Край вечных снов.

      Генрих уже успел уйти с пляжа, посетить в правом верхнем коридоре две комнаты (одну — для наблюдениями за выдуманными звездами, другую — для рисования), написать несколько заметок и стихов в свой дневник, но странное ощущение пустоты в оболочке не исчезало. «Может это просто безобидное последствие длительной жизни души вне своего тела? Не знаю, но пока это чувство мне не мешает. В самом деле, не могу же я умереть во второй раз!» — решил юноша, потом лег и погрузился в некий аналог сна.       На утро (если можно так сказать, часы в этом месте не работали) ощущение не прошло. Более того, оно стало больше. Генриху стало не по себе. В тревоге он стал проверять свою оболочку. Дыр не было. — Да что же это такое? — прошептал он, — Нужно просто не думать об этом.       Юноша сегодня решил одеть синий пиджак и черные брюки и погулять по горам. Спальня, из которой он вышел находилась между двумя лестницами на второй этаж, как раз напротив кабинета. В ней был высокий потолок и большая кровать с балдахином на деревянной конструкции. Сегодня хозяин не стал заправлять белое постельное белье, ему было как-то не до этого. Он хотел поскорее пойти в левый коридор (относительно кабинета) и зайти в нужную дверь.       Шумел прохладный ветер, под ногами гремели камушки, в красных глазах отражались белые заснеженные горные пики, а над головой плыли серые тучи. Пустота внутри не проходила. Она не давала ему покоя. Генрих материализовал резную деревянную скамейки и сел на неё, потом протянул руку во внутренний карман и достал маленькую записную книжку и черную вечнопишущую перьевую ручку. Но писать ничего не хотелось, просто стал рассматривать золотистые узоры на своих вещах. Затем он устало откинулся на спину скамейки. «Я не хочу умирать. Только не снова! Когда я заболел, то до последнего надеялся на выздоровление. Это дурацкое тело сломало мне все планы. Но та жизнь была намного проще и понятнее. Природу же этого места я до сих не могу понять. Как лечить это ощущение?» — думал юноша. Он еще немного посидел, посмотрел на горные пейзажи и ушел.       Хозяин лежал в апатии, гневе и страхе, в непонимании уставившись в деревянный навес своей кровати. Прошло уже относительно два дня. Ощущение пустоты распространилось на все тело, а в груди стало немного побаливать. Генрих понимал, что дальше будет только хуже. Ему нужно было срочно что-то делать, но что именно — он понятия не имел. Юноша бродил по коридорам своего дома, тщательно перебирая в голове идеи, как избавиться от этой необычной болезни: «Обычных лекарств здесь нет, и они все равно не помогут. В этом месте все зависит от моего разума. Я уже пробовал просто не обращать на это внимание. Это не помогает! К тому же сейчас это невозможно. Если все здесь материализуется по моему желанию, то я могу просто подумать о своем выздоровлении. Пусть это ощущение пройдет!» Внезапно грудь пронзила вспышка сильной боли, словно его оболочка взорвалась. Генрих упал на руки, тело пробила дрожь. В панике хозяин стал проверять свои руки, ноги, туловище. Ничего. Но прежнее чувство не ушло. Этой сценой пустота как будто заявила о своих правах на душу этого человека. Напомнила, что именно она хозяйка этого дома, этого края. Всю эту роскошь после смерти он получил благодаря ей, и от неё нельзя отмахнуться, как от какой-то безделушки. Пустота что-то хотела от Генриха, но он не понимал, что же. Сейчас ему было по-настоящему страшно. Он очень испугался. Впервые за все время своего разумного существования он признал, что ему страшно. Юноша вскочил и заперся в своем кабинете, затем схватил отцовский револьвер и сел в кресло, стоявшее перед столом.       Мысли как будто прояснились и от этого стали еще мучительнее. Его идеальный, безоблачный мир рухнул. Только он обрадовался полной свободе от общественной системы, от биологических потребностей, от государственных обязанностей, как реальность со всей силы ударила его по голове. Он стал рабом неведомой силы, которую, возможно, он никогда не победит. В жизни от него хоть что-то зависило. Где вся та малая крупица свободы и власти? Она там же, где сейчас лежит его физическое тело. В дубовом гробу, поедаемое насекомымыми и червями. И все это из-за простого воспаления легких, а ведь никто бы из окружения не назвал его болезненным или хилым. Иногда он шутил (Генрих считал смешными только свои шутки), что готов продать душу ради покоя и роскоши. Неужели у вселенной нет чувства юмора? В жестокости она ему не уступает. — Но с меня уже хватит этой пустоты. Я недавал своего письменного согласия на продажу своей жизни! — воскрикнул юноша, за что был тут же наказан усилением боли. Он тут же сжался в свое кресло и схватился за грудь, уранив взятый до этого отцовский револьвер, -Прекрати! Прекрати! Верни меня в мой мир! Боль усилилась. — Ты мучаешь меня совершенно бесмысленно! Покажи, что ты от меня хочешь, я все сделаю, только остановись!       Вдруг боль исчезла. В уши ударил звук падующей воды. Генрих обернулся. Вместо зеркала появился водопад. Юноша неуверенно поднялся с кресла и направился к необычному порталу. Сначала он коснулся воды кончиком черной туфли. Ничего, она даже не промокла. Немного поколебавшись он решил: «Хоть я и не люблю рисковать, но здесь моего мнения никто не спрашивает. У меня нет выбора!» Парень вошел под зеркальный водопад.