#include <iostream>

Алкоголь, которого и было-то ничтожно мало, отпускает быстро. Заснуть не получается. Извиняться перед Олегом тоже уже поздно. Он перекидывает на карточку мелочь с двух старых электронных кошельков и тащится в магазин. Идея напиться ещё раз – в этот раз уже радикально – отметается сразу. У него куча просроченной работы и зачет по статистике в субботу. К нему Сережа не то что не готовился, а счастливо продолбал две последние пары, и не имеет ни малейшего представления, что его там ожидает. Заварная лапша в пластиковом стаканчике и сигареты. Максимально убогий набор выживальщика. Хуже, кажется, ещё не приходилось. Даже в детском доме кормили относительно регулярно, хоть и паршиво. А после... Олег готовил. Что-то находил в этом, пробовал делать разные замысловатые штуки. Получалось не всегда, но Сережа старался не критиковать и не соваться под руку, определив это как некий аналог своих отношений с картинами. Очень личное. – Чисто как в анекдоте, – задумчиво озвучивает парень за кассой, с интересом глядя на Сережу. На Сережу и его непрошедший платеж. – Тогда только сигареты, – сквозь зубы цедит Сережа. Хочется поспешно выбежать на улицу и сдохнуть там от стыда, но сигареты действительно нужны. У него и без того трясутся руки, и в голове ни одной внятно оформленной мысли. Очередь смотрит на него как на идиота. – Да забирай уже. Забирай, сказал тебе, – парень-кассир беззлобно отмахивается от его попытки второй раз приложить карту. – Пацан, задерживаешь всех реально. Уноси, пока отпускают. Сережа уже всерьез дрожащими руками сгребает свои покупки, пытается засунуть по карманам, не выронив при этом ещё и бесполезную карточку. Закономерно ничего не получается. – Не будь сукой, Вера Васильевна, это называется клиент-ориенти-ро-ван-ность... – продолжает раздаваться за его спиной ровный голос без малейшей толики раздражения. Сережа торопливо соскакивает с крыльца с ощущением, что что-то украл и должен поспешно спрятаться за углом. Но не украл же. Содрать с сигаретной пачки пластик, а затем ещё фольгу – задача почти непосильная. Промокшие кроссовки моментально заново леденеют, стоит только покинуть помещение. Ладно. Лишь бы не отсыревшая зажигалка. Он лихорадочно щелкает несколько раз, ощущая, как противно пощипывает в носу от подкатывающих слез, но на десятой попытке огонек всё-таки загорается. И что? Мы будем стоять тут под дождем, пока не заполучим долгожданное воспаление легких? Внутренний голос сегодня тоже недоволен Сережей, впрочем, этим он больше не может выгодно выделиться среди остальных. Кто-то незнакомый тычком локтя грубо отодвигает Сережу с дороги в самую лужу. ★ Близость Кирилла ощущается странно. Сережа не помнит, чтобы когда-то раньше стоял к нему так близко, поэтому – это новый человек в личном пространстве, и он должен быть всесторонне изучен. И, скорее всего, изгнан обратно вовне. Кирилл, впрочем, не подозревает о его терзаниях, уверенно волоча Сережу за рукав следом за собой. Почему-то он выбирает именно рукав, не хватает за запястье, не обнимает панибратски за плечи, и этот жест играющего шестилетки несколько примиряет Сережу с происходящим. Они приходят в курилку. Сережа сразу же по привычке усаживается на подоконник, болтая ногами, и долбая задниками кроссовок по холодной батарее. Кирилл услужливо протягивает ему сигарету, а следом и зажигалку. – В чем суть вопроса? – Сережа начинает откровенно нервничать. Конечно, он видел Кирилла с девушкой, и уже перестал ждать от него такого подвоха. Но крышу у них у всех срывает вечно очень неожиданно. – У меня сегодня тусовка. Хочешь придти? Сережа едва удерживается, чтоб не закашляться, но в итоге титаническим усилием берёт себя в руки. – Пока не знаю. Но, возможно, ты