так это стенки во весь рост: даже если в отдел залетят забывчивые коллеги или курьеры напоследок — фиг их увидят. И жирный плюс — узкая щель между стеной и здоровущей машиной — как раз втиснуться вдвоём, чтобы не было видно из прохода на случай коллег или курьеров. Чимин туда и заходит, воздевая глаза к разлинованному клеткой потолку и думая, что трахнет ксерокс, если она не придёт. Интересно, что скажет папа, если узнает (не дай боже!), что сын от отчаяния выебал копировальный аппарат особо крупных размеров?       Она заходит почти за ним.       Он в душе не ебёт, как так вышло, что она, в общем-то, сама к нему подошла — ну так-то она неприступная и холодная, и даже в его сторону глазами не вела, когда в лифте к нему задницей прижалась переполненном, а он не удержался, да потискал с надеждой, ну а вдруг соблазнится? Фыркнула тогда только. Заалела. Сбежала и строила из себя снежную королеву, вплоть до пять минут назад, пока сама чуть не насадилась на его ладонь. А сейчас протягивает ему презик, из его же стола вытащенный, и кажется, это единственная причина её задержки, во время которой Чимин чуть не волком был готов взвыть от обиды, что получить не может желаемое.       И вот она, приз.       Кислотный неон вывесок за окнами в её волосах размывается до софтовых бликов. Ложится отблесками на губы, и Чимин их даже целовать не хочет, потому что это сейчас кажется нарушением каких-то диких личных границ, до которых они ещё не дошли.       Зато дошли до другого.       Он даже не раздумывает, разворачивая к себе спиной и затаскивая в щель между ним и ксероксом. Коллеги — дебилы, говорят — плоскодонка, да ему до той груди дела нет. Есть чего уложить в ладони, да подавить меж пальцев соски, чуя, как твердеют и чтоб ей стоналось от этого — и хватит. Зато задница! Чимин, кажется, сейчас от одного только вида задранного подола кончит. И ему даже дурацкие принты-фруктики на трусах не помешают, потому что (спасибо, хосподи!), она именно такая здоровая, как он любит, чтоб помять, и пожамкать, и скользить по половинкам в кайф.       Тянет кистью по позвоночнику, думая надавить на лопатки, но плоскость узкой спины вниз уходит сама, прогибом обозначая податливое согласие. Чимину от этого шпарит самые кончики нервов, суетя пальцы в похотливой спешке убрать лишние тряпки, дать наконец-то доступ.       Он сдирает с неё слипы, спуская до колен — хотел бы ниже, чтобы по пути впиться зубами в миндальную мякоть ягодиц, да только чёртова каморка слишком мала, они вдвоём и так почти сплющены. Зато полапать их можно наконец-то всласть, раздвинуть, полюбоваться на гладко-персиковые дырки. И ладонями помять, и шлёпнуть, фокусируясь алчно, как она гнёт поясницу и оглядывается, блядски закусывая губу.       И наконец, сунуть в манящую горячую щель два пальца, чуя, как там туго и мокро. Парень ловит с собственным вдохом даже не звук — вибрацию тихого поскуливания, когда на пробу делает внутри ножницы, топя Мушу в предвкушении эйфории.       Течёт она здорово. Чимину бы хлопнуть себя по лбу — чё так терпели-то долго, два дебила, да только руки заняты и мыслей в голове вообще нет. Всё сметено похотью, зажатым под ним телом. А та в космосе всего от двух его пальцев, в вязкой жиже кайфа, сама толкается и кажется, скулит уже где-то на уровне ультразвука. А Чимин давит на поясницу больше, без жалости разрабатывая пальцами, потому что дальше жалеть не намерен тоже. Девчонка только охает совсем несдержанно, шипит тонко «блять» и тянется руками назад — подтянуть, прижать, чтоб впаяться друг в друга сильнее.       Херушки. Он сверху — его правила.       Он поспешно свободной рукой расстёгивает штаны, другой ввинчиваясь в мягкое до костяшек, цепляет случайно плотный комок нервов — и Мушу пружиной разгибается назад, почти двинув ему в подбородок затылком. А следом взлетает вверх крышка ксерокса, чуть не шибанув по стонущей девушке. Чимин реагирует раньше, роняя на себя, спиной опираясь на стенку. Он ей блузку на груди тянет в стороны (и плевать на пару отлетевших пуговиц!), лезет руками в бра, тянет соски, чтобы учуять, как её трусит: вот так за грудь на почти оргазм — почти болезненно, вырывая меж зубов её разъярённое шипение:       — Да вставь ты мне уже!       — Сама попросила, — нежничает Чимин прямо в ухо, обводя языком мочку. А потом на контрасте, прихватив совсем не бережно волосы на затылке, нагибает снова, распластывая по стеклу и раздвигая коленкой ноги. И, пока рвёт пластик упаковки и натягивает презик (ну потому что хер его знает, когда ещё подвернётся момент?) сообщает небрежно:       — Твоя вторая дырка на пробку прям напрашивается, — и налегает всей массой, чтобы дотянуться до уха и вот именно сейчас выдать, по его мнению, пиздец какой комплимент. — Тебе бы туда подошёл бриллиантик, — он голос специально старается сделать глубоким, низким, соблазняющим, но ему в ответ на тяжесть его тела выдают такой стон, что прошивает испариной от макушки до пяток.       — Чимин, пожалуйста-а-а-а!       Ох, да, блять. Всё по желанию леди.       Засаживает он сразу, не жалея, на всю длину. Дёргает бёдра, раздвигает задницу, ворочается, обустраиваясь. До поджимающихся на ногах пальцев осязает, как сладко натирают член упругие стенки, и гортанно выдыхает в потолок.       Пизззздец! Вот именно так, с протяжным «ззззз», когда веки тянет вниз похоть и гравитация, сплетясь в тугом клубке исполнившейся мечты, он и начинает возвратно-поступательные. Резво так, к слову, начинает, девчонку под ним мотает, выбивая хрипы из блядских губ и судорожные движения руками. А ещё Мушу цепляет кнопку «On» а потом «Repeat», и лазер добавляет линий к росчеркам неона, выкидывая из прорези офсеты размазанных по стеклу сосков.       Им мало. Им неудобно — штаны с трусами адски путаются в четырёх конечностях. Разметавшие волосы Мушу липнут к обоим, испарина мокро чмокает между телами, едва Чимина налегает ей на спину. Тут жарко и душно невмоготу, воздух в клетушке пылает от двух тел, а запах ландышей режет парню носовые пазухи, заставляя крепче стискивать на девушке пальцы. Она мечется, вдавливает в рот ладонь, чтобы не шуметь слишком сильно, потому что шанс быть застуканными у них всё ещё очень велик, но распутные стоны даже так сводят Чимина с ума.       Ему мало. Он даже амплитуду разогнать не может, мешает позади чёртова стенка. А ему охота так, чтоб член почти вылетал из тугой щели, хочется её так распять, чтобы видеть, как она его засасывает с похабным хлюпаньем, и смазка чтоб блестела — ага, да хотя бы вот этим, неоновым. Так ещё и чёртова крышка ксерокса падает прямо на неё — хорошо, лёгкая, Мушу, кажется, и не заметила в подплывающем оргазме. Так что из ксерокса торчит девичья задница, которую Чимин с удовольствием оприходывает, да валятся бесконечные негативы с её сиськами во весь лист.       Он без понятия, был ли у неё оргазм или нет, но кажется — да: поначалу ксерокс выбрасывал размытые от её метаний офсеты, зато последние пять листов хоть на стенку вешай в раздел эротического искусства. Чимину, правда, не до её идеальных чёрно-белых копий сосков — он дотрахивает невменяемое от кайфа тело, рыча и ловя оргазм в одиночку.       Это чистый, вселенский, безбрежный экстаз после такого долгого ожидания, и Чимин не уверен, что у него ещё будет хоть раз в жизни такой же.       Он обессиленно дёргает клятую крышку ксерокса снова вверх и почти падает на Мушу. Где-то на краю белого шума в башке маячком светит мысль лишь о минуте такого блаженного состояния — а потом поднять себя на ноги и позаботиться о девушке. Но у него целая минута и он обвивает руками её голову, плечи — что попалось. Высовывает нос из массы тёмных волос — и полной грудью вдыхает горьковатый ландыш.       — Бо-оже… — выдыхают где-то под ним, даже не пытаясь пока шевелиться.       — Я Чимин вообще-то, — улыбается парень, потому что нотки растерянного, расслабленного и абсолютно довольного голоса льются в уши божественным нектаром. Он поднимается, тянет за талию девушку к себе, попутно стараясь убрать её волосы, перекинуть набок. Он вроде как даже помогает, нелепо маша рукой и чуть не задевая Чиминов нос. Её даже к себе не развернуть к себе в этом узеньком закутке, а парню очень-очень надо с ней поговорить.       Она опирается на него так расслабленно и доверчиво, что он решается вывалить всё сразу — нет, ну а когда ещё-то?       — Хочу минет.       — Что?       — Хочу минет. А ещё без презика хочу. Но минет всё-таки больше. Очень сильно хочу, мне твои губы снятся уже! И вылизать тебя тоже хочу, разложить так, чтобы видеть, как тебя от меня раскатает по простыне… — Чимин шепчет быстро, частит, изо всех сил впиваясь руками в бока и талию Мушу, и старается не отпускать взглядом её затылок, потому что вдруг, чёрт, она сейчас, получив всё, что хотела, попросту сбежит?       Она и так вся розовая, а тут розовый густо наливается багрянцем, а ладошки в смущении прилипают ко рту.       — Боже…       — Да Чимин я! — он порывисто обнимает как можно крепче, не сдерживаясь, прихватывает губами ухо, скользит по нему, заново вызывая на миндальную кожу мурашки. — Так может, придумаем что-нибудь? Да, и насчёт пробки….       Ему кажется, у неё сейчас апоплексический удар случится — такая она красная. А затем Мушу вдруг разворачивается к нему (и как только умудрилась!), прячет лицо ему в плечо и глухо бормочет оттуда.       — У меня нет пробки… но пара игрушек дома завалялось… к тебе или ко мне?