меня убедишь. – Знаешь историю про парня, которого вышвырнули из универа? За порнуху? – Угу, – сухо подтверждает Сережа, глубоко затягиваясь. – Слышал мельком. – Ну вот... Мой батюшка пиздит, что после него тут весь универ на ушах. И такое типа... Внутренняя проверка вообще всего. – Тебе-то это каким боком? – Кирилл не пытается к нему прикасаться, и Сережа успокоенно упирается локтями в колени, склонившись к нему. – Он говорит, что сейчас стремно платить за мои экзамены – можно спалиться. Поэтому сказал найти кого-нибудь, кто реально сделает все работы. Как бы вместо меня, а я их сдам, и все будет легально. Чисто, как колумбийская наркота. Скептически дрогнувшая Сережина бровь, вероятно, достаточно хорошо спускает на грешную землю. – У меня есть деньги, я буду тебе платить. Любую сумму. Отец сказал, что не будет совать взятку, но деньги-то у него все равно есть. Я просто заплачу их тебе. Ну и ещё... Что сам захочешь? Чужую сигарету Сережа дотягивает до самого фильтра, переживая как никогда острое ощущение полнейшего отсутствия налички. Даже на сигареты. – Это точно всë, Кирилл? Никаких дополнительных условий? Кирилл хлопает на него светлыми ресницами с выражением беспросветно глупого непонимания. Вызывает этим почти умиление. – Да как скажешь, Серега, хочешь, деньги вперёд? А что ещё надо? – Деньги вперёд, – соглашается Сережа. Может быть, бог иногда существует и для таких, как он. ★ После оплаты проездного и убогого обеда, состоящего из салата и кофе, у него, как назло, остаются только неразменянные тысячные и железная мелочь. Мелочь выглядит воплощением пассивной агрессии, но её можно молча вручить, не дожидаясь сдачи, и свалить. Тот самый парень оказывается за той же кассой. – Чего? – он озадаченно поднимает взгляд на Сережу. – А, это ты. "Это ты" обычно равносильно выражению "тот рыжий". Сережа неприязненно морщит нос. – Я тебе должен, – ссыпать монетки на прилавок – совсем хамство. Поэтому Сережа хмуро протягивает сжатый кулак. Парень подставляет ладони, а потом, даже не пересчитав, ссыпает монетки в кассу. – А они со мной даже спорили, что ты не вернешься. Сережа пожимает плечами. Он поступил честно – на остальное ему уже наплевать. Не то чтоб этот поступок мог исправить его уже явно испорченную карму, но хотя бы одного человека, хорошо к нему отнесшегося, он должен был не разочаровать. – Погоди, куда такой быстрый, – ему не позволяют красиво и тихо свалить, нагло удержав за капюшон. – Подожди пять минут, ладно? Парень исчезает где-то в подсобке под откровенно нецензурные комментарии коллеги, вынужденной усесться за кассу. Сережа делает несколько шагов в сторону, забиваясь в угол, чтобы в очередной раз не бесить человеческую очередь – извивающегося между витрин червяка. Чего и зачем ждет – Сережа не представляет. Но слабое любопытство, замешанное на усталости, бессоннице и недоедании, говорит, что стоять в теплом помещении, подпирая стену, гораздо уютнее, чем идти домой. Новые, сухие и не рваные, кроссовки Сережа все равно так и не успел купить. – Паша, – неожиданно объявляет вернувшийся парень. – Что? – выпадает из прострации Сережа. – Я – Паша. Павел, – он карикатурно тычет пальцем себе в грудь, в геометрический шерстяной свитер под распахнутой кожанкой. – А ты? Если не представишься, то будешь Рыжим, но тебя же это, наверняка, дико выбесит? – Сергей, – противостоять этому словесному потоку невозможно, и Сережа решает даже не пытаться. – Серега, это отлично, – непонятно чему радуется собеседник, вытесняя его на улицу. – К тебе или ко мне, Сереж? До меня две станции подземкой. От этого предложения из дешевых порно-романов Сережа на секунду давится воздухом, и наконец скидывает со своего предплечья чужую руку. – В смысле? Что... Что если я не хочу? – Чего именно не хочешь – пиво или пиццу? – Паша приподнимает пакет, принесенный из подсобки, и демонстрирует ему. Там что-то показательно гремит. – Пиво или пицца? Я похож на малолетку, ведущегося на конфеты? – А я похож на сексуального маньяка, поджидающего своих жертв на кассе в "Магните"? Логика всегда была самой сильной стороной Сережи. Но она же и слабостью. В сказанном действительно есть здравое зерно. – Ко мне, – соглашается Сережа. – Но я-то не говорил, что я не маньяк-психопат. ★ Честно говоря, он просто забывает про Матвея. Вычеркивает его из сознания жирной чертой, как нечто, раз и навсегда потерявшее занимательность. Поэтому тень, резко отделившаяся от дверного проема и стремительно приближающаяся вызывает у него приступ бесполезной паники. – Я тебя, суку... – успевает выговорить Матвей. Сережа шарахается от него, ударившись плечом о стену. – Выебу так, что ты... – вдохновенная речь прерывается тычком в лицо. Паша, оказавшись на голову ниже, все равно легко встряхивает Матвея за шиворот, прикладывает об стену, и отталкивает в сторону лестницы. Сережа протискивается мимо них, с трудом нащупывая в кармане ключи. – Что, теперь ты эту мразь тра... Договорить сегодня хоть одну свою реплику Матвею явно не суждено, хотя он ещё пытается что-то пробулькать, скатившись с лестницы и зажимая разбитый нос. Паша начинает неторопливо спускаться к нему – и он, покачнувшись, торопится скрыться в нижнем лестничном пролете. – Догонять? – неуверенно уточняет Паша. – Не надо, – кое-как выговаривает Сережа. Что делать с пойманным Матвеем – он не придумает даже под дулом пистолета. Паша пожимает плечами и поднимается по лестнице обратно, по дороге прихватив брошенный пакет. – Что это у тебя? Карандаш? – И что, карандаши уже успели объявить нелегальными в этой стране, и мне об этом не сообщили? ★ Он сворачивается на диване клубком, наблюдая за движением чужих лопаток, и ощущая себя большим сонным котом. Паша не похож на Олега комплекцией, но ожидаемо подкатившая температура размывает сознание, и Сережа сосредотачивается просто на человеческой фигуре. Человек не трахает ему мозги разговорами, для разнообразия не пытается трахнуть и его самого тоже, и неторопливо готовит пиццу, нарезая на готовое тесто дополнительную начинку. – У тебя есть аспирин? Если бы я знал, то брал бы коньяк, а не холодное пиво. Сережа абсолютно не представляет, есть ли у него аспирин. Ему и так очень хорошо. Ничего не болит. – Ты очень странный псих, – объявляет он итог своих получасовых размышлений. – Заботливый. Второй раз в жизни такого вижу. – Зато я на таких, как ты, смотрю каждый день, – остужают его энтузиазм. – За что тот парень собирался тебя избить? – Из-за меня его выгнали из универа. Лопатки заинтересованно замирают, но не сменяются лицом. Сережа на секунду закрывает глаза, попытавшись натянуть на плечи одеяло. – Нет-нет-нет, не спать, пока не поел, – его осторожно встряхивают и ставят рядом тарелку – прямо на диван. – Что он тебе сделал? – Оскорбил мои эстетические чувства? – как вариант предлагает Сережа. Говорить об этом откровенно не хочется, но затем появляется мысль проверить чужую реакцию. Он просыпается окончательно и садится. Даже подтягивает к себе тарелку. – Он... решил, что может безнаказанно называть меня своей девочкой. Паша как-то насмешливо фыркает. Это вызывает раздражение. – Что? – переспрашивает Сережа, заталкивая в рот кусок пиццы. – Слушай, ну если честно, как девочка ты не очень. Чего стоят только круги под глазами? Ты вообще хоть иногда спишь? Приличная девочка в таком виде на людях бы не появилась, у них есть там всякие, знаешь, патчи и прочее... – А ты в этом охереть разбираешься. – Я же работаю в магазине, парень, я в чем только не разбираюсь. Тарелку у Сережи отбирают, вручив взамен чашку чая. Разговор ставит его в тупик. Вроде бы, он должен был происходить на агрессивных тонах, но Паша так легко обесценивает его душевные терзания, и внезапно от этого становится даже легче. Перехватив чашку одной рукой, другой он стягивает резинку с куцего мокрого хвостика. – А если вот так?.. – Все равно не прокатит. Девчонка из тебя никакая, смирись. Зато парень довольно симпатичный. Резинка предательски лопается, нервно растянутая на пальцах. ★ – Вообще я должен был вернуться к сентябрю и опоздать буквально на пару дней, но потом мы застряли в Дхарави и ввязались в здоровенную волонтерскую кампанию по вывозу мусора из жилых районов. И я продолбался надолго, а потом решил взять академ и сдать диплом в следующем году. – Надолго? Но сейчас ещё только начало октября, ты не так уж много пропустил. – А кто тебе сказал, что это было этим летом, – откровенно смеется то ли над собой, то ли над ним Паша. – И что ты будешь делать, когда закончишь? – Сережа мучительно пытается уложить в голове грязные районы Индии и радостных волонтеров, которые тащатся туда разгребать мусор в ущерб собственной учебе. Не укладывается. – Помогать людям, – неожиданно серьезно заверяет Паша. – С чего ты взял, что люди вообще хотят, чтобы им помогли? – А, ну если так, то верни обратно пиццу, и сделай себе новую сам! Пиццу Сережа успевает подхватить и противник отбирает у него только пустую тарелку. – Мне всегда казалось, что "помогать людям" это такое прикрытие для психов, – он выковыривает из сыра пластик огурца, рассматривает на просвет, и, не обнаружив ничего предосудительного, отправляет в рот. – Ну вроде как... Заведующей нашего детдома просто нравилось всеми управлять. Преподам нравилось, что на нас можно орать, и никто взрослый не придет заступиться. Ментам и охране в магазине нравилось, что можно гнаться за тобой как псина, а потом встряхивать, словно пойманную белку. Но уборка мусора не умещается в мой шаблон. Какой профит для самомнения в уборке чужого мусора? Чувствуешь себя типа Мессией? – Чувствуешь, что стоишь по колено в каком-то дерьме, если честно, – лишенный пиццы, Паша без особого разочарования закуривает и стряхивает пепел в опустевшую тарелку. – Ты просто мизантроп и не видишь удовольствия в общении с людьми. Неужели никогда не мечтал сделать что-то для других? – Ни единой капли удовольствия, – охотно заверяет Сережа. – Ну, допустим, раньше мечтал, что заработаю кучу денег и помогу с ремонтом детского дома. Как видишь, пока мне не хватает для этого самой мелочи. – Иронично... Ладно. Я думаю, что для начала поработаю немного волонтером со стариками. Ну знаешь, таскать им пакеты с продуктами из магазина, у нас на потоке три парня на двадцать девчонок, я совершенно не понимаю, кто вообще в этой стране таскает пакеты. – И всë? А потом? – Что? Думаешь, что у меня нет никаких амбиций? Ошибаешься, у меня огромная, здоровенная амбиция, я собираюсь сделать лучше всю эту маленькую гребанную планетку. – И почему решил начать с меня? – отчаявшись уложить в голове чужую точку зрения, Сережа решает вернуться к собственным экзистенциальным страданиям. – Не именно с тебя. С любого из, ты просто подвернулся. Вас хорошо видно среди остальной толпы, особенно если годика два послушаешь факультатив по психологии. – Нас? Нищебродов, которым можно безбоязненно одолжить денег? Больше всего в этот момент Сережа боится, что ему ответят "психопатов". И наконец откроется, что его тайные намерения, тупое это желание всадить карандаш кому-нибудь в глотку, видно окружающим как на ладони. Но Паша только берёт его за запястье, заставляя посмотреть на собственные, Сережины же, совершенно изуродованные обгрызенные ногти. Требуется целенаправленное усилие, чтоб разжать зубы и перестать обдирать тонкую корочку с начавшей заживать нижней губы. Облегчение быстро сменяется острой неловкостью. Вызывать жалость Сереже хотелось бы меньше всего. – Это не то, что ты вообразил. И я не режу руки в ванной по вечерам. – Угу, ты просто ничего не ешь и таскаешься под дождем в промокшей куртке. Каждый иногда так делает. – Знаешь, некоторым людям вообще не идет сарказм. Ты один из них. – Угу, – в очередной раз одинаково реагирует на него Паша, даже виду не подает, что его что-то могло задеть. – Секс бесплатный, сеанс психотерапии сегодня по акции – за пачку сигарет. Выбирай, что тебе актуальнее. Самое интересное в реальной жизни то, что ты всегда можешь выйти за рамки алгоритма. Все-таки заново разодрав губу в задумчивости и пытаясь слизать выступившую каплю крови, Сережа наконец произносит: – Ты умеешь готовить? ★ – Он когда-нибудь говорил это вслух? Что воспринимает тебя так? Говорил ли ему что-нибудь Волков. Почти ничего, кроме того, что купил продукты, прибрался в Сережиных книгах, нашел новое кино, которое уже выбросили на торрент. Фазу называния своего статуса и статуса своих отношений они благополучно проскочили мимо. Он "Сережа", когда Олег накосячил. "Серый", когда тот в задумчивости и не настроен на нежности. "Разумовский", когда какое-то дерьмо начинает творить уже сам Сережа, и хочется, но нельзя отвесить ему подзатыльник. Никаких других слов не было и нет. – Нет, – приходится признать Сереже. – Он никогда такого не говорил. – Значит, думал? Смотрел на тебя как-то так, что ты почувствовал... что тебя не ценят? Что думал о нём Олег. Влезть в чужую голову и увидеть чужой ход мыслей, даже просто предметно, не семантически, не получается никогда. Но Олег – с его преданно-собачьим взглядом, с его толстовками, хмуро натягиваемыми на несопротивляющегося, млеющего от восторга, Сережу, с дурацкими поцелуями в нос, от которых Сережа всегда отчаянно отмахивается, но не всерьез, потому что обожает... Обожает. Он не может думать что-то плохое. Он был рядом год за годом, иногда глупый, непонимающий, раздраженный, бесящий до полной потери адеквата. Но всегда Сереже хотелось, чтобы он оставался. Всегда. – Нет, – признает он. – Он никогда не смотрел на меня... так. И могу поклясться, что никогда не думал. Иногда мне казалось, что он вообще существует только ради меня. Это прозвучит довольно гадко и эгоистично. Но я даже проверял. Не ходи туда и останься со мной, не делай то, не делай это... И он не делал. Как будто я – важнее всего остального, и остальным он готов пожертвовать ради меня. Знаешь, как будто у меня долгое время не было ничего своего, даже возможности выбрать обложку альбома для рисования или цвет футболки. А потом появился Олег. Не футболка, не альбом, не собака – хотя как мы все мечтали о собственной собаке – это отдельная драма. Целый живой человек, принадлежащий только мне. – И ты отыгрался на нём вдоволь, мелкий ты наш манипулятор, – Паша вынимает у него из руки забытую и выгоревшую до фильтра сигарету и аккуратно тушит. В его голосе ни капли осуждения, только легкая насмешка. – Я не отыгрывался. Я никогда не хотел сделать ему плохо. И я не манипу... Ладно, возможно, немного. – Ну? И что умудрилось сломаться потом? Секс был нежным. Абсолютно всегда нежным. Черт его знает, откуда Олег черпал столько самообладания, но Сережу ни разу не вбивали в стену, не кидали на кровать, короче, не выполняли всех вот этих акробатических кульбитов, которыми обычно обозначается безумная страсть. Обычно Олег просто мучительно долго раздевал его. Забираясь ладонями под ткань, прикасаясь, выглаживая, но не помогая избавиться от одежды. В этом было очень много от детдомовской привычки быть готовыми, что в дверь в очередной раз вломится кто-то посторонний. Но ещё в этом было что-то от распаковывания подарка, когда бесконечно шуршишь хрусткой оберткой, оттягивая удовольствие и не добираясь до самой сути. По крайней мере, восхищенный взгляд Олега давал понять, что это ощущается именно так. Для Сережи секс уложился в одно емкое слово "отдаваться", от которого сводило скулы, если попытаться произнести его вслух. Но более точного выражения он так и не нашёл в своей памяти. Олег нашел в нём что-то, чего не видел никто. Чего не видел сам Сережа. И оказалось так легко отдать ему себя – словно старую надоевшую игрушку, неожиданно вызвавшую у другого восхищение. Это Сережа. Забирай, если понравится. Сам себе он давно уже не особенно нужен. Непроходящее восхищение. Потому что Олег продолжал возиться с ним, натягивать на него свитера, держать за руку, заваривать чай, с мрачным лицом допрашивать, где Сережа успел посадить очередной синяк. Без понятия – где. Какая разница. Так и не научившись воспринимать себя как ценность, было почти пугающе наблюдать со стороны, как Олег старается окружить его заботой. Сереже нечем было на это ответить. Нечего дать взамен. Поэтому – секс. В любом виде, когда угодно, почему бы нет, если Олег не делает ему больно. Поэтому – выпитый до дна стакан чая с неощутимым незапоминающимся вкусом. Почему нет, если после этого Олег перестанет беспокоиться. Поэтому – забитая под завязку аптечка и Олег, сосредоточенно промывающий перекисью порез на его пальце, и целые тонны пластыря. Сереже не больно. Сережа – наблюдатель, сидящий в кинозале в полном одиночестве, и ожидающий финала трагикомедии. В конце Олег должен наиграться с тем, что называется Сережей. Когда ему осточертеет клеить пластырь, повязывать шарфы и выслушивать лекции про Рембрандта в художественном пересказе... Клац. Обрыв пленки. Тебе семь, родителей больше нет и никогда не будет. И ты не значишь ничего. Для всех этих людей, заполняющих бумаги и прикасающихся к тебе руками, ты не значишь ничего. У тебя нет даже имени. – А потом он сваливает на два года, и ты не знаешь, где в доме хранится аптечка, – заканчивает за него Паша, моментально выбивая из густого киселя воспоминания. – И это нормально?.. Ведь он не обязан быть функцией от меня? Если мне захотелось низвести себя до пластикового кубка за победу в школьной олимпиаде, и вручить ему... Чем здесь виноват он? – Тогда почему ты так на него зол? Правильного ответа на вопрос не существует. У Сережи есть сотни ответов, но все они несправедливы по отношению к Олегу, к его Олегу, единственному, кто никогда не пытался причинить ему вред. Паша шумно вздыхает, оставляя импровизированную пепельницу на пол. В ожидании Олега Сережа проветрил бы, чтоб тот не ворчал о насквозь провонявшей дымом квартире. Но Олега нет, и можно не делать ничего. – Что тебе нравится? – Паша оборачивается к нему, окидывая изучающим взглядом. – Нет. Не ему. Не Олегу. И не тому парню, который ждал под дверью. И не то – чего, по твоим предположениям, ожидаю от тебя я. Что нравится тебе самому? Быстро или медленно? Сверху или снизу? Какого цвета свитер? С молоком или с сахаром? С ментолом или без? Пытаться наживую выдрать у себя ноготь – занятие более чем деструктивное, но Сережа старательно сосредоточивается на нём на долгие пару минут. – Я не имею ни малейшего понятия. – Тогда просто начинай пробовать. ★ В пять утра трамваи начинают свой ежедневный пробег. – Это дерьмо тут – каждое утро? – Паша поднимает голову от внезапно завибрировавшей подушки. – Угу, с промежутком семь минут и сорок секунд. После десяти – реже. Сережа пронзительно зевает, заворачивается в одеяло и засыпает снова. ★ "Ты не обязан об этом ему рассказывать. Будет совсем дерьмово – позвони". Записка заканчивается аккуратно выведенным телефонным номером. Сережа крепит её на холодильник. Но внезапно чувствует себя неуютно, словно Олег вот-вот может вернуться и увидеть провокационное первое предложение. Не может. Но бумажка все равно отправляется в карман джинсов. Он набирает совсем другой номер – тоже ещё новый и незнакомый. – Кирилл, ну чего там с твоим зачетом? Скинь мне пароль от кабинета, я сам загружу. ★ – Я думаю научить Марго принимать телефонные звонки, но пока не понимаю, как интегрировать её в систему смартфона, чтобы это было достаточно легальным софтом. Они болтают рекордно долго, уже не меньше десяти минут, и Сережа отчаянно заполняет пустоту какой-то глупой болтовней, потому что ощущает, что стоит ему заткнуться, как Олег решится сказать то, ради чего позвонил. – Сереж, – он всё-таки собирается с силами прервать. – Послушай минуту, это вроде как важно. – Я слушаю. – Я решил подписать контракт. Клац. Обрыв пленки. – Если ты решил свалить от меня, то мог сделать это гораздо изящнее, Волков. Он едва выдавливает из себя слова, ощущая, как холодеют кончики пальцев, держащих телефон. – Свалить? Что ты несешь, Сереж? Я просто заработаю немного денег. И приеду. А у тебя есть время спокойно доучиться и все обдумать. Не скатиться в некрасивую истерику требует от него изрядного усилия. – Что обдумать, Олег? Я все прекрасно обдумал. Забудь про это дерьмо, и возвращайся обратно. Я запущу стартап, у нас будут деньги. Волков делает обнадеживающую паузу, подбирая слова, и на секунду Сереже кажется, что все еще удастся спасти. – И кем я буду для тебя, Сереж? – его голос звучит неожиданно мягко и убежденно. – Домашней собачкой? Охранником? Пока ты будешь продвигаться и куда-то расти. Роман с секьюрити – не твой уровень, Разумовский. До жалобного пластикового хруста сжимая в ладони телефона, Сережа ощущает, что его уровень лежит где-то на дне Тихого океана. Глубже, чем Марианская впадина. ★ Инстинкт самосохранения – это биологический конструкт, направленный на обеспечение выживания вида. Бесполезный – в условиях, где виду давно уже ничего не угрожает. Парализующий волевое усилие – гораздо более обдуманное и логичное. И логичное? Умоляю тебя. Быть истеричкой, мерзнущей на краю крыши – это то, к чему нас успешно привела твоя логика? Существование – симуляция. Система сигналов, преломляющихся в мозгу до состояния, достаточного приемлемого для восприятия. Прикосновение и тепло – это Олег. Это Олег, который свалил и бросил нас, чтобы раз в неделю развлекать сказочками о том, как скоро вернется. Прекратить все это достаточно просто. Не наполненное никаким смыслом, кроме тупого ожидания, существование становится... Никогда. Ты никогда не сможешь разрушить то, что я делаю. То, что я планирую сделать. Олег сможет переварить это как-нибудь. Он уже выбрал расстаться, захлопнул дверь. На два года, на четыре, навсегда – какая в сущности разница, если... Ты. Маленькая безвольная шлюха. Все, что можно было тебе доверить – это не втянуть нас в очердное дерьмо, но даже здесь ты... О Л Е Г. ★ – Чего ты так долго не отвечал, – флегматично упрекает в трубке голос Кирилла. – Выходил проветрить голову и забыл телефон. – Ясно... Я подогнал тебе спонсора для того проекта, как ты и просил. Можем встретиться завтра вечером? – Угу, – кончик языка нащупывает уголок стекла, застрявшего в ладони, но вытащить его без участия второй руки не получается. – Завтра вечером просто отлично. Я перезвоню, сейчас заняты руки. Кирилл что-то согласно хмыкает и кладет трубку. Кровь ощущается во рту вязкой и кислой, как будто он не пил ничего с самого утра. Аптечка в ящике стола, Сереж. Всегда была в ящике стола.